Московских окон негасимый свет⁠⁠

1.

Основано на реальных событиях

1.

Тусклая лампа под шелковым колпаком освещает центр большой кухни в одной из сталинок, что выстроились прямыми рядами вдоль улицы Усиевича. Удобное место. В пятнадцати минутах находится метро Аэропорт, в двух, Ленинградский рынок, а в гастроном, так и идти никуда не надо, здесь он, на первом этаже, стоит лишь свернуть из арки налево.

Лампа как прожектор бросает вниз ровный круг света, заселяя углы таинственными нагромождениями теней. В центре круга за столом лицом к окну сидит женщина. Спина напряжена, шея прямая, руки сложены на скатерти, взгляд устремлен к желтым квадратам окон соседней девятиэтажки (дома попроще, и, как все подобные дома в этом районе, стыдливо спрятанного во дворе сталинки). От этих манящих экранов в чужие судьбы женщину отделяет двойная преграда из тюлевых занавесок и ранних московских сумерек, разлинованных крупными хлопьями снегопада. Снег идет беспрерывно уже неделю и грозит завалить город по самые крыши, укрыть, отрезать от остального обитаемого мира. Здесь же, на кухне, где горит лампа, тепло, уютно и чисто, если не считать лужи у ножки табурета. Тихо мурлычет радиоприёмник, но музыку перебивает звук бьющей в раковину воды. У раковины стоит мужчина и гремит тарелками.

Домыв, оборачивается и по-бабьи всплескивает руками, заметив лужу. Несёт лентяйку, насухо вытирает пол. Пронзительно свистит чайник, вспугивая дрему вечерней квартиры.

Наконец, чай выпит, посуда прибрана. Мужчина гладит женщину по холодной руке, лежащей на столе.

—А я, это, стихи тебе сегодня написал. Ты, Ларочка, конечно, женщина образованная, мне не чета, но не суди строго, я от сердца… — Мужчина слюнявит палец и долго листает засаленную тетрадь. Наконец, находит то, что ищет. — Вот, послушай:

Ты всё время молчишь

Потому что мудра.

Я учусь тишине

У безмолвной тебя.

Мы с тобой дополняем друг друга

Как затишье и белая вьюга.

Ты в мороз для меня

Сохранишь красоту

Я тебе кипяток

В сладкий чай подполью.

Ты ждала нашей встречи, я знаю.

Я искал тебя, знаешь, всю жизнь!

Ну как тебе? Понравилось? Люблю я тебя, Лариса, люблю.

Мужчина тянется обнять неподатливые прямые плечи, женщина же продолжает хранить молчание, ни взгляда, ни поворота головы в ответ. Он в раздражении отстраняется, вскакивает, и начинает мерить шагами маленькую кухню.

—И так я к тебе, Лариса Сергеевна, и эдак, а ты все ломаешься. Всю душу вымотала! Все тебе не так! Простоват я для вас, не из графьев? Ну, извиняйте, какой есть. Холодная ты женщина. Бессердечная.

Остановившись у окна, замирает, стоит глядя на падающий снег, потом бросается перед ней на колени, прямо во вновь натекшую откуда-то лужу, утыкается лицом в разъехавшийся на коленях, выцветший байковый халатик, шепчет, задыхаясь, целуя худые холодные коленки:

—Прости, родная, прости. Сам не знаю, что говорю. Ты ж ещё не оправилась, устала наверное, а я тебе, дурак, стихи вздумал читать. Господи, да ты же вся мокрая. Тебе нехорошо? Это все сквозняки. Пойдем, помогу тебе переодеться и лечь. Отдохнешь, выспишься и станет легче. Пойдем, облокотись на меня, вот так, так…

2.

(около двух недель назад)

Снежная каша скрывала серебристый блеск тротуаров. Воздух стеклянно звенел от утреннего мороза. Эта зима выдалась холодной. Но ни стужа, ни промозглый ветер, норовящий пробраться под пальто и искоренить саму мысль о тепле, не могли помешать обычному течению жизни одного из московских вокзалов. Люди спешили по своим делам, сливались в потоки, ныряющие в подземные переходы к метро, расталкивая друг друга чемоданами и баулами, торопились к поездам, озирались, разинув рты, впервые в жизни увидав мощные заиндевелые колонны, подпирающие громадину крыши, находящейся высоко, где-то на уровне неба. Тут и там раздавались выкрики носильщиков с тележками, предлагающих свои услуги гостям столицы. Гости охали и матерились в ответ, восхищаясь столичными ценами. Бойко шла торговля всякой всячиной. Пар от дыхания тысяч глоток смешивался с запахом пережаренных беляшей, многодневного перегара, несвежего тела, дешевой косметики и креозота, будил дремлющую в каждой душе страсть к путешествиям и тоску по чему-то несбывшемуся. Кого здесь только не было! Женщины и мужчины всех возрастов, классов, национальностей и степени побитости судьбой, костюмы — от ватников и дорогих пальто до узбекских стеганных халатов и северных парок из оленьих шкур, пассажиры — от местной командировочной интеллигенции, до искателей приключений из глубинки и беспризорников, живущих здесь же, при вокзале. Свистели гудки, визжали колеса на рельсах, плакали дети, ругались, галдели, искали потерянных мужей, зазывали сыграть в наперстки, где-то пели, и над всем этим человеческим варевом летал равнодушный и слегка усталый женский голос местного божества, информирующий пассажиров о прибытии, отправлении, платформах, задержках и иных очень важных вещах. Так или почти так выглядели все ворота в столицу, и здесь, уместнее, чем где бы то ни было, смотрелась бы приветственная надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Да, прямо над информационным табло.

