Песнь про гвардейца Кирибеевича⁠⁠

(Былина новых времён, исправленная)

Не сияет заря над Останкиным,
Не шумят по ночам «Мерседесы» —
То спешит к государю на доклад
Начальник охраны столичной,
Гвардеец лихой Кирибеевич.

Говорит ему батюшка наш и владыка:
«Ай же ты, мой слуга верный, Кирибеевич,
Ты ль не первый боец в ихнем рейтинге,
Отчего ж ты сегодня не весел так?
Не заржавела ли флешка биткойная?
Не устал ли от гламурных приёмов?»

Отвечает так гвардеец Кирибеевич:
«Государь, и не санкцией и не пулею —
Тяжела мне тоска непомерная.
Как увижу на Садовом-кольце
Я одну бизнес-леди прекрасную,
Алой лентой шарф нежно повязана,
Вся в брильянтах, что звёзды московские, —
Так и нет мне покоя отныне.
Имя ей — Светлана Сергеевна,
Из элитного района спального ,
Только муж у ней — олигарх из новых,
Охраняет её спецотрядом,
И законы ей, вишь, писаны дедовы».

Усмехнулся тут владыка столичный:
«В наш гламурный век, в века PR-технологий,
Всё решат и суды, и адвокаты,
Ты иди в фитнес-клуб, зови на ужин —
Ноне барьеры не каменны стены».

Но качает главой Кирибеевич:
«Мне не нужен раздел капиталов,
Мне бы только взглянуть в очи ясные,
Да услышать, как кличет меня она,
Да забыть всё на свете, кроме взгляда.
Только муж её — волк с бессчётной гвардией,
Встретит он меня у Кремлёвских стен,
И не сдюжить мне с его охраной».

Но не внял владыка печали той,
Отпустил его с миром на улицы.
А наутро, у стен ГУМа, средь пробок,
Повстречал Кирибеевич Светлану.
Он схватил её за руку белую,
Стал шептать ей про любовь и про «Лексусы».
Тут из «Порше» вышел муж её грозный,
Купца Калашникова тёзка — Иван Петрович,
И сказал он: «Не позорь моей чести,
Выходи, гвардеец, на поединок!
Без судов, без подстав и без охраны,
Как в старину, на кулачном ринге».

Соскочили с машин, встали в круг мостовой.
Первый удар — Кирибеевич пошатнулся,
Второй удар — и сломался его «Айфон»,
Третий, смертный, — в висок от Ивана пришёлся.
Пал гвардеец, как срубленный дуб,
И его «Мерседес» засигналил тоскливо.

Приехал государь увидеть это,
Над убитым склонился и молвил:
«Ты ответишь, купец, за убийство,
Хоть и правда была за тобою.
Но закон у меня такой —
Посажу я тебя в темницу,
А жену твою честную с детьми
Отошлю в Подмосковье, в деревню.
Пусть же знают мои подданцы все:
Честь дороже, но царская кара — страшней».

И пошла молва по Москве-реке,
Что не всякую обиду прощают,
И что даже в эпоху гламура
Есть место и подвигам, и расплате.