Под водой⁠⁠

Э. Л. Баркер

Психологический хоррор Э. Л. Баркера «Под водой» повествует о подростке Питере, для которого уединенная река с опасным подводным туннелем из корней была личным королевством, пока он не стал случайным свидетелем бурной и жуткой сцены между мужчиной и женщиной.

Этот рассказ был впервые опубликован в знаменитом британском сборнике «The First Pan Book of Horror Stories» (1959 год). Примечательно, что в те годы подобные сюжеты, построенные на гнетущей атмосфере, физическом отвращении и мрачном психологизме, считались по-настоящему пугающими и шокирующими для читателя.

Ныряя в реку, Питер Хьюм всегда чувствовал, что попадает в свои собственные владения. Коричневая вода никогда не отталкивала его, даже первый холод на коже казался странно мягким, похожим на снег; все то острое и напряженное, что было у него в мыслях, расслаблялось и растворялось.

Это была тихая река, зажатая в крутой расщелине между крутых берегов и скрытая под нависающими деревьями. Казалось, в ней есть какое-то врожденное стремление к скрытности: она незаметно размывала землю, медленно оседала, словно упрямый отшельник, углубляясь в более темное, более плотное русло. Цвета здесь были не яркими, не зеркальными, как у обычной реки. Плакун-трава с ее праздничным пурпуром, сочный желтый крестовник и красная дрема — во всем чувствовалась какая-то робость; смягченные, почти подернутые дымкой, эти краски не просто украшали берег, а делали его богаче. В редких водоворотах до самого вечера прыгали и суетились яркие солнечные лучи, а потом от всей их энергии оставался лишь тонкий молочный туман.

Питер не мог задерживаться здесь надолго: ему нужно было возвращаться домой к ужину, иначе начнутся расспросы. Вообще-то ему запрещали плавать в реке — поговаривали, что это опасно из-за подводных корней. Питер знал о них все; они добавляли ту самую долю риска, которая делала реку идеальной. Он предусмотрительно не давал никаких обещаний на этот счет, потому что совесть у него была чуткая и заставила бы его держать слово. Мать была уверена, что он плавает в карьере.

Другие мальчишки почти не ходили к реке. Они предпочитали карьер, глубина которого местами достигала шести метров — идеальное место для ныряния. Питер иногда ходил с ними, но под водой там не на что было смотреть, тогда как здесь, если наловчиться нырять между корнями, открывался костяной мир тусклых арок и акведуков, пещер и наклонных лесов. Питер не пытался переубедить остальных — ему нравилось, что река принадлежит только ему.

Для первого нырка он всегда выбирал место слева от ивы, где не было ничего сложнее пары пней, способных вышибить дух при малейшем просчете. Этот первый прыжок, когда в ушах ревет вода, а из-под раскинутых рук поднимается мутная взвесь, был моментом полного освобождения. Мир мгновенно сужался до береговой линии, небо становилось обрывками синевы между листьями, и пока не приходило время снова надевать одежду, Питер не чувствовал никакой разницы между собой и речными обитателями — выдрами, водяными крысами, гольянами и лягушками. Он был так же доволен, как и они, копаясь в иле или качаясь на спине и взбивая белые брызги, которые на этой спокойной воде выглядели так же неожиданно, как кружевные нижние юбки под коричневым домотканым платьем.

Это было в субботний полдень. С самого утра все вокруг будто застыло — жара вытянула из мира любое движение, оставив только ленивую дрожь неподвижных вещей. Кожа Питера жаждала речной прохлады, пока он смиренно шел стричься и, закипая от злости, отправлялся на урок музыки. Но после полудня он стал сам себе хозяином, и тот первый прыжок слева от ивы, мимо коряг и вверх через ленты прохладных водорослей, искупил все утренние мучения.

Он вынырнул, задыхаясь, откинул мокрые волосы с глаз. Круги расходились от него в стороны, достигая берега и колыша траву. Было приятно осознавать, что он может вот так заставить мир почувствовать свое присутствие. Он лег на спину, и шум воды в ушах напоминал прерывистое пение ракушки. Вспоминая о реке, он всегда представлял этот звук и то, как вода бережно приподнимает волосы над головой.

Он посмотрел вверх. Сквозь листья пробивалось небо — голубое, как будто пытающееся прожечь себе дорогу к воде. А было ли когда-нибудь так, что река пересыхала? Насколько жарко должно стать, чтобы солнце высушило всю воду и запекло ил? Говорили, что когда-то с землей такое случилось: появились трещины настолько огромные, что через них пришлось строить мосты, а если заглянуть вниз, то можно было увидеть огонь в самом центре мира. Вот это была, должно быть, жара.

