Мой дед⁠⁠

Мой дед не был на той войне.

- Опять не взяли…

- Меня тоже. Одно твердят - бронь, бронь…

Венька и Серега сидели на берегу, укрывшись от ветра за старой брошенной лодкой.

Недоеденная килька подсыхала в консервной банке. Водка была выпита. Разговаривать не хотелось.

Это была четвертая попытка попасть на фронт. Им отказывали, спокойно и уважительно. Объясняли, что они нужны здесь: обеспечивать продовольствием, возить топливо и технику, укреплять оборону городов.

- Да ведь, я ж не мальчишка какой! - горячился Венька - я Халкин-Гол прошел!

- Они даже на мой разряд по боксу не посмотрели - сокрушался Серега.

Помолчали.

- И Анька туда-же. - вдруг грустно продолжил Серега. - Ушла к этому Витьке. Ладно бы мужик стоящий, а этот…бабок на рынке обдирает.

Друзья опять замолчали. С моря тянуло сыростью и прохладой.

- Слушай, Венька… - вдруг оживился Серега, и улыбнулся своей фирменной улыбкой, от которой сходили с ума все девчонки Красноводска. - Я придумал!

План был простой. Откладывать не стали.

Витьку нашли на рынке. Он что-то втолковывал маленькой глуховатой старушке. Та удивленно переспрашивала. Витька злился, снимал блестящую милицейскую фуражку, вытирал пот платком и начинал сначала.

- Витек, разговор есть. Отойдем. – непринужденно предложил Серега.

Витек насторожился, но не спеша двинулся за друзьями, захватив с прилавка самое красивое яблоко.

…Как и предполагал Серега, за избиение милиционера при исполнении дали штрафную роту.

На фронт отправили одного Серегу.

Вениамина долго водили по кабинетам, что-то решали, ругались - и в итоге отослали в море. Механиков не хватало. «Все для фронта, все для победы».

Венька спорить не стал.

Писем от Сереги не было.

Венька пытался расспросить вернувшихся фронтовиков о штрафроте. Те отводили глаза.

Лишь один, седой, сминая пальцами уцелевшей руки недокуренную папиросину сказал коротко:

- Не жди. Не вернется. Штрафбат - это ад.

Но Серега вернулся.

Венька нашел его на рынке среди «самоваров» - инвалидов без рук и ног.

У Сереги не было ног.

После бани пили. Венька пытался заполнить тишину – что-то рассказывал, смеялся, о чем-то спрашивал, стараясь не замечать односложных ответов друга.

В голове, как набат, все время звучали слова того вояки: «Штрафбат - это ад».

Лишь однажды, когда Венька сообщил, что у него родился сын, Серега «ожил»:

- Как назвали?

- Юрка.

- Юрка… - повторил Серега - Хорошо.

И вдруг улыбнулся той самой фирменной улыбкой из прошлой жизни, по которой сходили с ума все девчонки Красноводска.

Теперь после каждого рейса Венька мчался на рынок. Пол зарплаты тратил на продукты для друга, сгребал и тащил его в баню, мыл, стриг, чинил одежду - сурово, надежно, по-мужски.

По миллиметру вытаскивал его из тоски и безнадеги, черного пьянства и страшных снов, где Серега что-то кричал и куда-то бежал, на своих еще ногах.

***

Так же сурово и надежно Венька обустраивал могилу друга. Скоротечное воспаление легких. Проститься не успели - один день Серега не дождался возвращения Веньки из рейса…

Мой дед, Вениамин Павлович Кононенко, не был на той войне.