Повесть "Под колпаком" в восьми частях, часть шестая⁠⁠

source: ru-DALLe

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Продолжение

Петр Игнатьевич:

– А что, он человек прОстый. Он вынужден быть таким, ибо народ наш прост и упрям, как говаривал классик. Народу до этих сущностей социально-нормативных, извините, как нам пешком до звезд. Вы бы лучше помнили, что народ за шапку хватается, когда голову снимут. А если она, в смысле, голова, на месте, то и ладное дело его: живи, учись, работай, да детишек рожай. Мы все на них и держимся.

– Айдате, покурим, – сказал вдруг Дмитрий и встал.

– А есть, где? – откликнулся Валера.

– Да, тут вытяжка организована.

И они вышли из-за стола. За дверью, в темном уголке зала, действительно, была дверца, за ней комната для курения с работавшей вытяжной вентиляцией, вдоль стены стояли кресла и столики с пепельницами, освещение было приглушенным. Закурили.

– Дмитрий, я примерно понял ваши объяснения про перплексию, но вот что пропустил. Если, допустим, система доведет ее до разумного минимума, то станет более шаблонной, значит, система будет менее креативна?

– В определенном смысле, да, – Дима пускал струйки дыма к потолку. Но и когда она недообучена, то похожа на душевнобольного.

– Как это?

– Мы наблюдали, долго же шел эксперимент – пару лет. Сначала не могли ее толком научить, и тогда она выдавала такие перлы, что мы прозвали ее «сорок два», – Валера выдохнул дым.

– Почему?

– Да, в том смысле, что думала долго, а отвечала абсурдно. Ну, как тот «думатель». Затем научились, Эврик стал помогать, подняли качество обучения. И тогда ощущение шизы прошло, стало интересно, жаль, не всегда понятно. А если бы довели до предела, то получали бы прямые цитаты из абзацев, которые она видела. Тоже провал.

– Это состояние равновесия, что ли? Зазубрила – не интересно, недовыучилась – бессмысленно. Между двумя состояниями – творческий интеллект?

Дима кашлянул: «Точно схвачено».

Вернулись к свету. Теперь притяжение умов исходило с другой стороны, где рядом столовались военный и батюшка.

– Леонид Евгеньевич, – обращался к военному Отец, – вы же никогда не противились такой простой лемме, что коли безумию войны мы подвержены, то и разумны мы в специальном смысле всего лишь.

– Это вы про Россию или вообще, Отец Алексей?

– Да, я о всех детях Господа говорю.

– К этой лемме и доказательство прилагается основательное: мы же не можем и десяти лет прожить, что кровь братьев и сестер не пролить. Это я тоже про всех людей, кстати.

– К сожалению, испытание это тяжкое. Но живый в помощи Вышнего.

– Путь открытия нового, гуманного миропорядка лежит на поверхности, не все его видят, а те, кто видят, чураются его навязчивой простоты: мы – от Бога, я – от дьявола. В нашем обществе смогли приблизиться к такой максиме, в России армия и народ едины, а церковь давно часть народной жизни.

– Правильно, Евгений Евгеньевич. Но припомни, пожалуйста, ты, когда шел в армию, сделал это по зову душевному или эта деятельность была тебе общественно предсказана?

– Думал о многом, вера подсказывала обращаться к Творцу, искал, как же развить интеграл духовного до бесконечности. А пришел к службе под знаками отличия.

– Ну, а я в молодости видел чудо в бытовом, так сказать, имманентном, уже после школы готовился к служению под знаменем Сил обороны. Там и послужил. Но однажды батюшка меня отправил в храм и имел я там разговор с одним стареньким священнослужителем, он мне приоткрыл значимость веры и стал на земле ощущать Его, жизнь моя изменилась с тех пор. В этом мы разошлись с тобой Евгений.

– Отец Алексей, думается мне: всегда лучше искать общее в разрозненном, а не наоборот. Давайте за это.

Они чокнулись и выпили.

– Наши коллеги давно знают друг-друга, оба учились богословию и получали военное воспитание но в разной очередности, – рассудил Иван, обращаясь к Валере, – теперь они при встречах наших как два тяготеющих тела начинают следовать друг за другом. Я всегда их слушаю, и всегда поражаюсь: как одно вообще может быть без другого – церковь и армия. Никаких ложных логических наслоений, одна гармония.