Питер позволил себе пойти ко дну, как камень.

Разумеется, о прелестях речного дна могли существовать разные мнения. Питер не был брезглив: его не пугал мягкий, жирный ил, обволакивающий щиколотки, или существа, ускользающие из-под ног. Он ступал твердо, чувствуя давление воды на глазные яблоки и видя лишь на небольшое расстояние в зеленоватом сумраке. Сейчас ему не хватало только ножа, который он зажал бы в зубах, как ныряльщик за губками. Он уже почти накопил денег, чтобы купить его.

Под водой не было ничего твердого — только ощущение прикосновения. Берег и корни деревьев казались не плотнее тростника; они колыхались вместе, словно от легкого сквозняка. Питер увидел нечто похожее на ребра огромного скелета, позеленевшего и забытого на дне. Они образовывали узкий черный туннель с арочным входом, напоминавшим церковную дверь.

Питер пулей вылетел на поверхность, жадно глотнул воздух и зажмурился от резкого солнечного света. Он оставался на месте, перебирая ногами в воде; его мокрая голова блестела, как стекло. Лучше было не отплывать: он находился как раз там, где нужно. Как обычно, он сомневался, сердце начало колотиться. Некоторое волнение было допустимо — оно соответствовало моменту, как шепот в церкви.

Это испытание было наполовину удовольствием, наполовину тестом на выносливость. Пока оно не было пройдено, Питер чувствовал, что имеет не больше прав на реку, чем мириады снующих мошек. Но после, по закону обладания прирученным, он считал себя полноправным хозяином, и никакие бумаги и договоры были не нужны.

«Ребра» под водой были корнями деревьев, которые река, подмывая берег, оставила изогнутыми и голыми. Это были мощные корни, толще запястья Питера, и их было достаточно, чтобы они, переплетаясь, образовали короткий извилистый туннель. Питер уже обследовал его и понял, что может протиснуться сквозь него, пока хватает дыхания. Это была безрассудная затея, и в этом заключалась ее главная прелесть. Питер знал: если он когда-нибудь застрянет в этом костяном туннеле, то утонет так же жалко, как кошка в мешке.

Но опасность была спасением. Без нее Питер не смог бы, да и не испытывал бы нужды утверждать свое владычество над рекой. Он был убежден: если он хоть раз поплавает здесь, не пройдя сквозь подводный туннель, река станет ему чужой, чувство собственности и родства исчезнет.

Он посмотрел на свои руки, загребавшие воду по-собачьи, чтобы держаться на плаву. Если приходить сюда достаточно часто, между пальцами могут вырасти перепонки, а кровь — остыть. Тогда он смог бы жить здесь без забот и исследовать реку от начала до конца. Он мог бы спуститься по ней к самому морю, а когда надоест плавать — построить лодку с каютой и парой пушек на корме. Лодка — вещь полезная: если постоянно торчать в воде, кожа наверняка станет зеленой и пупырчатой, как у лягушки.

Мимо него промелькнула птица и скрылась в тени. На мгновение коричневая река озарилась чем-то тропическим — вспышкой кобальта, бронзы и алого. Невероятный зимородок.

Вид этого чистого, стремительного движения вдохновил Питера. Он яростно нырнул. Туннель бросился ему навстречу, темный вход поглотил образ зимородка. Он протянул руки вперед — и плечи сразу застряли под первым корнем. Он изворачивался, упирался, продвигался дальше, цепляясь за скользкие стенки. Ил поднимался вокруг, локти и колени царапало, но в этом было странное удовлетворение.. Он доказывал свою силу, и чем отчаяннее была борьба, тем великолепнее и безупречнее было доказательство. Все шрамы были почетными; его легкие противостояли не просто реке, а силе могучего и злобного врага.

Туннель заканчивался последним скрученным кольцом, за которым колыхались призрачные водоросли. Питер первым делом просунул голову, одну руку и плечо. Рука соскользнула, но тут же ухватилась за водоросли. Часть их оторвалась, подняв со дна муть, но основной пучок держался крепко, и Питер вытянул себя на свободу. Затем он устремился вверх, и тусклый, гномий мир провалился куда-то вниз, под его ноги.

Это было как вынырнуть из темноты прямо в свет. Солнце било по голове и плечам, он поплыл к берегу, отталкивая воду привычным движением — как человек, который срывает с себя запутавшуюся простыню.

