Преступление и сгущёнка⁠⁠

Потом меня, конечно, поймали и наказали.

Не помню, сколько мне было лет, может, девять, когда я стащил из холодильника банку сгущенки. Проковырял в крышке дырку каким-то не предназначенным этого предметом, выпил несколько глотков и спрятал банку у ножки дивана, в пыльном углу.

Но секреты всегда открываются. Любая тайна — как шар, брошенный с высоты на пружинистую сетку батута. Сетка натягивается, чтобы потом с силой вытолкнуть шар вверх. Чем страшнее тайна, то есть тяжелее шар — тем больше времени понадобится сетке, чтобы остановить его падение. И тем сильнее будет обратный ход.

Поэтому диван, который до этого сто лет никто не трогал, очень скоро понадобилось отодвинуть.

Воровать банку не было никакого смысла. Я не был ни голоден, ни обделён сладостями. Больше того, спрятанная сгущенка создавала сразу несколько проблем: есть её больше не хотелось, а избавиться от банки насовсем было сложнее, чем просто утащить в свою комнату. Не говоря уже о необходимости хранить тайну и испытывать вину.

От папиного взгляда по всему телу, от горла к рукам и ногам, прокатилась холодная удушающая волна, сбилось дыхание и загорелись уши. Тут была и вина, и страх последствий, и еще полная неожиданность. Видимо, мой мозг так хотел избавиться от этой нерешаемой задачи с банкой, что просто напрочь о ней забыл.

Взглядом всё не ограничилось — папа тогда здорово на меня наорал. И дело тут было, конечно, не в сгущенке, а в том, что его слегка одеревеневший от ужаса сын — вор. И идиот. Кажется, папа даже спрашивал, почему я её взял. Па-че-муу? Ответить было решительно невозможно.

Но и не взять банку тоже было нельзя. Причиной кражи был не голод, не строгие родители и не склонность к воровству. Совсем другое — странное, необъяснимое желание. Оно появилось раньше той дурацкой банки и осталось со мной до сих пор: желание сделать то, что хочется. И никому. Об этом. Не говорить.