– Да, это интересный феномен, не устаю наблюдать за их диалогом, – Эврик Исаакович посматривал на батюшку с военным. – А, вы, Ваня, что нового разрабатываете в Минхозе? Давно у вас не был в гостях.

– О, профессор, вам всегда рады и все вас любят, – он что-то дожевал и продолжил, – у нас все то же, основные силы брошены на ускорение известных вам оптимизационных задач. Мы на Дальнем Востоке взяли экономический кластер под обсчет матричными методами, ну, применяли там разреженные, параллельные вычисления.

– Знакомая тема, – сказал Валера, – как раз был там, а сколько там яблок!

Иван начал смеяться: «Да, да, да. Вы знаете, это же был вывод из наших моделей. Представляете, яблок там, оказывается исторически не хватало но никто об этом не мог догадаться, ну, нет яблок, не производим, делов-то».

Теперь и Эврик оживился: «Это чудесно и неожиданно. Появились яблоки, сразу несколько областей экономики расцвели, один за другим, по графу волна пошла… Скоро еще лучше будет, начальные коэффициенты для решения СЛАУ подбираются машиной на основе прошлых решений, и сокращается обсчет по времени в разы».

Иван сиял: «Это будет маленькая революция. Всякие нововведения регулирования рынка теперь выглядят как лепет младенца. Правильно сказано: «Не надо лучше, сделайте, как было раньше...»».

– …Но лучше, – добавил Эврик, хитро улыбаясь.

– Что же, получается, скоро ананасы и на Таймыре зацветут? – присоединилась к ним дама.

Тут засмеялись уже все.

– Это вряд ли, но будем продолжать эксперимент, – ответил Иван, – давайте, что ли, за науку выпьем?

Все подняли и осушили.

– Это, конечно, шутка была, – продолжила женщина, – но вот что меня заинтересовало: вы сказали, Эврик Исаакович, что эта система, которая будет завтра с нами, обучалась на текстах. Любопытно, какой там набор знаний, все, что накоплено со времен Гутенберга?

– Хороший вопрос, – ответил профессор, – Дима и его группа делали отбор, например, пошлые анекдоты и настенную живопись исключали по простым правилам. С остальным посложнее: хотелось вычистить явные панегирики различным девиантным политическим и идеологическим режимам, веяниям. Всякие эрзац-демократии, в том числе. Однако, в целом, весь набор конфессиональных и социально значимых работ и культурных произведений там остался.

– Культурное осмысление происходящего будет, значит? – уточнила собеседница.

– Мария Владимировна, не волнуйтесь, все будет, – Иван рубанул рукой воздух.

– Да, не волнуюсь я, Минкульт волнуется. Просто, было интересно: вопросы истории, культуры пропускает она через смыслы Шпенглера, Тойнби, Сорокина? Маркса, естественно. Это было бы полезно.

– Будем посмотреть, – подвел черту Эврик.

В этом время в зал снова вошла музыкант, Петр Игнатьевич встал и прошел с ней к роялю. Что-то обговорил и вернулся на место. Музыка плавно вторглась в общий гул разговоров.

Петр Игнатьевич заговорил: «Мы, друзья, здесь пользуемся привилегией уединенного мыслетворчества. Когда создавался этот комплекс – наши геополитические соседи дали ему прозвище «Колпак» – думали лишь об обороне, и здесь у нас, под землей, много такого, о чем не принято спрашивать и обсуждать».

«Когда пробили первые штольни, стало ясно, что места здесь будет больше, чем предполагал план, ведь сложно было километр с лишним гранита зондировать с хорошей точностью. Оказались полости довольно большие. И пошла работа. Через двадцать лет у нас все это в распоряжении – он обвел взглядом зал. Я уж молчу о выгодности залегания объекта для обеспечения стратегической безопасности».

«Однако мало кто задумывается, как только сюда попадает, на такие вот собрания, что нам дается все это с очень определенной целью. Мы фильтруем новое: не всегда объективно, конечно, иногда заблуждаемся, но без нас было бы больше хаоса в мире».

