Последний танец Макферсона⁠⁠

Если вы когда-нибудь окажетесь в шотландском графстве Банфшир и у вас найдётся лишних полчаса до поезда, загляните в Даффтаун. Там вам покажут башню с часами. Местные жители называют её «часы, которые повесили Макферсона». Разумеется, часы не вешают людей, это люди вешают людей, а часы лишь фиксируют время. Но в ноябре 1700 года часы совершили служебное преступление, они поторопились на пятнадцать минут. И этого оказалось достаточно, чтобы повешение состоялось, а помилование опоздало.

Но обо всём по порядку. В начале надо представить героя.

Джеймс Макферсон родился примерно тогда, когда в Шотландии ещё всерьёз спорили, стоит ли пить виски до завтрака или лучше после. Его отцом был вождь клана Макферсон из Инвереши — человек солидный, владеющий землёй, скотом и чувством собственного достоинства. Матерью была женщина из народа, которого в законах того времени именовали «египтянами», а попросту — цыгане. Такое смешение кровей дало миру человека, который умел ездить верхом как лэрд, играть на скрипке как бродячий музыкант и вызывать у судей желание поскорее выписать ордер.

Клан признавал его, но без особой торжественности. Соседи — побаивались. Крестьяне в окрестностях — обожали. Потому что Макферсон промышлял делом, которое в полицейских протоколах называется «грабёж и разбой», а в народной молве — «перераспределение излишков». Он отнимал у богатых лэрдов их избытки и делил с теми, у кого не было даже на хлеб. Благородное занятие, если не считать того, что богатые лэрды тоже хотели кушать, а главное — имели привычку писать жалобы королю.

К 1700 году за голову Макферсона была назначена цена, которую он сам оценил бы как неоправданно заниженную. Его ловили дважды, и дважды он сбегал — при помощи крестьян, которые прятали его в стогах, или женщин, которые готовы были ради чёрных глаз Джейми забыть о супружеском долге.

Но третья попытка оказалась фатальной.

Это случилось на ярмарке Святого Руфуса в Кейте. Макферсон пришёл туда не за славой, а за тёплым плащом и хорошим настроением. Он не заметил женщину на карнизе. Она стояла у окна, дождалась, когда он поравняется с аркой, и набросила на него одеяло. Тяжёлое, из грубой шерсти, пахнущее овцами и предательством. Джеймс запутался, упал, и прежде чем он успел выругаться, на него навалились стражники.

Кто была эта женщина? История умалчивает, но добавляет выразительных подробностей. Возможно, брошенная любовница. Возможно, наёмница Даффа из Брако — того самого лэрда, с которым у Макферсона были давние счёты. Возможно, просто особа, которой не понравилось, как герой поделил добычу в прошлый раз. Сам Макферсон потом посвятит ей строку в своей знаменитой песне. Только одну. И без имени. Этого достаточно, чтобы женщина стала бессмертной, а её портрет не повесишь даже в самой дешёвой раме.

Судья Николас Данбар, человек Даффа, не стал откладывать дело в долгий ящик. Обвинение: грабёж, ношение оружия, и главное — принадлежность к «египтянам» (это был законный способ убрать неугодного без лишних сантиментов). Приговор: повешение. Дата: 16 ноября 1700 года, рыночный день. Чтобы народу было на что поглазеть, а торговля не мешала правосудию.

Макферсона бросили в камеру, где ему выдали чернила, бумагу и время. Время, надо сказать, оказалось щедрым подарком. Потому что Макферсон взял скрипку — её ему разрешили оставить, видимо, надеясь, что он хоть немного скрасит сокамерникам последние дни, — и сочинил песню.

Это был прощальный отчёт о проделанной работе, инвентаризация жизни и одновременно — самый дерзкий вызов, который только можно бросить, сидя в камере смертников. Он написал о тёмных тюрьмах, о женщине с одеялом, о мече, который ему не дали, и о том, что смерти он не боится, потому что уже встречал её на многих кровавых равнинах. Он назвал её по имени, этой смерти, и сказал, что она ему надоела.

Когда он играл, надзиратели замирали у двери. Заключённые в соседних камерах перестали греметь цепями. Говорят, даже крысы в углах слушали, опустив хвосты. Это было то редкое искусство, которое заставляет тюремщика на минуту забыть, что он тюремщик, а приговорённого — вспомнить, что он человек.

Наступило утро 16 ноября.

Площадь перед эшафотом заполнилась народом раньше, чем на рынке открылись первые лотки. Торговцы бросили свои прилавки, рыбаки — сети, дети облепили столбы и крыши, как гроздья рябины. Слух о том, что Макферсон будет играть перед казнью, разнёсся по округе быстрее, чем весть о бесплатном виски.