Он выбрался на траву и несколько секунд лежал, растянувшись, пока кожа не стала липкой и почти сухой. Потом сел, оглянулся на пустые, залитые светом поля, все еще дрожащие от жары, и снова посмотрел на реку. Он пожалел, что не взял с собой еды, и принялся дразнить себя видениями мороженого: целая миска, и ложка в центре, слегка накренившаяся, потому что мороженое начало подтаивать и дошло до той тягучей стадии, которую он любил больше всего.

Впрочем, он не привык тосковать по воображаемым удовольствиям, когда под рукой были настоящие. Он соскользнул обратно в реку — без всплеска, пошли только медленные круги. Теперь он был расслаблен и никуда не спешил. Он плыл за расходящимися кругами, позволяя себе немного погрузиться в воду от лени, прежде чем поднять руку для очередного гребка. Сложив губы трубочкой, он пускал по воде флотилии пузырей, отфыркивался, качался на волнах и наслаждался всем этим.

Солнце, тишина, сонный гул воды в ушах убаюкивали его, погружая в полудрему, которой легкая речная прохлада не давала стать глубоким сном. Переплывая из тени на солнце и обратно, он разглядывал выцветшую синеву неба. В голове проносились мысли, похожие на сны. Это были детские, почти нелепые мечты — о славе, о богатстве, о чем-то важном. Питер был практичным человеком. Когда это настроение пройдет, он оставит свои фантазии и вернется к обычным делам. Мечты были частью реки, здесь он мог быть кем угодно — и это право никто у него не отнимал.

Внезапный шум в кустах вырвал его из полудремы. Кто-то идет. Все еще лежа на спине, он выглянул из-под ладони. Кусты раздвинулись, и на берег выскочила странная, нелепая фигура, едва не свалившись в реку.

Это была женщина в красном дождевике. Уже не молодая и такая полная, что рукава плаща обтягивали ее руки, как кожица на красных сардельках. Зеленая шляпа в форме полумесяца с пятнистой вуалью съехала на один глаз, заставив другой яростно сверкать сквозь горошины сетки. Она выглядела бы смешно, если бы не было в ней чего-то пугающего: в этой широкой груди, тяжело вздымающейся под разорванной блузкой, в соломенных волосах, рассыпавшихся по шее, и в лице, которое покраснело от прилившей крови.

Она стояла, не в силах вымолвить ни слова от одышки, и протягивала к Питеру руки каким-то жутким манящим жестом. Он смотрел на нее с ужасом, а ее единственный видимый глаз впился в него. Он испугался ее, заразившись ее собственным смертельным страхом. Ему показалось, что она сумасшедшая; по коже побежали мурашки, и он стал отплывать подальше.

Она хрипло крикнула:

— Вылезай! Вылезай оттуда, ради всего святого!

Пока он глядел на нее, разинув рот, она оглянулась через плечо назад, туда, откуда пришла, а ее руки продолжали тянуться к нему, словно они могли физически вытащить его на берег.

Питер не шевелился. Эти руки, эта огромная грудь, рвущаяся из дешевого плаща, вызывали у него брезгливость, свойственную подросткам. Он пытался отвести взгляд, но был почти загипнотизирован ее физической мощью — не силой мышц, а мощью животной, избыточной плоти.

— Вылезай! Вылезай, идиот! — Она стояла на самом краю обрыва, наклонившись к нему. — Ты должен помочь! Слышишь? Мне нужна помощь!

Питер медленно подплыл к берегу, но когда она потянулась, чтобы схватить его, он отпрянул.

— Пожалуйста, отвернитесь, пока я не оденусь.

Его голос прозвучал тонко и нелепо, женщина прищурила единственный глаз.

— Чтобы ты дал стрекача? Думаешь, мне охота смотреть на такого головастика, как ты? Вылезай!

Питер оставался на месте, перебирая ногами в воде; его лицо стало пунцовым, но застыло. Она выругалась, используя слова и угрозы, от которых у него еще сильнее запылали щеки. Он не двигался, глядя мимо нее на солнечный зайчик, дрожащий на стволе дерева.

— О господи! — Она отвернулась. — Вылезай и надевай штаны. Если только ты не настолько скромен, что хочешь одеваться прямо в воде!

Питер ничего не ответил. Он карабкался по скользкому берегу к своей одежде, висевшей на ветке. Она резко обернулась, когда он с пылающими щеками и дурнотой в желудке натягивал брюки на мокрое тело.

Она смотрела на него сквозь листву, и у него возникло чувство, что она видит его насквозь, видит что-то за его спиной.