– Это когда два года назад электронный помощник Федот на орбите вдруг зашел в цикл и запел песню? – кто-то перебил с запалом.

– Да, вот такое. Ну, проглядели, – Петр Игнатьевич не рассердился, что его перебили, и принял вызов.

– Кхм, кхм, – прокашлялся тот же голос.

Наш квантовоз вперед летит!

У Лиры остановка.

Отбросим тару – и наш черед!

В руках у нас «кротовка»!

Засмеялись все, причем, громче всех – Петр Игнатьевич.

– Да, было дело. Замкнуло беднягу, а программисты тоже молодцы – оставили триггер на уменьшение массы и никому не сказали, – Петр Игнатьевич стер слезинку и продолжил.

«Ладно, к сути. Решили наши командиры, что главное, это не мешать. А помогать, как я вижу, кто-бы не брался – всех критикует народ. Любой закон – новые волнения в умах и иногда бражится это очень долго. Люди, наши граждане, или ругают, или жалуются. Все никогда не бывают довольными, как бы хорошо ни старались в верхах.

Остается – не мешать. Следуя этому принципу, мы и думаем, как бы не навредить, а улучшить – тут как получится.

Но важно еще, чтобы нам самим не мешали это делать. Все же знаете, как в учреждениях постоянно бывает: слухи, домыслы, интриги, интересы. Работаешь, устаешь, критическое мышление притупляется. А здесь, под броней скал, в лесу, окруженные всеми возможными глушителями излучений, мы, наконец-то, думаем… Случись война – мы будем думать, здесь нет других правил, кроме тех, что мы сами установили. Такая вот игра в умы».

«Это занятие может показаться деланным, ложным. Спросите кого угодно про нашу задачу: на улице, в кабинете, в курилке, – нет такого запроса у обывателя, все думают о себе. А мы – обо всех, есть такое право».

Все внимательно слушали, батюшка перекрестился и мотнул головой.

«Давайте и в этот раз подумаем хорошенько».

Гости приняли это как команду «вольно» и с новым воодушевлением подняли бокалы.

Валера сидел тихо, он перестал слушать. Его преследовала мысль, крадущаяся по кромке сознания с момента погружения под Колпак, но не находившая выхода в словах: «Хорошо ли это все, сидеть здесь, пить, абстракции строить, обложиться скалами для защиты от всего мирского? Чертовски непривычно слышать о новых планах, проектах размером со страну. Вот, взять этих философов. Они же завтра забудут все свои слова. Ну, напрягли извилины, развлекли общественность и шасть в свою норку. Или отец Алексей в вечном экзистенциальном споре с полковником. Они друг друга хвалят, им это в удовольствие. Да, вообще, что они здесь все ищут? Петр Игнатьевич, с ним понятнее: общество, музыка, весь свет государственной мысли в подчинении на пару дней. А остальные? А я? Выход за рамки быта, уход от обязанностей ежедневных? Что еще? Голос мой будет тут для галочки, я чувствую.

А, может, ничего они и не хотят, а просто выполняют командировочное задание. А если что-то и поймут, то не расскажут никогда».

А покуда шли эти мысли, часть гостей уже стояла на ногах, кое-кто пошел покурить. Дима держал в одной руке морс, а в другой – пульт от экрана и пытался сменить картинку. Ему это удалось, и стали показывать морское побережье с набегающими темно-синими волнами, широкий песчаный пляж, усыпанный снегом и дорожку следов.

Валера тоже встал, попрощался с новыми знакомыми – Иван не хотел его отпускать и пришлось с ним выпить настойки на ягодах на посошок – и пошел к себе. Настя догнала его у двери, вся улыбающаяся и раскрасневшаяся, и сказала, что завтра в девять завтрак и потом начало официальной части собрания. Он поблагодарил и вышел.

Было одиннадцать вечера, Валера вдруг захотел подышать свежим воздухом: «Выпустят ли в такой час? – он походил по перрону, подумал,, но усталость взяла свое. – Еще простужусь на холоде», – и сел в поезд. В номере он разделся, выпил целую бутылку минеральной воды, поставил будильник на восемь-тридцать, лег в постель и быстро уснул.