Отбытие. Начало конца. Часть 11⁠⁠

«Тропа в большой мир всегда начинается с соленой воды. Это либо брызги моря, либо слезы прощания. Нельзя войти в Халльсвик, не оставив часть своего сердца на родном причале. Но знай: если дерево не пересадить из тени старой скалы, оно никогда не увидит солнца и не станет мачтой для драккара. Чтобы спасти жизнь её нужно унести из дома, где воет вьюга, даже если этот дом ты называешь своим».

Прошло несколько дней. Остров, казалось, смирился с присутствием гостьи, но это было обманчивое затишье. Ингрид и Руда, воодушевленные своей новой ролью защитниц, решили, что Морре пора увидеть жизнь деревни изнутри.

День выдался ясным, но холодный ветер с моря напоминал о том, что боги не всегда милостивы. Ингрид вела Морру за руку, показывая ей кузню, амбары и ряды длинных домов, а Сигрид шла чуть позади, чувствуя, как Хроттнир едва слышно ступает за её спиной, не сводя глаз с иссиня-черного затылка гостьи.

- Пойдем, маленькая, - Ингрид ласково коснулась плеча девочки. - Мы покажем тебе наших лошадей. На севере говорят: конь - это крылья воина, а для нас здесь они - сама жизнь.

Сигрид шла чуть поодаль. Хроттнир следовал за ней тенью, его шаг был тяжелым, а взгляд не отрывался от Морры. Когда они подошли к широким загонам, Сигрид замерла, вслушиваясь в мир. Обычно шумные конюшни сегодня встретили их странной, вязкой тишиной.

У дальней изгороди стояла любимица Ульфрика - величественная белая кобыла со снежной гривой. Рядом с ней, путаясь в длинных ногах, прыгал маленький жеребенок, родившийся всего луну назад. Увидев Сигрид, кобыла медленно отделилась от табуна. Она шла грациозно, её копыта почти не касались травы, а в больших умных глазах светилась древняя печаль.

Она подошла к самой ограде и склонила голову перед Сигрид. Девочка почувствовала, как в её сознании, словно тихий шелест прибоя, прозвучал глубокий, бархатный голос:
«Здравствуй, наша маленькая госпожа… Твой свет всё еще ярок, но тени вокруг становятся длиннее».

- Здравствуй, красавица, - прошептала Сигрид, запуская пальцы в шелковистую гриву. - Как твой малыш?

Пока Сигрид была занята кобылой, жеребенок, движимый детским любопытством, отбежал от матери. Он неуклюже направился к Морре, которая стояла неподвижно у другого края загона. Руда и Ингрид затаили дыхание, любуясь этой картиной.

- Смотри, Руда, - прошептала Ингрид. - Животные чувствуют доброе сердце. Он сам к ней пошел.

Морра медленно протянула руку. Её тонкие пальцы коснулись мягкого носа жеребенка, а затем ладонь скользнула по его шее. Девочка улыбнулась - так кротко и чисто, что Руда почувствовала, как к глазам подступают слезы умиления. Жеребенок замер под её рукой, но Сигрид увидела то, чего не заметили взрослые: белая кобыла внезапно дернулась, её глаза расширились от ужаса, а в мыслях Сигрид раздался оглушительный, болезненный крик:
«Не трогай моего ребёнка!»

Кобыла яростно заржала и бросилась к своему дитя, оттесняя его плечом от Морры. Руда лишь рассмеялась:
- Ну надо же, какая ревнивая мать! Не бойся, кобылка, Морра его не обидит.

Три ночи спустя.
Ульфрик стоял в полумраке конюшни, глядя на маленького жеребенка, который неподвижно лежал на соломе. Старый конюх, присевший рядом на корточки, только тяжело вздыхал, потирая натруженные колени. Белая кобыла беспокойно ходила кругами в соседнем стойле, изредка издавая глухое, тоскливое ржание.

- Никаких ран, Ульфрик, и лихорадки нет, - хмуро проговорил конюх, вытирая руки о засаленную тряпицу. - Он просто угасает на глазах. Еще три дня назад за ним было не угнаться, а сейчас - словно из него выпили всю волю к жизни.

Ульфрик подошел ближе и коснулся мягкого бока жеребенка. Кожа была прохладной, а дыхание - хриплым и редким.