— Сюда идет человек, который хочет меня убить, — сказала она. — Я больше не могу бежать, я должна остаться здесь. И ты тоже. Он пальцем меня не тронет, если будет свидетель и шанс, что его за это вздернут…

Он услышал топот ног по запекшейся земле раньше нее. Она заметила его взгляд и повернула лицо к просеке в кустах, из которой сама только что вышла.

Инстинктивно Питер присел, спрятавшись, скомкал рубашку в комок и прижал ее к груди. Мужчина, когда он появился, был почти так же страшен, как и женщина. Почти, но не совсем, потому что это был мужчина, и хотя он пугал, в нем не было того странного, затягивающего очарования. Он был огромен — Питеру казалось, что и мужчина, и женщина величиной с гору, в то время как он сам превратился в нечто крошечное и бесцветное, вроде мошки, а река стала просто коричневой канавой.

Мужчина стоял на вершине берега, глядя сверху вниз на женщину. Шеи у него почти не было, а весил он, должно быть, под сто килограммов. Маленькая плоская голова сидела прямо между плеч; в нем было что-то от черепахи — то же тяжеловесное выражение озабоченности и поражения, которое сейчас сменилось яростью.

Люди часто злятся, и Питеру обычно было забавно на это смотреть, особенно если они прыгают вокруг, как его отец. Этот человек был зол, но это не было смешно. Его пальцы сжимались, кулаки тяжелели, превращаясь в монолитные глыбы.

Питер дрожал, ему хотелось бежать, но бессилие удерживало его на месте. Очень медленно мужчина спускался по берегу. Когда он проходил через пятно солнечного света, стало видно, что его лицо блестит от влаги, а густые брови отяжелели от пота, струящегося со лба.

Женщина ждала спокойно. Она уперла одну руку в бок и, казалось, уже не так боялась.

— Ну что, — сказала она ворчливо, — довел себя до белого каления, да?

Мужчина шел вперед с неизменным выражением лица, его руки продолжали репетировать захват. Затем, за мгновение до того, как он дошел до нее, она бросилась вперед, обхватила его руками и впилась губами в его рот. Его руки поднялись, большие пальцы широко разошлись и сомкнулись на ее шее.

И теперь, при виде этих двух сцепившихся фигур, к страху Питера добавился ужас перед чем-то невыразимым. Дрожа, он ждал, когда руки мужчины сделают то, что они практиковали, — сожмут и раздавят, как до этого они сдавливали воздух. Они остались на месте, на шее женщины, почти скрытые кольцами ее соломенных волос. После одного судорожного сжатия они обмякли и просто тяжело легли ей на плечи.

Питер не расслаблялся. Он слишком пристально смотрел, и фигуры мужчины и женщины прыгали у него перед глазами. Он знал, что самое худшее еще впереди. Между ними не было мира, только нечто яростное, что это объятие на время приглушило.

Женщина мягко отстранилась, подняла руки и убрала со своей шеи безвольные пальцы мужчины.

— Ну и что, — сказала она с улыбкой, — куда ты дел нож?

Размер мужчины теперь не имел значения, его ярость погасла, и все, что у него осталось, — это странное черепашье поражение. Он посмотрел на свои пустые руки и похлопал по карманам.

— Уронил где-то, да? — Она рассмеялась над ним. — В этом ты весь! Теряешь сбережения и думаешь зарезать меня на случай, если я их взяла. А потом теряешь нож — ну не глупость ли?

Она смотрела на него, склонив голову набок, как смотрят на непутевого ребенка. Поскольку он только стоял с отсутствующим видом, она вздохнула и принялась закалывать волосы под зеленой шляпой. — Я еще на редкость терпелива, учитывая, что ты обвинил меня в краже денег и гонялся за мной с ножом! Да я и ломаного гроша не брала — с чего бы, если ты их все время при себе носишь? Потерял ты их где-то. Вечно у тебя так.

Она стояла, подняв полные руки и закрепляя последние пряди, и, казалось, не смотрела на мужчину. Но Питер видел, что она поглядывает на него искоса, и это совсем не вязалось с ее словами. Питер гадал, когда же она позовет его выйти и стать свидетелем. Она, казалось, совсем о нем забыла, и хотя у него ужасно затекли ноги, он не смел шевельнуться, чтобы не издать звука и не напомнить о себе.

— Да, — продолжала она, деловито затягивая пояс плаща, — в этом и есть твоя беда: ты все теряешь. Хотя, должна сказать, ты себе оказал большую услугу, когда потерял этот нож. Другие-то не такие растяпы, как ты, — они не теряют веревку, которую припасли для виселицы, знаешь ли!