Молодой мужчина вышел из вагона только что прибывшего поезда и попал в цепкие объятия зимы. Поежившись, он закурил, поудобнее перехватил ручку потертого чемодана и зашагал к вокзалу. Промерзший бетон перрона гулко вторил шагам.

На площадке у выхода к платформам, прямо под табло, было не протолкнуться, но именно туда и лежал путь мужчины. Там, за разномастным человеческим потоком, гудящим как единый организм, маячили закутанные по самые глаза фигуры, держащие картонные таблички с предложениями взять приезжего на постой. Времена настали смутные и нелегкие, москвичи, как и остальные жители огромной страны, пробивались кто чем может. В основном, здесь были пенсионеры обоих полов, замёрзшие, уставшие от ожидания и толчеи, со старательной зазывной улыбкой навстречу каждому прохожему и надеждой во взгляде, что эта пытка морозом и унижением, наконец, окончится, и можно будет пойти в тепло, купить чая, сахара и кило докторской. Кто побойчее, заманивали близостью к метро, удобством расположения и изолированностью комнаты, иные просто притаптывали на месте, в ожидании квартирантов.

Между одинаково бесполых, замотанных шалями поверх одежды, квартировладельцев, выделялась дама, язык бы не повернулся назвать её иначе, стоявшая неподвижно, будто окаменев среди окружающей суеты, и кажется, вовсе не на что уже не надеялась. Утонченная, в старомодной мягкой шляпке, в длинном пальто, подбитом вытертым и порыжевшим мехом, она выглядела аристократично и жалко. К ней-то и направился наш герой.

—Здраавствуйте. Про-простите, — произнёс он чуть заикаясь, — комната ещё сда-сдается?

Она подняла глаза, и во взгляде мелькнуло удивление:

— Да, сдается. Улица Усиевича. Но, знаете, от метро далековато. Минут пятнадцать пешком. Здесь вот есть варианты поудобнее. — Дама кивнула на соседей в ряду.

—Это пу-пу-пустяки. Люблю пешие про-прогулки, — улыбнулся мужчина.

— Тогда пойдемте? Всего одна пересадка. — Женщина смущенно вертела в руках ставшую ненужной картонную табличку, не зная, как засунуть её в капроновую авоську, вынутую из ридикюля.

—Во-во-возьмем такси. Я в о-отпуске, могу себе по-по-позволить. Андрей. — Представился он.

— Что ж, будем знакомы, Андрей, — в её голосе мелькнуло едва заметное кокетство. Женщина протянула тонкую руку, затянутую в паутинку варежки, — Лариса Сергеевна.

3

Лариса Сергеевна не выносит сигаретного дыма, и Андрей покорно плетется курить в подъезд. Лампочки горят на площадке выше и двумя этажами ниже, оставляя их четвёртый этаж в полумраке. Монотонный бубнеж из-за множества дверей сливается в пчелиный гул, не слишком, впрочем, назойливый. За окном вьюжит. Жестяной фонарь у подъезда раскачивается в такт порывам ветра. Конус жёлтого цвета вытанцовывает, кружась в одном хороводе с толстыми мохнатыми хлопьями снега. Окурок летит вниз, разбивается о заснеженный асфальт фонтанчиком искр, и только проследив его путь до конца, Андрей прикрывает тяжёлую раму.

Четырнадцать гладких каменных ступеней вниз, дверь оббитая красным дерматином, сухой щелчок замка. Квартира встречает темнотой и звуком льющейся воды — Ларочка принимает вечернюю ванну. Андрею не нравится электрический свет, он прекрасно ориентируется во тьме коридора. Эта тьма неабсолютна, она выбелена тонкими лучами, сочащимися из-за закрытой двери, лучи отбрасывают золотистые полосы на пол и стену, рассеиваются, не разбавляя черноты, но успев обозначить очертания застывших в ней предметов. Андрей пересекает прихожую, сворачивает в коридор, ведущий на кухню. Пальцы скользят по стене, считывая неявные веночки рисунка старых, выцветших обоев. Губы его шевелятся, пробуя на вкус новые рифмы. Андрей открывает дверь в ванную.

