Новый Мир⁠⁠

Что если существует мир, похожий на наш, но доведённый до предела? Здесь все проблемы возведены в абсолют. Сегодня ты ешь крыс — завтра крысы едят тебя. Мир сгорает снова и снова, и каждый раз восстаёт из пепла. Для одних этот огонь — тепло, для других — смерть. В нём нет выбора. Ты либо живёшь чужой волей, либо становишься трупом. Это история Тао — мальчишки, которого сделали символом мира. Но для кого-то он станет надеждой, а для кого-то — самой смертью.

ГЛАВА 1. часть 1

Под кожей мира, где дождь точил камни и обещания одинаково медленно, жили те, кого никто не ждал и не помнил. Деревья стояли скрюченными, как обугленные скелеты, крыши домов текли, будто сами крыши плакали — каждый дом пытался стянуть с себя лишнюю воду, чтобы не провалиться. Улицы северного городка — имя его давно стерли память и карты — были похожи на печальные реки: трясущиеся отражения фонарей, лужи с запахом гнили, мокрая солома, раздавленные овощи и корки хлеба, которые когда-то были чьей-то надеждой. Оршаны шли по ним, опустив головы, пряча лица под изношенными капюшонами; ноги проваливались в грязь, кулисы уличной жизни скрипели и шевелились вокруг, как голодные крысы.

В глубине одного такого переулка, где свет доходил только к самому порогу, стояла таверна — наполовину в земле, без окон, с дверью, покосившейся навечно. Сквозь узкие щели у потолка внутрь шли потоки воды и мусора с верхушки города — там, в богатых кварталах, белокровные орки ходили по плитам и не видели тех, кто ползал внизу. Внутри же было тесно и влажно: потолок пах дымом печи, пол — засохшей кровью и старой грязью, а воздух дрожал от смеха, ругани и коротких, хриплых песен, которые кто-то напевал мимоходом.

Обычно в этой помойке сжигали свои дни местные оршаны: кто-то пил, чтобы забыться; кто-то валялся, отдавшись бессилию; у кого-то отбирали и те немногие деньги, что ещё теплели в кармане. Но за стойкой сидел один орк, чью сожжённую тень можно было увидеть издалека. Он извивался на шатком стуле, как зверь, что за долгие годы впервые вышел на волю и вкусил тёплую белую кровь — в его лице играла смесь боли и пустого удовольствия. Руки его дрожали, но пальцы по-прежнему были тяжёлыми — от шрамов, старых привязок и солдатских ремнёв.

Хозяин бара, маленький, лысеющий оршан с глазами, привыкшими к чужой ничтожности, наклонился, словно гора, и протянул к лицу Оружа треснутый стакан. В нём на дне плавал мутный осадок — то, что для кого-то было спасительным лекарством, для других — капканом смерти.

— Эй, Оруж, — сказал он тихо, так, чтобы слова не разлетелись по всему залу. — Что-то твоя болезнь и сегодня никак не уходит. Пей.

Оруж поднял голову. Его взгляд был пуст, но в нём дрожало что-то, что хозяин давно научился читать: не жалость и не признание, а усталость фронта — уставший и сбитый прицел, сработавший во сне дня. Он взял стакан, не отводя глаз, как будто всматривался в дно собственной жизни. Он видел в том мутном растворе не просто морфий, а кожу ночных походов, запах пороха и металлический холод палатки. И не мог остановиться: приходил снова и снова, как солдат на привал ради короткой тишины.

— В последнее время ты тут сидишь слишком долго, — прошептал хозяин, почти не закрывая рта. — Уже четверные ночные сутки, а ты всё тут. Видно, что тебе плохо, но меня это не греет. Имей в виду: если платить нечем — катись отсюда. Я не хочу держать под крылом бывшего военного, а ныне мокрую и вонючую крысу.

Вокруг за столами кто-то топорщил локти, кто-то теребил пустую кружку: слова хозяина были просты, как плеть, и летели по залу. Оруж слушал молча. В его шрамах жили старые ряды приказов, и в них — отголоски чужих голосов, команд и взрывов. Хозяин видел ближе, чем все остальные: в глазах Оружа мигала мысль, затаённая и острая, как лезвие.

— Такими темпами ты скоро сгниёшь, — продолжил хозяин, но его голос полетел в пустоту до того, как он смог договорить.

Оруж махнул рукой, резкий, почти автоматический жест, и перебил его голосом, сухим от постоянного пепла в горле:

— Не суй свой длинный нос в чужую жизнь. Оглянись вокруг: ты, твой бар, этот город — мы живём на дне. Боги давно забыли это место, а если не забыли, то плюют на наши судьбы.