Она решила, что это отличная прощальная фраза, и, засунув руки в карманы, повернулась к мужчине спиной и начала пробираться вдоль берега.

— Ты куда? — Он задал вопрос, но в его голосе не было вопросительной интонации.

Она оглянулась на него через плечо — он все еще стоял, ошеломленный ее поцелуем, словно пытаясь отыскать в себе ту ярость, что привела его сюда и теперь растаяла, как дым. Возможно, она увидела в нем что-то от несчастной черепахи, потому что рассмеялась.

— И напоследок — меня ты тоже потерял! Пока!

Все еще смеясь и оглядываясь, она стала продираться сквозь заросли пурпурной плакун-травы. Ее красный плащ мелькал среди цветов; ее лицо, сморщенное от смеха, выглядывало поверх соцветий, и тут, как раз когда Питер подумал о том, чтобы рвануть в сторону открытых полей, лицо исчезло. Красное пятно мгновенно стерлось, осталась только плакун-трава, яростно раскачивающаяся из стороны в сторону. В тот же миг крик и тяжелый всплеск заставили Питера замереть при первой же попытке шевельнуться. Женщина упала в воду.

В это мгновение река вернула себе все уважение и привязанность Питера. Из своего укрытия он видел лишь часть воды и очень хотел посмотреть, что происходит. Но он был осторожен от природы, поэтому не двигался, довольствуясь видом огромных коричневых волн, заливающих поверхность и высоко плещущих о берег.

После всплеска стало очень тихо. Мужчина стоял и выжидательно пялился на плакун-траву, как человек, смотрящий на шляпу фокусника. Высокие цветы замерли, слышался только вкрадчивый плеск воды от расходящихся кругов.

Питер гадал, что делает женщина. Он прижал скомканную рубашку к губам, чтобы не закричать. Почему мужчина не шевелится? Ну и идиот.

Мужчина медленно вошел в заросли плакун-травы, нерешительно раздвигая их руками. Питер последовал за ним, пригибаясь как можно ниже.

Было легко увидеть, где женщина упала в воду. Земля на краю берега осыпалась под ее ногой, оставив выемку. Именно здесь, у большого узловатого корня, наполовину ушедшего под воду, Питер обычно намечал ориентир для своего «испытания». Туннель находился почти сразу под ним; отсюда можно было даже нырнуть к нему, потому что берег резко уходил в глубину.

Со дна все еще поднимался ил, окрашивая воду в цвет крепкого кофе, и поверхность еще не успокоилась. Но от женщины не осталось и следа, если не считать того, что среди плакун-травы валялась мерзкая зеленая шляпа с вуалью. Мужчина осторожно поднял ее, словно ожидал, что она под ней. Он повертел ее в руках, с недоумением посмотрел на реку и крикнул: «Эй?..»

Звук собственного голоса напугал его, он резко обернулся, озираясь, и Питер едва успел спрятаться. Женщина затеяла отличную игру. Либо она сидит под водой, собираясь вынырнуть и напугать мужчину, либо она уплыла вниз по течению и выбралась на берег дальше.

Когда Питер в следующий раз вытянул шею и заглянул через плакун-траву, мужчина уже спустился к самой кромке воды и стоял, уперев руки в колени и вглядываясь в глубину. Питер с радостью подошел бы и хорошенько толкнул его в спину, чтобы смыть память о своем первом позорном страхе, но шуршащая трава выдала бы его раньше, чем он успел бы приблизиться.

Это существо опустилось на колени, закатало один рукав и погрузило руку в воду. Там оказалось неожиданно глубоко, он едва не потерял равновесие и испуганно пробормотал что-то. Но он продолжал шарить под водой — сначала одной рукой, потом другой. Очевидно, он искал женщину, и так же очевидно, что он не умел плавать. В глазах Питера это окончательно сделало его ничтожеством. Спустя какое-то время мужчине пришла в голову идея. Он поискал вокруг и нашел длинную палку. С ее помощью он смог прощупать круто уходящую вниз землю прямо под берегом. Дальше палка не доставала до дна. Он выпрямился и с мокрой палкой в руке снова крикнул: «Эй?»

И снова его поразила громкость собственного голоса. Он крикнул еще дважды, в третий раз — уже отчаянно. Ответа не было. Его лицо потемнело, губы задрожали — не будь он взрослым мужчиной, Питер поклялся бы, что тот вот-вот расплачется.