- Я ведь хотел подарить его Сигрид, - негромко сказал Ульфрик, и в его голосе прозвучала горечь. - Думал, когда он окрепнет и вырастет, это будет её первый настоящий конь. Она так его полюбила в тот первый день…

- Хороший был бы скакун, вождь, - конюх покачал головой. - Но сейчас он будто инеем изнутри покрылся. Я перепробовал все отвары, но он даже голову поднять не может.

Ульфрик выпрямился и тяжело вздохнул, глядя на мутные глаза жеребенка.
- Может, трава какая попалась дурная? - спросил он скорее у самого себя, чем у старика. - Или сглазил кто?

Он невольно вспомнил тот день у загона, но тут же отогнал дурную мысль, не желая верить в дурные приметы. Ему было просто по-человечески жаль дочь и этот неслучившийся подарок.

За эту неделю дом Ульфрика и Руды изменился. Внешне всё было благополучно, но внутри семейный очаг начал греть как-то иначе - неровно и выборочно.

Морра, тихая и покладистая, словно соткала вокруг себя кокон из нежности взрослых. Руда теперь проводила часы, расчёсывая иссиня-черные волосы гостьи, подолгу заплетая в них костяные гребни и напевая старые колыбельные. Даже Ульфрик, чьи мысли обычно занимали дела поселения и охрана границ, всё чаще задерживался у очага, вырезая для Морры из дерева фигурки зверей - те самые, которые он когда-то обещал сделать для Сигрид.

Сигрид видела это. Она видела, как мать и отец смотрят на «лесную девочку» - с той самой жадной любовью, которую обычно берегут для долгожданного чуда. В их глазах Морра была искуплением всех прошлых бед, а Сигрид… Сигрид стала для них привычной, понятной и словно отошла на второй план, в тень.

Торрун наблюдала за этим, и в её груди рос холодный ком. Она видела, как Ингрид отдаёт Морре лучшие куски мяса, как Руда забывает позвать родную дочь к столу, увлечённая тихим шёпотом гостьи. Вёльва чувствовала, что из дома уходит сама жизнь, подменяясь сладким, дурманящим мороком.

Вечером, когда дом погрузился в полумрак и лишь угли в очаге лениво подмигивали красным глазом, Торрун осталась одна в большой комнате. И тогда к ней подошёл Хроттнир. Он не вилял хвостом и не просил ласки. Огромный пёс сел прямо перед ней, и его глаза, обычно преданные и тёплые, вдруг вспыхнули ледяным золотом.

«Забирай её,», - голос Хроттнира прозвучал в голове Торрун так ясно, что она невольно вцепилась в края скамьи. - «Забирай её из этого дома, пока они не затушили её своим безумием. Здесь Сигрид больше нет места - её кровь здесь слабеет с каждым днём».

Торрун затаила дыхание. Она смотрела на пса, но видела не его. Перед её взором, разрывая пространство комнаты, проявилась исполинская тень. Она увидела Одноглазого Волка, скованного золотыми цепями, которые впивались в его мощную шею. Он был величествен и страшен.

- Ты... - прошептала Торрун, чувствуя, как мелко дрожат руки. - Ты Фенрир? Тот, о ком поют скальды как о погибели богов? Почему ты здесь? Зачем ты помогаешь моей внучке?

Волк в её видении оскалился, и это был не просто оскал, а обещание будущей бури.
«Я знаю, как должен произойти Рагнарек, госпожа. Я знаю свой путь и свою месть. Но не таким способом. Хель решила перехитрить судьбу, она хочет сеет гниль и тишину в Мидгарде, где должна греметь сталь и гореть огонь. Она хочет забрать Сигрид - ту, чьи шаги эхом отзовутся в конце времён. Я не дам ей этого сделать. Но я смогу защитить её только если ты увезёшь её отсюда. Дай её в руки дедам, пусть они научат её воевать. На этом острове она станет лишь тенью».

Торрун закрыла глаза, и когда открыла их, видение исчезло. Перед ней снова сидел Хроттнир, но теперь она знала - это не просто пёс.

- Хорошо, - прошептала она, вставая. - Я сделаю это.

В один из вечеров, когда дети уже спали, а Ингрид и Торрун хлопотали в другой части дома, Балгруф решил поговорить с дочерью с глазу на глаз. Он нашёл Руду в общей комнате и, дождавшись момента, тяжело вздохнул.

