Непомерности ч.2
- Никому нельзя верить, - Джек был пьян и страстно шептал мне это, глядя в глаза.
Я молчал. Я соглашался. Я верил Джеку.
...
Джек любил изобретать, любил придумывать штуки, которые невозможно осуществить. Когда он мне рассказывал о них, его глаза вспыхивали, словно светлячки в темных корнях деревьев, а голос возбужденно подрагивал, задетый отголосками фантастических бурь в его голове. И сейчас, оседлав стул с высокой спинкой, высоко откинув голову, он начал:
– Представь сейчас, что ты можешь подарить человечеству любое изобретение. Что бы это было? – Джек качается на стуле, отрывая задние ножки, зависая на секунду и с грохотом роняя их обратно.
– Лекарство от рака? – в таких играх я всегда был немного скептиком.
– Банально, – Джек морщится.
Он прекращает раздражающие покачивания и резким, скрипящим рывком подвигает стул ближе – О, нет, для человечества я припас поистине бесценный подарок. Знаешь, я бы сделал прибор, измеряющий вес слов и придающий им материальную тяжесть. Сколько весит брошенное «пока»? Не больше грошовой монетки, я уверен. Сколько весит последнее «прощай»?
– Целый кошелек монет?
– Ловишь на лету! – широкий взмах руки, пиво едва не выливается из банки, но Джек не замечает этого, слишком увлеченный своей идей. – Только значимость и искренность придает словам вес. Еще у каждой эмоции был бы свой цвет.
Красный означал бы любовь, нежность, теплоту. Оранжевый – тревогу, панику. Лиловый – печаль, отчаяние, немочь, – он счастливо засмеялся. – Только подумай, только представь! Взять слово и взвесить в руке! Можно сказать «люблю» – самое чистое, теплое, прекрасное в жизни «люблю» – взять в ладонь его сверкающую тяжесть и подарить любимой! Можно стыдливо подкинуть пунцовеющее «извини», чтобы человек ощутил всю тяжесть раскаяния. Можно завести специальную полочку для чувств, чтобы разглядывать их в старости. Можно создать целый музей, где будут выставлены примечательные застывшие чувства, чужие трагедии и радости. Можно…
Джек счастливо болтал, строил планы, отвергал, смеялся, строил еще более безумные планы. Праздник передачи слов друг другу. Оправдание преступников при проверке на раскаяние. Проверка честности политиков. Измерение самого сладкого оргазма.
– Как думаешь, какое самое тяжелое слово в мире? – я прервал Джека. Казалось, вопрос сам выполз из уголков сознания.
– Никогда. Это неподъемное слово. Иногда даже слишком тяжелое для человека, – он сделал большой глоток из банки и замолчал. Радостное возбуждение спало, и, обессиленные, мы долго сидели молча, погруженные в свои мысли, словно в темные, липкие сны. Я пошел еще за выпивкой, и не заметил, как Джек куда-то пропал, как всегда не попрощавшись.
Я расплатился, вышел из бара и побрел домой. Края неба уже начинали сереть, многие созвездия пропали, ночные птицы уже смолкли, а утренние еще не проснулись. Мир застыл на грани. Гравий особенно громко хрустел в предрассветной тишине, я шел по этой грани, в этой грани, и думал: сколько весит моя жизнь?
Я молчал. Я соглашался. Я верил Джеку.
...
Джек любил изобретать, любил придумывать штуки, которые невозможно осуществить. Когда он мне рассказывал о них, его глаза вспыхивали, словно светлячки в темных корнях деревьев, а голос возбужденно подрагивал, задетый отголосками фантастических бурь в его голове. И сейчас, оседлав стул с высокой спинкой, высоко откинув голову, он начал:
– Представь сейчас, что ты можешь подарить человечеству любое изобретение. Что бы это было? – Джек качается на стуле, отрывая задние ножки, зависая на секунду и с грохотом роняя их обратно.
– Лекарство от рака? – в таких играх я всегда был немного скептиком.
– Банально, – Джек морщится.
Он прекращает раздражающие покачивания и резким, скрипящим рывком подвигает стул ближе – О, нет, для человечества я припас поистине бесценный подарок. Знаешь, я бы сделал прибор, измеряющий вес слов и придающий им материальную тяжесть. Сколько весит брошенное «пока»? Не больше грошовой монетки, я уверен. Сколько весит последнее «прощай»?
– Целый кошелек монет?
– Ловишь на лету! – широкий взмах руки, пиво едва не выливается из банки, но Джек не замечает этого, слишком увлеченный своей идей. – Только значимость и искренность придает словам вес. Еще у каждой эмоции был бы свой цвет.
Красный означал бы любовь, нежность, теплоту. Оранжевый – тревогу, панику. Лиловый – печаль, отчаяние, немочь, – он счастливо засмеялся. – Только подумай, только представь! Взять слово и взвесить в руке! Можно сказать «люблю» – самое чистое, теплое, прекрасное в жизни «люблю» – взять в ладонь его сверкающую тяжесть и подарить любимой! Можно стыдливо подкинуть пунцовеющее «извини», чтобы человек ощутил всю тяжесть раскаяния. Можно завести специальную полочку для чувств, чтобы разглядывать их в старости. Можно создать целый музей, где будут выставлены примечательные застывшие чувства, чужие трагедии и радости. Можно…
Джек счастливо болтал, строил планы, отвергал, смеялся, строил еще более безумные планы. Праздник передачи слов друг другу. Оправдание преступников при проверке на раскаяние. Проверка честности политиков. Измерение самого сладкого оргазма.
– Как думаешь, какое самое тяжелое слово в мире? – я прервал Джека. Казалось, вопрос сам выполз из уголков сознания.
– Никогда. Это неподъемное слово. Иногда даже слишком тяжелое для человека, – он сделал большой глоток из банки и замолчал. Радостное возбуждение спало, и, обессиленные, мы долго сидели молча, погруженные в свои мысли, словно в темные, липкие сны. Я пошел еще за выпивкой, и не заметил, как Джек куда-то пропал, как всегда не попрощавшись.
Я расплатился, вышел из бара и побрел домой. Края неба уже начинали сереть, многие созвездия пропали, ночные птицы уже смолкли, а утренние еще не проснулись. Мир застыл на грани. Гравий особенно громко хрустел в предрассветной тишине, я шел по этой грани, в этой грани, и думал: сколько весит моя жизнь?