Он смотрел на реку несколько минут, потом резким движением отбросил палку и бросился вверх по берегу, ломая и затаптывая все на своем пути. Внезапно он впал в какую-то неистовую спешку, и когда Питер забрался на вершину берега и посмотрел ему вслед, тот уже вовсю бежал по полю, залитому белым солнечным светом. До него только что дошло, что женщина, должно быть, обвела его вокруг пальца, выбралась на берег ниже по течению и убежала домой. Как человек может быть таким тупым? В школе был парень, Герли Томас, известный тупица, но даже он не был таким тормозом.

Питер провожал мужчину взглядом, пока тот не исчез. Он ждал на случай, если женщина спряталась, а не ушла от реки. Он был готов бежать, если она появится. Стоя на солнце, он натянул рубашку, равнодушно соскребая ногтем пятна сухой грязи. Он оставил полы рубашки навыпуск для прохлады и бродил вокруг.

Жара менялась. А холмы, которые весь день были синими, стали густо-желтыми. Собиралась гроза.

Питер пришел к выводу, что женщина, должно быть, ушла. Было одно или два места, где она могла выбраться, пока мужчина ловил ее своей палкой. Берега были довольно крутыми — надо было знать, где выходить, иначе у тебя было бы не больше шансов, чем у лягушки, пытающейся взобраться по стенкам стеклянной банки.

Питер шел вдоль берега, из любопытства выискивая место, где женщина покинула реку. Его было бы легко заметить: трава была бы примята, а сухая коричневая земля — намочена ее промокшей одеждой. Ему было наплевать, что сталось с этой женщиной, он ненавидел и боялся ее, но он любил во всем ясность, а это событие осталось незавершенным. Пока оно не завершится, он не знал, как к нему относиться, как его помнить и не будет ли лучше забыть о нем вовсе. Эти двое что-то сделали с его рекой; он понимал, что ему придется так много перестроить в собственных мыслях, что в итоге река уже не сможет быть прежней.

Но она все равно была лучше любой другой реки, подводный туннель по-прежнему принадлежал только ему, как и костяные акведуки и леса тонких водорослей. Он все равно будет приходить сюда, даже если к реке придется относиться по-другому.

Он нахмурился взглядом собственника, окидывая берег. Никаких следов того, что кто-то недавно выходил из воды: ни мокрых пятен, ни примятой травы. Может, она перебралась на ту сторону? Если так, мужчина бы ее сразу увидел, к тому же река была достаточно узкой, чтобы Питер разглядел противоположный берег — такой же сухой и нетронутый.

Странно. Он залез на ивовую ветку, нависшую над водой, и с этой высоты оглядел реку вверх и вниз по течению. Мимо в тени протрусила крыса, даже не ускорившись, когда Питер зашипел на нее. Вода и мошки были единственными движущимися объектами; листья и трава замерли под тяжелым воздухом.

Нехотя он вернулся к месту, где упала женщина. Сломанная плакун-трава уже обмякла и потемнела, по зеленой шляпе ползали мухи. Вода здесь была очень глубокой — такой глубокой, что если смотреть со дна, можно было увидеть лишь бледное пятно света далеко наверху…

Внезапно он подбежал и схватил палку, которую бросил мужчина. Бросившись на колени, он начал тыкать ею в воду. Он не мог достать палкой до дна, но мог проверить, не плавает ли что-нибудь под поверхностью.

В голову наконец закралась страшная мысль, и он больше не мог ее гнать: а что, если она утонула? От этого ужаса он побледнел, а в животе все неприятно сжалось. Он выронил палку, понимая, что либо он убежит сейчас, оставив этот ужас навечно в своей реке, либо сам докажет себе, что его там нет. Был только один способ это проверить.

Он вышел на открытое место, стараясь перебороть первый приступ страха. Река выглядела такой спокойной и привычной, что все его опасения показались нелепыми. Зло усмехнувшись своей мнительности, он быстро скинул рубашку и брюки. Как только одежда упала на траву, он нырнул.

Когда вода сомкнулась над ним, он мгновенно успокоился и перестал во что-либо верить. Там, на глубине, ничего не изменилось: все было зеленым и сказочным, ил поднимался от его ног и вытянутых рук, прохлада бодрила все тело.

Настоящая река, тусклый миниатюрный ландшафт под поверхностью оставался прежним. Сюда не могли проникнуть чужаки, он был дураком, раз думал, что люди на берегу могут что-то изменить. Что до мужчины и женщины, то он решил, проплывая сквозь тростник, что ему до них нет дела — лишь бы они больше не приходили.

