Продолжение поста «Поднятие рождаемости в России»⁠⁠16

Пульс колотит в висках, зрачки — два выжженных блюдца, в которых пляшет неоновый отсвет вечной столичной ночи. Они снова собрали консилиум. Сияющие, как надгробные плиты, лица, отполированные десятилетиями безнаказанности, склонились над графиками. Графики пикируют в бездну, в демографическую яму, в черную дыру, куда утекает будущее. И эти гладкие, ухоженные умы, эти вечные менеджеры Апокалипсиса, снова задают свой ритуальный вопрос: «Почему?»

Они тычут в нас морковкой на палочке. Вот тебе льготная ипотека — бетонная клетка с видом на такую же клетку. Вот тебе пособие — тридцать сребреников, чтобы ты купил памперсы и заткнул ими рот своему кричащему отпрыску. Они думают, что жизнь — это бухгалтерская ведомость, где нужно просто свести дебет с кредитом. Что новая человеческая душа — это инвестиционный проект, стартап, который должен окупиться в виде налогов и пушечного мяса.

Но они, блядь, не понимают. Или делают вид.

Смотришь на них — на этих бронзовых идолов, которые не меняются, только покрываются новой патиной цинизма. Они были здесь, когда трещала по швам и рушилась империя. Они были здесь, когда мы давились ваучерами и жрали ножки Буша. Они были здесь при каждом «дефолте», «кризисе», «оптимизации», и каждый раз их лица выражали лишь одно: скорбную озабоченность и легкое недоумение, пока их карманы набивались трепещущей плотью страны.

И вот в чем главный нейротоксичный приход, главная экзистенциальная ломка: дело не в деньгах. Дело не в квартирах. Дело в том, что этот тотальный отказ рожать в предложенный пейзаж — это не экономический протест. Это бунт на уровне митохондрий. Это метафизическая забастовка.

Потому что мы смотрим на них и видим будущее. Мы видим их детей — таких же холеных, с тем же мертвым блеском в глазах, уже рассаженных по теплым креслам, готовых унаследовать этот гигантский, проржавевший механизм по переработке человеческих надежд в личную прибыль. Они передадут им не страну. Они передадут им ферму. А мы и наши дети — мы просто скот. Кормовая база.

И матка, этот древний, мудрый орган, сворачивается в тугой, ощетинившийся кулак и говорит: НЕТ. Говорит: я не буду инкубатором для рабов. Я не буду производить новых юнитов для вашего лепрозория. Сердце кричит: я не хочу обрекать своего ребенка на жизнь в мире, где правила написаны так, что он всегда будет проигрывать. Где единственный социальный лифт едет прямиком в преисподнюю.

Это самое страшное расследование, которое они могли бы затеять. Великий крестовый поход за фертильностью. Они будут опрашивать экспертов, собирать фокус-группы, рисовать майнд-карты. Они будут блуждать по бесконечному лабиринту причин и следствий, построенному ими же. В руках у них будут фонарики социологии и указки статистики. Они будут вглядываться в темные углы, ища там тлетворное влияние Запада, компьютерные игры, пропаганду бездетности.

Но они боятся дойти до центра этого лабиринта. Потому что в центре — не Минотавр.

В центре — зеркало. Огромное, безжалостное, во всю стену.

И когда они, наконец, заглянут в него, они увидят там свои собственные сытые, самодовольные рожи. Они увидят причину. Они — и есть та самая демографическая яма. Они — вирус, поразивший волю к жизни. Они — раковая опухоль на теле будущего.

Их наследники, эти бледные копии, эти призраки в дорогих костюмах, гарантируют лишь одно: все повторится, но в виде жестокого фарса. Всё станет еще более липким, еще более безысходным. Старые хищники хотя бы помнили вкус настоящей крови. Новые будут питаться исключительно цифровыми суррогатами и нашими душами.

Так скажите мне, о мудрецы из полированного гранита, зачем? Зачем производить топливо для чужого карнавала? Зачем рожать статистов для их бесконечной, дурной пьесы, где в финале тебе всегда выпадает роль удобрения? Зачем тащить в этот мир новую, чистую душу, если единственный доступный ей горизонт — это задница их золотого наследника?

Нахуй этот цирк. Занавес. Пульс выравнивается. В зрачках гаснет неон, и остается только холодная, ясная, всепоглощающая пустота.