Новогодний подарок⁠⁠

Новый Год он ненавидел. Ненавидел за украшенные улицы, за блестящие елки, за мерзко шуршащую подарочную бумагу, за звучащее со всех сторон наигранное или искреннее “С Наступающим!”.

Впрочем, ему этого никто не говорил, потому что он ничего не покупал и не имел знакомых, которым пришло бы в голову ляпнуть подобную чушь. Все просто: для покупок нужны деньги. Для поздравления – родные, близкие, друзья или хотя бы продавец. А откуда, черт возьми, всему этому добру взяться у беспризорника?

Он ненавидел Новый Год за свои рваные ботинки, за холод, заходящий в гости сквозь дырявую одежду, за красный и совсем не новогодний нос. За плохо гнущиеся от мороза пальцы, за глухой кашель. За снег, незваной тварью проникающий за шиворот. Но главное – за ежедневную, ежеминутную необходимость выживать, выживать, когда так хочется сдаться.

Когда-то так сдалась его мать, и судьбу ее он не хотел повторять хотя бы потому, что ни в чем и никогда не хотел быть на нее похожим. Отца он не знал и был благодарен судьбе за это, наглядевшись на те самые “полные семьи”, где наличие обоих родителей означает лишь то, что ты получаешь в два раза больше тумаков и пьяного мата. Он же после смерти матери был сам себе хозяином, а потому драки предпочитал затевать сам и только в том случае, если гарантированно выходил из них победителем.

Он не шибко ладил с другими уличными бродягами, потому что не пил и не желал доставать алкоголь ни для себя, ни для товарищей. В стане беспризорников он прослыл тем, с кем “каши не сваришь” и “дела нормального не придумаешь” – то есть, не ограбишь ларек и не вытащишь деньги у прохожего. Ему даже клянчить было противно, но гордость для бездомного хуже зимы. Деваться некуда. Поэтому сейчас он медленно брел по отвратительно нарядной улице, вглядываясь в лица прохожих, высматривая, кто в хорошем настроении и готов поделиться мелочью.

Таких было много – улица вела к центральной ярмарке, где пестрела-переливалась круговерть празднующих. Запах горячего вина смешивался с ароматом жареных каштанов, смех и музыка дополняли друг друга. Предновогодние гуляния…

Подросток влился в толпу, насколько это возможно человеку его вида и запаха. Люди, конечно, сторонились и кривили рты, но предпочитали не обращать чрезмерного внимания на бродягу. Чего портить себе настроение? Какой-то сердобольный дядька даже пихнул ему в руки надкусанный пирожок – видать, начинка не пришлась по вкусу. Он вежливо поблагодарил и впился зубами в мякоть. Съел мгновенно, о чем тут же пожалел – можно было бы растянуть удовольствие, дурак. Но пирожок был горячий и несколько секунд грел руки. Уже праздник, уже новогоднее чудо.

В толпе мелькнуло что-то красное и громкоголосое. Он пригляделся – ну да, куда же без этого. Ряженый в красную шубу мужик нарочито шумно топал ногами, махал посохом и что-то выкрикивал. Вокруг него собралась стайка верещащих от восторга детей, дергающих дядьку за шубу и особенно за мешок, набитый чем-то соблазнительным.
Подросток с досадой отвернулся. Опыт прошлых лет показывал, что единственный подарок, который может вручить ему такой “Дед Мороз” – удар посохом по хребту, за то, что распугивает добропорядочных и платежеспособных граждан.

– Что, не нравится? – раздалось сбоку. Удивленный, что с ним кто-то заговорил, он повернул голову. Вот уж кому стоило играть Деда Мороза! Даже гримироваться не надо, разве что подушку для солидности на живот прицепить. Высокий, худощавый до болезненности старик с пронзительно-голубыми глазами смотрел прямо на него. Взгляд был требовательный и жесткий, что немедленно заставило ощетиниться.

– Не нравится, – с вызовом откликнулся он. Кажется, пирожком сегодняшние трофеи и ограничатся. Сейчас погонят.

Но старик не разозлился на дерзкий тон.

– Почему? – задал он следующий вопрос. Глаза его казались двумя льдинками, проникающими не только сквозь одежду – сквозь кожу, заставляя ежесекундно ежиться. Это было неприятно, но подросток привык к неприятностям, а потому глаз не отвел.

– Чушь все это, – отрезал он. – Глупости выдуманные. Если б Дед Мороз был, от него бы не разило перегаром.

– Что, отсюда учуял? – усмехнулся старик. – Но, в целом, ты прав, мальчик. От настоящего Деда Мороза перегаром не пахнет.

Подросток фыркнул, наконец сообразив, что наткнулся на сумасшедшего. Что ж, и так бывает, ярмарка привлекает всех. Вот почему глаза у него такие чудные. У психов они всегда странные.

