Несколько встреч с проститутками.⁠⁠

Первый случай произошёл в 90-е годы. Тогда я работал в газете "Правда", и мне поручили сделать репортаж о проституции, которая только стала массово появляться в то время. Кое-кто из вас, возможно помнит, что с проституцией в те годы был настоящий бардак. Сейчас немыслимо, например, представить, что женщины лёгкого поведения будут стоять на Тверской - главной улице города. В те же годы это было самой обычной картиной. Девушки небольшими группками толкались возле музея революции, памятника Пушкину, даже возле московской мэрии, и любой гуляка, жаждущий развлечений, мог спокойно снять одну из них.
Расплата с "мамашкой" - обычно толстой дебелой тёткой в кожаной куртке и цветастой юбке - проходила прямо на месте, случалось, на глазах у местных милиционеров. Тогда о жизни путан ходили страшные слухи - дескать, частенько их убивают, пытают, продают на органы, и так далее. В помощь для задания мне отрядили Бориса Соколова - замечательного правдинского фотографа. Личность это легендарная. Его фотографии появлялись не только в "Правде", но и на страницах зарубежных изданий, таких как "Нью-Йорк Таймс", "Вашингтон Пост", "Юманите", и так далее. Он, кстати, получил некогда премию Союза журналистой России "Золотой глаз" - это аналог "Золотого пера", которое вручается пишущей братии.

Мы решили отправиться в один из так называемых салонов под видом клиентов, и на месте уже пообщаться с девушками, и заснять и записать всё, что надо. Найти его было не проблемой - в те годы во всех "демократических" газетах во множестве помещались соответствующие объявления. Нам попался притон в доме на Комсомольской, напротив универмага "Московского". На пороге нас встретила босая тётка с распущенными седами волосами до плеч, и предложила раздеться и пройти в комнату. Выглядела она странно - чёрные круги вокруг глаз, какое-то полусумасшедшее, как я помню, выражение лица. Мы прошли в комнату, довольно замызганную, с советской ещё, канареечной рассохшейся мебелью. В углу её - несколько раскладушек, на окнах - тёмные занавески, которые, если закрыть их, погружали пространство в непроницаемую тьму. Мы с Борисом немного оторопели. И обстановка была странная, да и не совсем мы понимали, что делать дальше. Что если сейчас к нам выйдет дама в неглиже, и тут же предложит приступить, так сказать, к делу? Свести всё к разговору тут было бы проблематично. Думаю, случись нечто подобное, и мы просто сбежали бы в тот же момент, сверкая пятками.
Но нет, вошла девушка, довольно молодая, низенькая и полноватая, с заспанным лицом.
- Вы ко мне? - спросила она, окинув нас неприязненным взглядом.
- К вам, - сказал я.
- Ну...- с удивившей меня застенчивостью произнесла она. - Вы что, вдвоём, или как?
- Нет, я один останусь, - сказал я. - Какой у вас порядок?
- Ну, типа, вы сначала идёте в душ, а я пока кровать расстелю, - указала она взглядом на неразложенную кушетку у окна. - Простыни, не беспокойтесь, у нас чистые.
Всё это было так странно и буднично, что я немного растерялся.
- А можно побеседовать наедине? - спросил я её.
- Хорошо, - спокойно ответила она, неприязненно оглядев меня, видимо, подозревая от меня какую-нибудь гадость, типичную с клиентами в таких уединённых разговорах.
Я попросил Бориса выйти и остался с девушкой наедине.
- Как вас зовут? - спрашиваю.
- Тамара, - говорит она.
- Вы знаете, я вам заплачу за время сколько скажете, но хотел бы просто побеседовать с вами.
Я думал, что отсутствие необходимости спать с клиентом обрадует её, но она отнеслась к моим словам совершенно безразлично. Вообще, во всех её движениях, взглядах, даже в самой позе, выражалось что-то отстранённое и меланхоличное, словно она сделала какое-то усилие, и научилась не замечать происходящего вокруг. Видимо, это был её способ принимать подобную жизнь.
Я выложил деньги на тумбочку и стал слушать её рассказ. Ей было 24 года, она прибыла в Москву из небольшого села под Иваново. Денег в семье нет, колхоз развалился, все пьют и друг друга бьют, и так далее. История самая обычная, и хоть я слышал её в первый раз, но и тогда мне показалось в ней что-то шаблонное, банальное. Спросил, как решила заниматься проституцией. Последовал ответ, что мужики всё равно используют женщин, а тут хоть платить за это будут. Дальше был рассказ об быте в притоне. Оказалось, вместе с ней тут живут ещё восемь женщин, которые и спят на тех раскладушках, что у окна. Сейчас они все на выездах - кто в бане, кто на дому, кого-то студенты заказали. А вот ещё четыре девушки на "пятнице".
- Что такое "пятница"? - спрашиваю.
- Это менты, которые крышуют нас, девок берут и трахают бесплатно. Вот там хуже всего.
- Почему?
- Пьяные, бьют девчонок, одной руку сломали. А если что, то могут и замочит - им легко.
Я спросил, сколько у девушек в заведении бывает клиентов.
- Бывает и два в сутки, бывает и десять... - ответила она. - Когда как.
- Не противно это?
- Да нет... Деньги уплачены... - ответила она. Но видно было по тону, по какой-то нотке смирения в голосе, едва заметно прозвучавшей, что есть тут что-то пережитое, какие-то остатки былых душевных страданий.