- Руда, дочка, послушай меня, - начал он негромко. - Я рад, что в ваш дом наконец вернулось счастье. Я вижу, как ты ожила, заботясь об этой малышке. Но... - он помедлил. - Мне кажется, вы с Ульфриком в этой суете позабыли о Сигрид. Наша девочка осталась без должного внимания, пока вы всецело заняты гостьей.

Лицо Руды мгновенно вспыхнуло. Она резко обернулась к отцу, и её глаза сверкнули обидой.

- Как ты можешь такое говорить, отец? - вскричала она, не сдерживая голоса. - Мы просто пытаемся отогреть душу ребёнка, который потерял всё! Сигрид - наша плоть и кровь, мы любим её, но сейчас Морре мы нужнее! Неужели ты упрекаешь меня за милосердие?

На крики из соседних покоев выбежали Ингрид и Торрун, а в дверях появился Ульфрик, привлечённый шумом спора. Ингрид тут же бросилась к мужу и дочери, пытаясь всех успокоить.

- Тихо, тише вы! - умоляюще заговорила она. - Что за раздор под нашей крышей? Давайте присядем, обсудим всё по-семейному…

- Обсудим что? - Ульфрик сделал шаг вперед, его лицо было суровым. - То, что дед обвиняет нас в невнимании к дочери? Мы семья, и теперь нас четверо. Мы со всем справимся и будем проводить время вместе, не разделяя детей. Я против того, чтобы в моем доме шли такие разговоры!

В этот момент вперёд вышла Торрун. Её голос, холодный и властный, перекрыл шум.

- Завтра Сигрид уезжает с нами в Халльсвик, - отрезала она. - Ей пора в большой город. Негоже такой красавице и умнице чахнуть здесь, в лесной глуши. Ей нужно увидеть мир, который лежит за пределами вашего острова.

- Я не позволю увести своего ребёнка! - резко ответил Ульфрик, оборачиваясь к матери. - Она останется здесь, под нашей защитой. Мы будем проводить время вчетвером, как и подобает семье!

- Довольно! - Гулкий бас Онмунда заставил всех замолчать. Старый воевода вошёл в круг света, и его единственный глаз сверкнул решимостью. - Я согласен с Торрун. Ульфрик, ты - вождь, и твой долг — беречь этот берег. Но мой долг как страшего и твоего отца - показать внучке большой мир. Сигрид не может вечно сидеть у твоего очага. Она должна увидеть Халльсвик, узнать, как живут люди в больших городах, и набраться мудрости. Решение принято. Она едет с нами.

Ульфрик сделал глубокий вдох, стараясь унять гнев. Он подошёл к отцу и матери, протягивая руки в примирительном жесте.

- Отец, мама, послушайте меня, - заговорил он мягче, пытаясь достучаться до их сердец. - Я понимаю вашу заботу, правда. И я благодарен, что вы так любите Сигрид. Но вы зря тревожитесь. Всё наладится. Эти события на острове. Мы просто привыкаем к тому, что нас стало больше. Мы с Рудой клянёмся, что отныне будем делить время поровну, будем вчетвером ходить к морю, вместе учить девочек. Пожалуйста, не нужно этих резких решений. Дом - это место, где мы все должны быть вместе, особенно сейчас.

Ингрид, видя страдание на лице дочери, подошла к Ульфрику и встала рядом, преданно глядя на Онмунда.

- Онмунд, наш Ярл, Ульфрик прав, - тихо, но твердо произнесла она. - Зачем разрывать семью? Халльсвик никуда не денется, она съездит туда позже, когда всё утихнет. Девочки подрастут и сами приедут к нам. Сейчас Сигрид нужна мать, нужен отец. Они справимся сами, здесь,с нашей помощью. Не забирайте её у них.

Руда молча кивнула, в её глазах стояли слезы благодарности к матери и мужу. Казалось, перевес на их стороне, но Торрун и Онмунд оставались неподвижны, словно две скалы. В их позах не было колебаний, только суровая решимость людей, которые видят дорогу на много лиг вперед.