Пора было идти домой, но он чувствовал потребность в каком-то действии, которое выразило бы его радость от того, что река снова принадлежит ему. Он не забыл о цели этого погружения, и теперь, когда его страх оказался беспочвенным, у него были все основания быть довольным собой. В качестве торжественного финала и чтобы закрепить свое мастерство, он решил еще раз пройти сквозь подводный туннель.

Вынырнув, он вдохнул душный воздух и забарахтался, поднимая белую пену на спокойной воде. Слышался приглушенный и пока еще далекий гром, и Питер подумал, что бы он чувствовал, если бы это была артиллерия, а за холмами шел бой. Он решил поиграть в это по дороге домой и нырнул как раз в тот момент, когда молния, словно лезвие, вспорола небо.

Сначала Питеру показалось, что глаза его подводят — он не видел входа, пока почти не наткнулся на него. Темный проем появился и вдруг необъяснимо исчез. Только в момент столкновения он понял, что между ним и туннелем что-то есть.

Под водой ничего не казалось по-настоящему твердым, пока не дотронешься, но он знал еще до того, как его раскинутые руки подтвердили это, что именно парит перед ним. Пальцы скользнули по чему-то мягкому; инерция прыжка с силой бросила его на тяжелую массу. От удара она немного качнулась в сторону, но затем, когда он сжался на дне, она навалилась на него сверху томительно медленным движением.

Питер никогда не падал в обморок — он еще не бывал в таких переделках. Сейчас на речном дне он был так близок к этому, что даже зеленый подводный сумрак почернел у него в глазах. Он ничего не видел и едва понимал, что делает. Его разум перестал соображать; это его тело, реагируя на физическую тошноту, захлебываясь и утопая, заставило его слепо бить руками, пытаясь разорвать водяную паутину. Его кулак ударил во что-то податливое, он развернулся и принялся колотить по этому руками и ногами, и оно поддалось, как мякоть. Оно качнулось в сторону, и он оказался на свободе. Все еще борясь, все еще ничего не видя, он пулей выскочил на поверхность.

На поверхности он услышал тяжелые, частые вздохи и не сразу понял, что это его собственное дыхание. Не переводя дух, он доплыл до берега и выкарабкался на сушу. Никогда еще земля не казалась такой живой и целительной, а дневной свет таким чистым. Его все еще передергивало от мерзких прикосновений; он лежал на берегу, пытаясь унять дрожь и отдышаться.

Его привел в чувство гром и ослепительная вспышка молнии. Он обтерся руками и начал поспешно натягивать одежду. Привычные дела успокаивали его лучше всего. Пока он завязывал шнурки, он уже начал — хоть и с брезгливостью — размышлять о том, как все случилось.

Тайна того, как женщина ушла от реки, не оставив следа, была раскрыта. Она никуда не уходила, она была на дне, скрытая от глаз. Но утопленники обычно плавают на поверхности. Она, должно быть, зацепилась за один из корней — Питер холодно признал это — ее нога или рука застряла в сводах его туннеля. Но если так, почему она не боролась и не освободилась? Она могла бы, легко. Однажды он сам зажал ногу под корнем — потребовался лишь резкий рывок, чтобы ее вытащить.

Он осторожно подошел к плакун-траве и заглянул за нее. Вот он, узловатый корень, торчащий из берега. Она могла удариться об него головой при падении и потерять сознание. Или ее нога или рука застряли так крепко, что она не смогла выбраться и просто утонула там, пока они на берегу ждали ее появления.

Питер обнаружил, что логические выводы могут вызывать чисто умственное возбуждение, которое сильнее брезгливости. Он настолько забыл о своем страхе, что пробрался сквозь плакун-траву и встал на то самое место, где в последний раз стояла женщина. Он осмотрел узловатый корень в поисках следов, которые могли бы подтвердить его теорию. К его разочарованию, сухая роговая древесина не несла на себе никаких признаков недавнего удара. Он опустился на четвереньки, чтобы рассмотреть получше, и как раз мечтал о лупе, когда заметил зеленую шляпу женщины. Она все еще лежала там, и по ней все так же ползали мухи, словно это было нечто, что когда-то жило, а теперь умерло.

Внезапно Питер осознал, что произошло. Он вскочил и уставился на реку с отвращением. Она всегда выглядела скрытной, и сейчас она тоже хранила свою тайну. Там будет еще что-то, что-то чужое, что будет двигаться под водой вместе с тростником и крепкими корнями, поворачиваясь и окунаясь в медленном, похожем на вальс движении…

Питер бежал до самого дома, но гроза разразилась раньше, чем он успел войти внутрь.