Выглядела девушка эта действительно как не совсем здоровый психически человек - растрёпанные волосы, помятое лицо с подтёком возле носа. Голубая кофта её, растянутая на рукавах, была усеяна на груди какими-то жёлтыми пятнами, словно она ела яйцо и закапала себя. От неё сильно пахло табаком, зубы были желты от курения...
Вся эта сцена произвела на меня отвратительное впечатление. Я попрощался с девушкой и вышел в коридор. Когда я шёл к выходу, дверь в соседнюю комнату приотворилась на щель, и в ней на секунду показалось живое детское личико. Быстрые чёрные глаза, оглядев меня, немедленно скрылись.
Я зашёл на кухню, надеясь найти Соколова, но его там не было. Он ждал меня на лестничной клетке. Вместо приветствия он резко шагнул мне навстречу.
- Миша, слушай, сейчас просто в милицию надо идти, - сказал он встревоженным голосом.
- Что такое? - спросил я.
- Там девочка, ребёнок, пятнадцать лет, и уже по пять клиентов в день. Спасать надо!
Я вспомнил лицо, мелькнувшее передо мной в коридоре.
- Кто тебе сказал? - спрашиваю.
- Вот эта старуха мне рассказала, и предлагала с ней, ну ты понимаешь... И ты знаешь, кто эта старуха?
- Кто?
- Её мать!
Действительно, мы обратились в милицию по этому поводу, даже привлекли к делу депутата Шандыбина, большого друга Бориса Михайловича Пилипенко, главного редактора "Правды России" - нашего еженедельника. Девочку, кажется, в итоге отдали под опеку... А история там была страшная - мать приехала из Тулы в Москву спасать дочь, которая в Москве бросила учиться, подсела на наркотики и буквально продавала себя за дозу. Запомнилось, что происходило это возле Павелецкого вокзала - там обитала компания, в которой девушка находилась, и любители клубнички приезжали прямо туда с деньгами на кайф, или с самим наркотиком. Мать пыталась вернуть дочь обратно домой, но та отказалась наотрез. К тому же женщине угрожал и то ли главарь этой банды, то ли сутенёр... Мать осталась в городе, пыталась ходить по инстанциям, но ничего не вышло. Что-то, видимо, стало с её психикой, как-то в деле появилась и её младшая дочка, уж я не помню точные обстоятельства этой трагедии...
Второй запомнившийся случай произошёл в начале двухтысячных. Тогда в Думе был некий депутат Баранников (от СПС), решивший сделать себе пиар на легализации проституции (так что тема эта как минимум не нова, и желающим погрузится в дискурс поглубже рекомендую обратить внимание на публикации тех лет с участием этого субъекта). Однажды он организовал пресс-рейд по местам обитания ночных бабочек, в котором участвовал и я. Всё это дело происходило, кажется, в районе Ярославского шоссе, где тогда собирались женщины лёгкого поведения. Мы приехали большой группой - депутат в лакированных ботинках и костюме с искрой, два полных подполковника, ещё какие-то служители закона, и мы - журналисты. Встреча была странной. Женщины изо всех сил прятали лица от камер, полицейские смущались и бормотали что-то вполголоса, журналисты чувствовали себя неудобно. Резвился только Баранников, метавшийся среди ночных бабочек и каждой задававший один и тот же вопрос: "Ну что, вот если вы легально будете работать, то лучше ведь будет, да?" Женщины нехотя кивали, стараясь смотреть в сторону. Всё это было так глупо, неинтересно и искусственно, что я отошёл в сторону, ожидая, пока нас повезут обратно. И вдруг увидел странную сцену. Двое полицейских посадили одну из девушек - совсем молодую то ли таджичку, то ли узбечку, на заднее сиденье своей машины, и о чём-то беседовали с ней. Кажется, они не трогали девушку, но она изо всех сил отбивалась от них, неловко, по-женски, беспорядочно ударяя руками им по плечам и головам. Я шагнул в сторону машины.
- Ты сегодня меня ...ть не будешь! Не будешь, б...дь! - услышал я гортанный голос девушки. Она обращалась к одному из полицейских - полному тридцатилетнему сержанту. - Я сказала, что не будешь!
Тот что-то быстро и грубо говорил ей, с размахом кивая при этом головой, видимо, стараясь в чём-то убедить её. Его лицо покраснело от натуги, глаза были вытаращены...
- Вот, ещё хочешь меня! - вдруг закричала девушка и широко открыла рот, словно на приёме у логопеда. - Зуба нет, видишь! Ещё хочешь?!
Тут полицейские заметили меня, вышли из машины и девушку оставили в покое. Я немедленно обратился к одному из подполковников, которые были с нами, со своими наблюдениями. Он отвёл своих подчинённых в сторону и что-то долго им говорил. В итоге он вернулся, что-то застенчиво промямлил о служебной проверке и т.д. Когда мы возвращались обратно, я слышал разговор между подполковником и ещё каким-то его подчинённым. "Я говорил им - не за...те мне девушку", - вполголоса сокрушался он...
Эта история заинтересовала меня, и я тогда же спросил о ней у Грибакина, который тогда был начальником пресс-службы московской милиции. Но, кажется, так всё и окончилось ничем...
Третий случай произошёл в середине двухтысячных, в Таджикистане. Т