Онмунд перевел взгляд на Балгруфа. Тот долго молчал, переводя взор с плачущей дочери на своего старого друга. Балгруф видел в глазах Онмунда не просто упрямство старца, а то самое тяжёлое знание, с которым воевода принимал решения перед безнадёжными битвами. Это был взгляд человека, который знает правду, которую другие ещё не в силах осознать.

Балгруф тяжело вздохнул и сделал шаг, вставая по правую руку от Онмунда.

- Я тоже за отъезд, - глухо произнёс он, не глядя на Руду.

- Папа! И ты туда же? - ахнула Руда, отступая на шаг.

- Дочка, - Балгруф поднял на неё усталые глаза. - Мы обсуждаем будущее твоего ребёнка. Сигрид не может вечно прятаться за твоим щитом. В Халльсвике она увидит, как велик мир, как строятся города, как ведут дела великие ярлы. Ей нужно это образование, эта закалка. Мы не вечны, и однажды ей возможно придеться вести людей за собой. Пусть она начнёт этот путь сейчас, под присмотром Онмунда. Это будет правильно.

Ульфрик посмотрел на троих стариков, вставших единой стеной. Он понял, что их волю не сломить ни просьбами, ни доводами. В этом доме слово старших всё ещё имело вес камня.

Ульфрик тяжело опёрся руками о край дубового стола, обводя взглядом стоящих перед ним старших.

- Хорошо. Пусть будет так, - Ульфрик кивнул отцу, принимая его волю, хотя каждое слово давалось ему с трудом. - Но не завтра. Дайте нам хотя бы пару дней. Я хочу сам собрать её в путь и провести это время с семьёй. К тому же, завтра нам с Балгруфом всё равно нужно ехать в поселение на другом конце острова. Я должен лично проверить, всё ли там спокойно и готов ли корабль к вашему отплытию. Я не смогу отпустить дочь в Халльсвик, пока своими глазами не увижу, что путь к морю чист и безопасен.

Онмунд и Торрун обменялись взглядами и молча кивнули. Два дня - малый срок, но достаточный для прощания.

На следующее утро, когда мужчины скрылись за воротами, Сигрид отправилась к лесному Алтарю - массивному камню, омытому дождями и молитвами предков. Она хотела побыть в тишине и попросить богов о лёгкой дороге, но, не дойдя нескольких шагов до священного круга, замерла.

Морра уже была там. Она сидела на поваленном дереве у самой границы камней, но не заходила внутрь. Девочка методично обрывала лепестки у лесного цветка, глядя себе под ноги.

- Ты правда хочешь уехать? - спросила Морра, не поднимая головы.

Сигрид остановилась, чувствуя привычное необъяснимое стеснение в груди.
- Так решили дедушка и бабушка. Они говорят, что в Халльсвике я многому научусь.

- Город - это шум и камни, - Морра наконец подняла на неё свои темные глаза. - Зачем тебе это? Здесь лес, море, мама Руда и папа Ульфрик. Они расстроены, Сигрид. Мама Руда вчера плакала, когда думала, что её никто не видит. Тебе не жалко её оставлять?

Сигрид отвела взгляд. Слова Морры больно жалили, попадая в самое незащищенное место - в любовь к родителям.
- Им будет некогда грустить, — тихо ответила Сигрид. - У них теперь есть ты. Ты помогаешь маме, ты слушаешь папины истории…

- Но я - не ты, - Морра встала и сделала шаг вдоль границы Алтаря, внимательно следя за реакцией Сигрид. - Я видела, как ты смотришь на них. Ты думаешь, что если уедешь, они станут любить меня больше? Может, так и будет. Но ты ведь потеряешь их. Совсем. Халльсвик далеко, за морем. Ты вернёшься, а здесь всё будет другим. Остров не любит тех, кто его бросает. Останься. Скажи им, что передумала. Они только этого и ждут.

Сигрид почувствовала, как её уверенность тает под этим тихим, вкрадчивым голосом. Но в этот момент из кустов бесшумной тенью вырвался Хроттнир. Он встал между девочками, низко опустив голову и издавая утробный рык.

Над ними с резким, тревожным криком пронеслась черная птица. Она сделала круг и спикировала к Сигрид, на мгновение коснувшись крылом её плеча. В голове Сигрид эхом отозвалась чужая боль: «Он больше не дышит. Тот, кто должен был носить тебя на спине, ушёл в землю».