Сначала Питер то и дело возвращался мыслями к тому, что случилось. Он никогда никому об этом не рассказывал. В этом было что-то постыдное и, в любом случае, это было не его дело.

Через несколько дней не только само событие, но и место, где оно произошло — река, — надолго выпали из его памяти. А ведь река была для него важна. Когда он не мог пойти туда поплавать, он хранил ее в мыслях как убежище, свое собственное место. Он почти не заметил потери. Словно наглухо запер все, что было связано с рекой. Если эта невидимая дверь случайно приоткрывалась, он не вспоминал ни коричневую мягкую воду, ни спокойные краски, ни прыгающие солнечные блики. Появлялся лишь укол тревоги, предупреждение не тревожить память. К этому он благоразумно прислушивался: дверь захлопывалась, скрывая реку и все, что с ней связано.

Когда через несколько недель нашли тело женщины, местные сплетни закипели, и некоторые школьные товарищи Питера ходили смотреть на то самое место у плакун-травы. Питер обычно начинал ерзать, когда они обсуждали это, и переводил тему какой-нибудь буйной возней. Поскольку он пользовался немалым авторитетом среди друзей и задавал моду на их интересы, они вскоре последовали его примеру и перестали говорить об утопленнице.

Его родители по-настоящему раздражали его своей явной тактичностью. Они относились к этой теме как к чему-то слишком ужасному, чтобы это входило в круг его знаний или понимания. Это лишь подтверждало его подозрение, что в делах взрослых нет ничего, кроме сплошной намеренной таинственности.

Если мальчишки и оставили это дело, то были и другие, кто не унимался. Как-то утром Питер чистил велосипед, когда Герли Томас подбежал и повис на садовой калитке.

— Эй, Хьюм! Слыхал про убийство?

Питер с интересом поднял голову.

— Какое еще убийство?

— Ту женщину, которую вытащили из реки, — ее убили.

Питер выпрямился, держа в руке масляную тряпку.

— Кто сказал?

— Кто? — возмущенно выкрикнул Герли Томас. — Да все знают. Это и так ясно. Ее ударили по голове и бросили в реку, к тому же они поймали человека, который это сделал!

Питеру было неприятно слышать новости от Герли Томаса, особенно эту новость. Ногтем он принялся выковыривать камешек из шины и сделал вид, что не впечатлен.

— Это был кузнец из-под Малхита, — продолжал Герли Томас, скребя ботинками по перекладинам калитки. — Мой папа говорит, его вздернут, если только это не непредумышленное. Сколько лет дают за непредумышленное?

— Не знаю, — коротко ответил Питер.

Герли Томас посмотрел на него поверх очков.

— Ты ведь раньше ходил купаться на реку, Хьюм?

— Ну и что?

— Ну, ты мог там быть, когда это случилось.

Питер буркнул: — Я больше не хожу на реку. Она мне не нравится. И перестань пинать калитку, Томас. Моему отцу не нравится, когда пинают эту калитку.

— А кто ему скажет?

— Я скажу.

— Ну да, ты бы настучал, — согласился Герли Томас и, когда Питер бросился к нему, убежал, вполне дружелюбно посвистывая.

Питер вернулся к велосипеду. Он стоял, хмурясь и крутя педали. Это была чистая правда — река ему больше не нравилась. Совсем. Он не был там с того самого дня и больше не пойдет. Он предпочитает плавать в карьере вместе с остальными.

Те двое что-то сделали с рекой. Плавать там он больше не мог. Его просто передергивало от мысли о коричневой воде и липком иле на дне. И подводный туннель — теперь он принадлежал той толстой женщине.

Они думали, что ее убил тот мужчина. Это было неправильно; он считал, что любой должен это понимать. На мгновение он был потрясен тем, как часто ошибаются взрослые. Внутренний голос будто твердил: не вспоминай, не думай о том, как ты жалко дрожал от страха. Все это было гадко и глупо, а главное — в этой истории было что-то грязное, чего он не мог понять. Это напоминало те взрослые намеки и слухи, которые он слышал в школе. Питер не сомневался, что они правдивы, но и проверять не хотел. Это его не касалось, и он не хотел иметь с этим ничего общего.

Невидимая дверь захлопнулась, и река исчезла, будто ее никогда и не было. Посвистывая, он выкатил велосипед на дорогу. Он ехал купаться в карьер.