Сам герой появился на помосте в новой рубашке — кто-то из местных женщин, рискуя быть обвинённой в пособничестве, передала её в камеру. Скрипку он нёс в руке, как дирижёр выходит к оркестру. Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Сыграй нам, Джейми!» — словно речь шла о концерте, а не о верёвке.

Шериф Данбар нахмурился, но не запретил. Возможно, ему было любопытно. Возможно, он понимал, что запретить Макферсону играть — всё равно что запретить солнцу вставать. Это было бы не только жестоко, но и глупо: народ пришёл на представление, и отменять главный номер не стоило.

Макфепсон сел на край помоста, свесил ноги, положил скрипку на плечо. И начал.

Сначала тихо, будто проверяя, не забыли ли струны, за что их любят. Потом громче. Потом нога его задвигалась в такт, и он встал, и пошёл по краю эшафота, танцуя. Он играл и танцевал одновременно, обходя виселицу, словно это был не инсструмент казни, а партнёрша в контрдансе. Толпа молчала. Это было невыносимо красиво и страшно, потому что приговорённый к смерти вёл себя как человек, которому только что выдали пожизненный абонемент в театр.

Когда последний аккорд замер в холодном ноябрьском воздухе, Макферсон опустил скрипку. Он посмотрел на толпу, и в глазах его было что-то, что заставило судью Данбара поёжиться под меховым плащом.

— Кто возьмёт мою скрипку? — спросил Макферсон. — Кто сыграет после меня?

Никто не ответил. Люди отводили глаза, топтались, смотрели в землю. Скрипка была слишком хороша, чтобы взять её без спроса, и слишком проклята, чтобы взять с разрешения.

— Тогда, — сказал он и с силой ударил скрипкой о настил. — Никто больше не сыграет на скрипке Джейми Макферсона.

Дерево разлетелось, струны жалобно звякнули. Один из обломков подхватил молодой парень из клана Макферсон, сунул за пазуху и потом передал своим детям, а те — своим. Спустя триста лет этот щербатый кусочек дерева лежит в музее Ньютонмора под стеклом. На табличке написано: «Скрипка Джеймса Макферсона». Экскурсоводы шепотом добавляют: «Та самая».

В два часа пополудни городские часы пробили. На самом деле было без четверти два, но Дафф из Брако, который держал в руках стрелки, как другие держат козырного туза, распорядился иначе. Гонец с королевским помилованием скакал из Тарриффа, опоздал ровно настолько, чтобы увидеть издалека тело, раскачивающееся на ветру, и понять, что бумага его теперь стоит ровно столько, сколько весит пергамент.

Часы в Даффтауне стоят до сих пор. Туристы фотографируются на их фоне, не зная, смеяться им или плакать. Местные жители говорят, что если прислушаться в безветренную ночь, можно услышать скрипку. Но это, вероятно, от избытка виски.

Прошло восемьдесят восемь лет. Роберт Бёрнс, который был не только великим поэтом, но и человеком, знающим толк в хороших историях, услышал где-то песню Маккферсона. Он записал её, отредактировал, придал ей форму, в которой мы знаем её сегодня. И с тех пор баллада путешествует по миру — её поют в пабах Эдинбурга и на кухнях Нью-Йорка, под гитару в русских коммуналках и у костра в австралийском буше. Каждый раз, когда человек встречает несправедливость, он вспоминает парня, который сыграл свою последнюю мелодию, разбил скрипку и ушёл, не дожидаясь помилования.

А помилование, как водится в таких историях, пришло через триста лет. Только оно уже никому не нужно. Разве что часам в Даффтауне. Но часы — они железные, им простительно.

Привет вам, тюрьмы короля,
где жизнь влачат рабы!
Меня сегодня ждет петля
и гладкие столбы.

В полях войны среди мечей
встречал я смерть не раз,
но не дрожал я перед ней -
не дрогну и сейчас!

Разбейте сталь моих оков,
верните мой доспех.
Пусть выйдет десять смельчаков,
я буду против всех.

Я жизнь свою провел в бою,
умру не от меча.
Изменник предал жизнь мою
верёвке палача.

И перед смертью об одном
душа моя грустит -
что за меня в краю родном
никто не отомстит.

Прости, мой край! Весь мир, прощай!
Меня поймали в сеть.
Но жалок тот, кто смерти ждёт,
не смея умереть!

Так весело,
отчаянно
шёл к виселице он.
В последний час
в последний пляс
пустился МакФерсон.

P.s. с другими моими произведениями можно ознакомиться на АТ