Вода поднялась до бортиков, ещё немного и польется через край. Чертыхнувшись, Андрей заворачивает кран. Лариса опять задумалась и забыла выключить воду. Что с ней будешь делать? Интеллигентная женщина, художница, не от мира сего. Андрей прекрасно понимает разницу между этим чистым, возвышенным созданием и им, простым работягой, и не сердится.

На поверхности плавают серебристые пряди и длинные морщинистые груди, остальное внизу, и сквозь линзу воды Андрею кажется, что это не женское тело, а какая-то невиданная бледная рыбина, которую ему чудом удалось поймать в свои сети. Лариса невыразимо прекрасна в этой своей загадочной бесстыдной наготе. Стихи рождаются сами собой.

Твоё омываю тело

Своими мужскими руками

И в небе ангел хотел бы

Тебя омывать слезами

Андрей намыливает губку.

Мыло земляничное, душистое, Ларочка любит именно этот сорт. Она упрямо не смотрит на него, остановив свой взгляд на трещинах кафеля, но рука, с которой Андрей начинает омовение своей возлюбленной, неожиданно податлива. Пройдясь по телу, он с трепетом подносит губку к её красивому лицу, обводя очертания, тронутого паутиной мелких бороздок, лба, вздернутых бровей, прямого носика, высоких скул, слегка провисшей линии подбородка, спускается к складкам шеи. Губы женщины кривятся в презрительной усмешке, но Андрей проглатывает и это новое унижение. Закончив, тянется за шампунем, выдавливает на ладонь янтарную лужицу «Ромашки», нежно размазывает её по седым волосам Ларисы, массирует виски. Потом смывает ароматный шампунь, бормоча присказку, заученную в раннем детстве, когда бабушка брала его мыться с собой в тёмную деревенскую баню, сажала в корыто и поливала из ковша, нависая громадами пудовой груди, испещренной синими жилами:

Водичка, водичка,

Умой Ларисе личико

Чтобы щечки краснели

Чтобы глазки блестели

Чтоб смеялся роток

И кусался зубок.

От сладостных детских воспоминаний и близости любимой напряжение в паху становится невыносимым.

Дрожь идет по телу. Андрей опускает руку в остывшую воду и хватается за дряблую грудь. Лариса не сопротивляется.

Он стоит на коленях у ванны и смотрит в её прищуренные глаза. Он в спортивном трико на завязках и футболке, она полностью обнажена как на полотнах Боттичелли.

— Ну. — говорит её взгляд. — Давай!

Ошалевши от страсти, он не знает с чего начать, поэтому, качнувшись вперёд, снова берется за грудь. Лариса не меняет положения и не отталкивает его руки. Осмелев, он опускает руку ниже, на бугорок покрытый жёстким кучерявым мехом. Так проходит несколько минут: она выжидательно смотрит, а он потеет, как на экзамене, боясь сделать что-то не то. Наконец, её узкий рот издает подобие протяжного вздоха. Дальше терпеть сил уже нет.

Шнурок путается и никак не хочет поддаваться. Ее рот манит, и он припадает к нему, как к источнику вечных истин. В паху полыхает адское пламя, он трогает и мнет себя сквозь ткань штанов, забыв о проклятом шнурке. Разрядка наступает быстро. Ослепительная вспышка, болезненные судороги и тепло, разлившееся от позвоночного столба, быстро уходят, оставив Андрея в мокрых штанах на залитом водой кафеле. Накатывает стыд. Давит, прижимает к полу. Обхватив руками голову, Андрей прячет лицо в коленях и плачет под высокомерным взглядом старухи, восседающей в ванне.

Через полчаса Андрей затихает, собирается, идет на кухню за ножом. Перерезав проклятый шнурок, стягивает измазанные спермой штаны и кое-как обтирается. Находит приготовленную махровую простыню, закутав Ларочку, осторожно несёт её в спальню. Включает ночник и ещё долго колдует с присыпками и кремами, готовя любимую ко сну. Наконец, когда Лариса умиротворенно покоится, укрытая покрывалом, распахивает окна, впустив в спальню ночной вьюжный ветер, гасит свет и идет пить чай.

Пока чайник греется, Андрей достаёт тонкую зелёную тетрадку с надписью «Лариса» и двумя нарисованными голубями, несущими в клювах по цветку, и корявым почерком двоечника выводит:

Я сделаю ремонт в твоей квартире

Всё будет ровно так как ты хотела

Обои васильковые на кухне

А в спальне стенку польскую поставлю

Балкон освобожу от помидоров

Велосипед туда и лыжи встанут

И ты, когда проснешься, первым делом

Отправишься туда беречь себя

Продолжение следует