- Жеребенок! - вскрикнула Сигрид, и слезы брызнули из её глаз. - С ним что-то случилось!

Она бросилась бежать в сторону деревни, к конюшням. Хроттнир хотел последовать за ней, но Морра преградила ему путь. Её лицо в одно мгновение изменилось - исчезла детская мягкость, осталась лишь холодная пустота.

- Ты идёшь против воли своего отца и моей матери, - прошептала она. - Мы лишим тебя памяти. Ты забудешь свою преданность и сам разорвёшь Сигрид, когда придёт время. Стоит ли она этого?

Хроттнир не шелохнулся. Его рык стал похож на рокот надвигающейся бури.
«Я не боюсь ни отца, ни сестры», - отозвался он в сознании Морры, и этот голос был полон ледяного презрения. - «Мир нельзя менять только потому, что Хель решила пробраться в Мидгард. Она разрушит равновесие, и тогда сама Мать-Земля обернется против собственного ребенка. Я знаю, на что она способна, и я не дам тебе забрать эту девочку с собой в Хельхейм».

Морра сузила глаза, и воздух вокруг неё стал таким холодным, что трава под её ногами покрылась инеем.
- Мать не отберет у меня жизнь, которую сама же и дала, - отчеканила она, и в её голосе зазвучало древнее, неумолимое высокомерие. - А ты, Волк, еще пожалеешь, что выбрал проигравшую сторону.

Она развернулась и пошла вслед за Сигрид, на ходу снова принимая вид испуганного ребёнка, а Хроттнир остался стоять у Алтаря, глядя ей в спину взглядом, полным вековой ярости.

Сигрид бежала, не чувствуя земли под ногами, пока не ворвалась в конюшню. Там, в полумраке стойла, на свежей соломе неподвижно лежал жеребёнок. Его маленькое тело, ещё недавно полное жизни, теперь казалось пустой оболочкой.

Она упала на колени и обняла его, прижимаясь лицом к остывающей шёрстке. Слезы жгли глаза, а сердце разрывалось от осознания, что этот малыш, её будущий друг, больше никогда не вскочит на ноги. Конюх, тяжело вздохнув, подошёл к ней и осторожно положил руку на плечо.

- Пора, маленькая госпожа, - тихо сказал он. - Ему уже не больно.

Сигрид нехотя отстранилась, глядя, как мужчина берет тельце на руки и уносит его прочь. В этот момент тишину конюшни прорезал пронзительный, полный невыносимой тоски крик белой кобылы. Это был не просто ржач, а настоящий плач матери по потерянному дитя.

Кобыла медленно подошла к Сигрид, её ноги подогнулись, и она тяжело опустилась на землю рядом с девочкой. Сигрид села в солому, и кобыла положила свою тяжелую голову ей на колени, шумно выдыхая и ища утешения у того, кто разделял её горе так же искренне. Девочка гладила её по шелку гривы, чувствуя, как их общая боль сплетается в одно целое.

Морра стояла в дверях, наблюдая за ними, и её лицо в тени оставалось неподвижным.

Это был один из тех редких дней, когда суровый северный остров словно забыл о своей холодности, подставив лицо ласковому, почти медовому солнцу. Воздух, обычно пахнущий солью и тревогой, сегодня был напоен ароматом цветущего вереска и разогретой хвои. Ульфрик проснулся с необычным чувством лёгкости: сегодня не нужно было чинить частокол или выслушивать жалобы общинников. Сегодня был день семьи.

На широком лугу, раскинувшемся между лесом и кромкой прибоя, Руда устроила небольшой лагерь. Она смеялась - искренне, звонко, как в те времена, когда они с Ульфриком только встретились в походах. На ней было лёгкое платье цвета незрелого льна, а в волосах запутались лепестки полевых цветов. Она смотрела, как Ульфрик, сбросив тяжёлую кольчугу и оставшись в одной рубахе, учит девочек метать небольшие деревянные топорики в старый пень.

- Гляди, папа! - звонко выкрикнула Сигрид. Её золотые косы подпрыгивали в такт движениям. Она сделала замах, и топорик с глухим стуком вонзился точно в центр мишени.

Ульфрик подхватил дочь на руки и закружил, подбрасывая к самому небу.
- Истинная дочь вождя! Твой глаз острее, чем у меня в детстве!