Слова звучали не столько как обвинение, сколько как диагноз. Сознание Оружа начало мутнеть. Давным-давно он научился заменять едкие воспоминания на тягучее, тёплое молчание морфия. Долгожданное, лоскутное облегчение прокатилось по венам: они вздулись под кожей, как тёмные змеи, и унесли с собой боль, как морская волна — следы на песке. Зрачки разлились, мир стал гладким и без краёв; на несколько минут исчезло всё: небо, дождь, солдатские крики. В такие моменты Оруж не чувствовал ни боли, ни стыда, ни той пустоты, что обычно сидела у него в груди.

Но вокруг жизнь не останавливалась. Кто-то ударил кулаком по столу, сверху донёсся смутный лай собак, в щели под потолком просочилась новая струя дождевой воды. Люди в таверне шептались, щурились, считали чужие слабости и формировали свой календарь гадостей. Оруж опустил стакан. Его пальцы дрожали, но в их тисках был застывший приказ — не дать себе сломаться окончательно.

Он сделал шаг, чтобы уйти, но ноги его плутали; в голове вспыхнули сцены, где он был другим — солдатом, с маршевыми шагами и командой, что звучала как приговор. Эти образы, лежавшие под кожей, снова и снова приходили, пока он не растворился в толпе теней и дождика за дверью.

Уставившись в дно пустого стакана, он сидел и чувствовал, что морфий уже растекался по жилам, но вместо облегчения он вдруг почувствовал, как внутри что-то рвётся. Пот залил лицо, в ушах загрохотало. Шум таверны изменился: пьяные голоса превратились в крики солдат, стук кружек — в пулемётные очереди, а удар дождя по крыше — в артиллерийский обстрел.

Резким движением ног Оруж поднялся, и гнилой стул, на котором он сидел, с грохотом рухнул, разлетевшись щепками по липкому полу. Звук прокатился по таверне, словно треск старого артиллерийского выстрела. Орк хотел бежать без оглядки, вырваться, но ноги его отяжелели, как каменные, а руки наоборот — обмякли, будто наполненные ватой. Он пошатнулся, сделал шаг, но сила покинула его, и он рухнул на мокрый, пропитанный вином и блевотиной пол.

— Всем лечь! — заорал он, будто перекрикивал сам ветер, свистевший в щелях и рвущий нутро его памяти. Он хватался за перевёрнутый стул, как за оружие. — По ямам, быстро! Они идут!

Чёрная тишь, на миг окутавшая таверну, тяжелела, как покрывало над неоплаканной могилой. Будто каждый из тех, кто сидел в местной грязи, успел поверить в его безумие. Но раздавшийся смех прорезал тишину.

— Опять у этого орка война в башке, — сказал кто-то, давясь хохотом.

— Сядь, калека! — бросил другой. — Хватит тут спектакли разыгрывать!

Оруж их уже не слышал. В его мутных глазах мир трещал и ломался на куски, как стекло под железным сапогом. Он не видел грязных лиц вокруг, слышал не смех, а гул обстрела, топот сапог, взрывы, что будто били прямо в пол под ним. Его тело дёрнулось, он рванулся к столу, опрокинув глиняные кружки и кувшины, схватил сидящего рядом мужика за плечо — и тянул, будто вытаскивал товарища из-под огня.

— Пусти, псих! — завопил мужик, ударив Оружа кулаком в грудь.

Орк пошатнулся, но не отпустил. Кто-то со спины обрушил на него стул, на котором тот сидел и который упал, когда он подскочил. Острая боль пронзила спину Оружа. Доски треснули и разлетелись, а он рухнул на колени. Твёрдые удары посыпались как ледяной град со всех сторон: кулаки, сапоги, мебель. Оруж перевернулся со спины на живот, как ком грязи, подогнул свои ноги и закрыл уже побитую, пустую голову перебинтованными руками, что мгновения назад били, теперь защищали. Его избили с озлобленной радостью и удовольствием. Чужая слабость всегда была поводом для веселья.

Хозяин бара, кривясь, поднял глаза от стойки.

— Вон его. Мне не нужна дохлятина под ногами, — бросил он и махнул рукой.

Двое здоровых оршанов подхватили Оружа под мышки и, словно мешок с костями, поволокли к двери. Его сапоги тащились по полу, оставляя грязный след, смешанный с кровью. Дверь распахнулась, и дождь ворвался внутрь резким порывом. Ему не дали шанса даже встать: просто вышвырнули на улицу и захлопнули дверь с глухим, окончательным стуком.