– И чем пахнет от Деда Мороза? – маскируя сарказм вежливостью, спросил он. Его “коллеги” по беспризорному делу мгновенно бы взяли старика в оборот, задурили бы и вытащили из кошелька всю имеющуюся наличность. Но он жалел умалишенных и никогда не обижал. Хотя впору было бы пожалеть себя: старик был одет в разы лучше и держался куда увереннее, чем мальчишка в драных ботинках на два размера больше.

– Праздником, – коротко ответил старик и подбоченился. – Не чуешь, что ли?

Этого еще не хватало. Дед Мороз, значит.

– Чую, конечно, – буркнул мальчишка. Пальцы снова мерзли, что не способствовало долгой беседе. – Здорово. Я пойду?

– Куда? – удивился старик. – А подарок?

Искушение было велико. Этого сумасшедшего можно было и не жалеть – не обеднеет от пары купюр, а беспризорнику хватит на горячий ужин…

– Не нужно мне ничего, – буркнул мальчишка и обошел старика. Попытался, точнее. Тот цапнул его за кисть с прытью вовсе не старого человека. Пальцы старика были холодные, но крепкие – можно и не думать вырываться.

– Да чего вам? Пустите! – он чувствовал, что начинает паниковать. Вполне нормальное состояние для беспризорника, которого ловят за руку в толпе. Даже если в этот раз он ни в чем не виноват.

– Не пущу. Говори, чего на Новый Год хочешь?

– Ничего не хочу! Отстаньте!

– Врешь.

Слово оплеухой прошлось по мальчишке и разозлило. Он с силой дернулся, вырываясь из захвата.

– Если ты Дед Мороз, – рявкнул он, – то сделай так, чтобы я не мерз и не голодал!

И, не дожидаясь ответа, ринулся прочь через толпу, распихивая чертыхающихся людей.

Поганее день сложно было выдумать. Он остался голодным, чуть не снес прилавок единственного сочувствующего бездомным торгаша, не нашел ни монеты. Возвращаться на ярмарку после случившегося в этот же день было нельзя – загребут. Да и старик еще этот…

Вдобавок, портилась погода. Он не знал, но на город надвигалась самая морозная ночь за год. Такую не пересидишь на улице, нужен теплый угол, подвал, горячая еда, словом, все то, чем он был небогат.

Пальцы коченели настолько, что он их не чувствовал. Попытка сунуться в знакомый подвал провалилась – заколочено. Он попытался сорвать доски, но забили на совесть – только ободрал руки, и теперь замерзшие пальцы еще и кровоточили. От холода и голода хотелось плакать, но слезы на морозе были злейшими врагами. Он держался.

Из следующего места прогнали – чужая территория, имеют право. Ноги дрожали все сильнее, и все сильнее был соблазн сесть прямо там, где стоишь, и будь, что будет.

В конце концов он сел, не дойдя квартала до следующего открытого подвала. Посидеть три минуты, утешал он себя, и пойти дальше. Иногда надо отдыхать. К тому же, уже не так холодно. Уже привык.

– Ты зачем с ярмарки убежал? – раздалось над ухом строгое. Мальчишка попытался вскочить, но только вяло скосил глаза. Старик.

– А вам-то что? – пробормотал подросток. Хотелось спать. Он закрыл глаза.

– Э, нет! – его тряхнули за плечи. – Не вздумай спать. Замерзнешь.

Он открыл глаза и через силу улыбнулся.

– А вы мое желание выполните, и не замерзну…

– За такое желание платить надо, – проговорил старик, садясь рядом с ним на корточки. – Честным трудом. Никто просто так тепло и сытость не дает. Трудиться будешь? Будешь на меня работать?

– Буду, – прошептал он. Спать, спать…

– На меня смотри, – велел старик. Ледяные его глаза глядели прямо на мальчишку, не давая ему сомкнуть веки. – Почему не спрашиваешь, кем работать придется?

– Какая разница, – из последних сил проговорил он. – Вы же Дед Мороз…

– Меня по-разному зовут. Но ты прав. Пойдем.

Старик взял его за руку. И мальчишка, сам не понимая, как, поднялся.

– Одежка у тебя, конечно, хуже некуда, – покачал головой старик. – Выдам новую. Любишь зеленый цвет? А красный?

– Люблю…

Они поднимались вверх по улице, и с каждым шагом ему становилось все легче, теплее и приятнее. Он улыбался, слушая про зеленые штаны и красный колпак, про упаковку подарков, про чтение новогодних писем, про мягкий свет настенных ламп и уют деревянного домика, про жаркий камин…

Он слушал и чувствовал, что Новый Год – лучший из праздников. Самый волшебный, самый настоящий, самый важный.

А уж что точно не важно – так это тело в дырявых ботинках на два размера больше, оставшееся лежать там, где его все-таки настиг мороз.