Сигрид заливалась смехом, чувствуя сильные руки отца и материнскую гордость, которая теплом разливалась по поляне. В этот момент она забыла о своих страхах, о странных шепотах леса и даже о недавней потере жеребенка. Сегодня мир был цельным, ярким и безопасным.

Рядом, чуть в стороне, сидела Морра. Ингрид сшила ей новое платье - нежно-зеленое, под цвет молодой листвы. Девочка выглядела преображенной. Её иссиня-черные волосы были аккуратно заплетены Рудой, а та самая снежно-белая прядь казалась не пугающим знаком, а изящным украшением. Она терпеливо ждала своей очереди, и когда Ульфрик подозвал её, она подошла мягко, почти невесомо.

- Давай, Морра, попробуй и ты, - Ульфрик положил свою огромную ладонь поверх её маленькой ручки, направляя замах. - Главное - не сила, а уверенность.

Морра метнула. Топорик вошел в дерево рядом с оружием Сигрид. Она обернулась и посмотрела на Руду.
- У меня получилось, мама?

Руда подбежала к ней и крепко прижала к себе, целуя в макушку.
- Получилось. Ты - настоящая часть нашего рода. Теперь у меня есть две воительницы, которые будут защищать этот дом.

В этот миг всё казалось правильным. Сигрид подбежала к Морре и, поддавшись общему порыву счастья, схватила её за руки. Они начали кружиться на траве, две девочки - светлая и темная, - а Хроттнир, лежавший неподалеку в тени раскидистого дуба, лениво приоткрыл один глаз. Он не рычал. Сегодня он позволил себе просто быть псом, наслаждающимся теплом. Побыть Сигрид с родителями.

Ближе к полудню они устроили трапезу прямо на траве. Руда достала свежий хлеб, сыр и вяленое мясо. Ульфрик рассказывал истории - не те, мрачные саги о крови и мести, а веселые байки о своих первых неудачах в море, о том, как он когда-то перепутал тюленя с морским чудовищем. Ингрид и Балгруф, сидевшие неподалеку на склоне, с улыбкой наблюдали за ними. Даже Торрун, обычно суровая и погруженная в свои видения, сегодня позволила себе легкую улыбку, подставляя лицо солнечным лучам.

- Посмотри на них, - тихо прошептал Ульфрик, обнимая Руду за талию. - Разве это не то, ради чего мы искали этот остров? Тишина, покой и наши дети.

Руда прислонилась головой к его плечу, глядя, как Сигрид и Морра вместе собирают ракушки на берегу, соревнуясь, чья окажется красивее.
- Это и есть настоящий рай, Ульфрик. Больше мне ничего не нужно от богов. Пусть этот день длится вечно.

Они провели на берегу до самого заката. Небо окрасилось в нежные розовые и золотистые тона, а море стало спокойным, как зеркало. Когда они возвращались в деревню, Ульфрик нес Сигрид на одном плече, а Морру - на другом. Девочки, утомленные солнцем и игрой, сонно переговаривались о завтрашнем дне.

В этот вечер в доме вождя не было теней. Не было предчувствий и страха. Только запах домашнего хлеба, тепло очага и мерное дыхание спящей семьи. Это был идеальный день, застывший в янтаре памяти - день, который Сигрид будет вспоминать долгими зимними ночами, пытаясь найти дорогу обратно, к тому самому потерянному счастью.

Рассвет в день отплытия выдался тихим и пронзительно холодным. Седой туман густыми клочьями полз по воде, скрывая киль драккара, который замер у пристани, словно спящий кит. На берегу собралась вся семья. Воздух был пропитан запахом мокрого дерева, смолы и горькой предрассветной прохлады.

Ульфрик первым подошел к Сигрид. Он медленно опустился на одно колено, чтобы их глаза были на одном уровне, и положил свои тяжелые, мозолистые ладони на плечи дочери. Сигрид видела, как в уголках его глаз затаилась непрошеная влага, которую вождь старательно скрывал за суровостью взгляда.

- Послушай меня, искра моя, - его голос, обычно громовой, сейчас звучал мягко и хрипло. - Халльсвик - это не просто город. Это место, где куется характер. Там ты увидишь то, чему я не смог тебя научить здесь, среди лесов. Будь гордой. Помни, чья кровь течет в твоих жилах. Ты - дочь Ульфрика и внучка Онмунда. Никогда не опускай голову перед теми, кто считает, что сила лишь в мечах.

Он залез за пазуху и достал небольшой предмет, завернутый в мягкую кожу. Это был костяной амулет в виде головы волка, искусно вырезанный его собственными руками.

- Это тебе. Чтобы ты помнила: где бы ты ни была, мой дух всегда будет охранять твой путь. Как только мы закончим здесь дела, как только я пойму, что деревне и нашему новому дому ничто не угрожает… мы сразу приплывем к тебе. Слышишь? Это не прощание, Сигрид. Это просто долгий поход, из которого ты вернешься сильнее всех нас.

Руда сделала шаг вперед и опустилась на колени рядом с мужем. Они вдвоем заключили Сигрид в объятия, и девочка почувствовала себя в самом безопасном месте на свете. От матери пахло дымом очага, сушеной полынью и тем самым особенным теплом, которое бывает только у мамы. Руда долго не отпускала её, зарываясь лицом в золотистые волосы дочери.

- Сигрид, девочка моя… - Руда отстранилась и взяла лицо дочери в свои ладони. Её пальцы, привыкшие к щиту и топору, сейчас были удивительно нежными. - Ты - самое ценное, что у нас есть. Не думай, что мы отсылаем тебя, потому что нам стало тесно. В городе ты будешь в безопасности, под присмотром деда и Торрун. Я обещаю тебе: к первым холодам, когда море еще будет позволять драккарам ходить между островами, мы с отцом будем в Халльсвике. Мы привезем тебе подарки, мы будем сидеть у огня и слушать твои рассказы. Ты только жди нас. И ничего не бойся. Пока мы дышим, мы проложим путь к тебе сквозь любые штормы. Мы любим тебя больше жизни.

Ульфрик встал, еще раз крепко прижал дочь к груди и сам перенес её на палубу драккара. Там уже суетились Балгруф и Ингрид, укладывая последние тюки.

Оказавшись на корабле, Сигрид бросилась к корме. Она вцепилась в холодное дерево борта и замерла. На берегу, у самой кромки воды, серой неподвижной тенью застыл Хроттнир. Он смотрел на драккар, и Сигрид чувствовала, как в её голове нарастает его тяжелый, вибрирующий голос.
«Прощай моя госпожа, прощай моя подруга....я должен остаться... Я должен стеречь тех, кто дорог твоему сердцу, пока тишина не поглотила их».

Сигрид не могла кричать - взрослые стояли слишком близко. Она лишь смотрела на пса, вкладывая в этот взгляд всю свою боль и немую мольбу.
«Хроттнир, ты обещал... Ты сказал, что путь будет трудным. Как я пройду его без тебя? Мама и папа сильные, у них есть стены и мечи. А у меня есть только ты. Ты - часть моего дома. Пожалуйста, не оставляй меня одну в этом огромном мире».

Слеза скатилась по её щеке и упала в море. Пес на берегу вдруг вскинул голову и издал долгий, тоскливый вой, который эхом отразился от скал. Ульфрик и Руда переглянулись, решив, что верный пес так прощается с хозяйкой. Но в следующую секунду Хроттнир сорвался с места. Мощным прыжком он преодолел полосу воды и тяжело приземлился на палубу, заставив корабль качнуться.

Сигрид беззвучно уткнулась лицом в его густую шерсть, скрывая слезы облегчения. Ульфрик на берегу удивленно вскинул брови, а затем слабо улыбнулся и махнул рукой.

Драккар медленно отчалил. Руда и Ульфрик стояли на самом краю пристани, взявшись за руки, и их фигуры постепенно таяли в сером утреннем тумане. Сигрид стояла на корме, обнимая своего друга, и смотрела на родителей, пока парус не наполнился ветром, унося её навстречу судьбе.

Продолжение следует.....


Оно пришло по зову из леса. Часть 1

Крик Мунина. Часть 2

Кровь в корнях старого дерева. Часть 3
Золото полей и зов драккаров. Часть 4
Корни нового оплота. Часть 5
Дитя Теней. Часть 6
Мама, я голодна. Часть 7

Дар, которого не просили. Часть 8
День когда Ульфрик стал вождем. Часть 9
История о Белом Волке. Часть 10