Кольцо (часть 10)⁠⁠

Крещенские морозы пошли на спад, дышать стало легче, отпала насущная необходимость закрывать нос теплой варежкой от обжигающе-ледяного напора зимнего ветра. Зимнее утро приятно удивило своей завораживающей красотой. В воздухе стоял легкий туман. Тонкий слой инея, покрывающий деревья, придавал им утонченное изящество. Причудливо изогнутые ветки старых тополей и боярышника, окутанные инеем, приобрели вид изысканного кружева, сплетенного самой природой. Молодые деревца тополей выглядели менее изысканно, но все же притягивали взгляд к своим четким и в то же время призрачным, благодаря легкой дымке, контурам. Невысокая яблоня-дичок, невесть кем посаженная вблизи дороги была более щедро укутана снегом, вызывая чувство удивления и восхищения своими маленькими темно-красными ранетками, проглядывающими сквозь пушистое снежное одеяние. Настоящая зимняя сказка, жаль ненадолго вся эта нерукотворная красота!

Я подходила к университету, любуясь заснеженными темно-зелеными высокими елями, сквозь плотную хвою которых, изредка пробивались яркие лучи солнца. Хороший будет день!

Едва ощутимый звон в ушах заставил насторожиться. Так-так-т-а-а-к, куда на этот раз? Я остановилась, инстинктивно зажмурившись, когда открыла глаза, увидела, что стою на какой-то широкой улице, по обе стороны которой тянулись частные дома. Деревня какая-то или частный сектор, кое-где лаяли собаки. Деревянный дом, выкрашенный зеленой краской, напротив которого я стояла, казался безмолвным. Черная собачка на цепи, охранявшая молчаливый дом, увидев меня, нехотя тявкнула два раза и умолкла с виноватым видом. Ярко светило солнце, снег весело искрился под его лучами, но ощущения радости не было – напротив, тягостное безмолвие, исходившее от этого на вид ничем не примечательного дома, перерастало в чувство тягучей тревоги и неотвратимости беды, которую уже нельзя остановить. Секунду спустя я оказалась внутри дома. Затаив дыхание, я прислушалась, что если хозяева дома? Огляделась, гостиная была обставлена добротной мебелью, не шикарной, но указывающей на хороший вкус хозяев, но все же, что-то было не так. Дело было даже не в том, что в комнате царил некоторый беспорядок. Интуиция подсказывала что хозяев нет – беспокоиться нечего. Но зачем я здесь?

И тут пошла картинка, словно наяву, аж дух захватило! За окном темно, в кухне горит свет. Крепкий коренастый мужчина с темными волосами с проседью сидит, как будто застыв за столом уставившись невидящим взглядом в темноту ночи. Вот он уже с ружьем в руках, тяжело ступая, входит в спальню, включает свет. Женщина, лежащая в кровати, щурясь спросонья приподнимается на локте – раздается выстрел, она навзничь падает в постель. Мужчина с ружьем молча поворачивается и выходит из спальни. Навстречу ему бежит парень лет семнадцати-восемнадцати, в глазах тревога:

– Папа, что…

Выстрел в упор обрывает его вопрос.

– Прости, сын, – как будто через силу тихо говорит он.

Не глядя на упавшее тело, растекающуюся вокруг головы лужицу крови, он как заведенный продолжает выполнять одному ему ведомый замысел. Видно, что те несколько шагов, которые ему нужно сделать, чтобы открыть еще одну дверь в спальню, даются ему особенно тяжело. Он открывает эту последнюю дверь, снова включает свет, тщательно прицеливается, чтобы не дрогнула рука и стреляет в спящую русоволосую девочку лет восьми.

Единственная мысль, которую я успела услышать, прежде чем он спустил курок, прицелившись себе в подбородок, была – кончено!

Прочь, прочь из этого проклятого дома! Задыхаясь, я снова стояла на улице, тело сотрясала крупная дрожь, сердце трепыхалось как загнанный сворой собак заяц. Зачем, зачем я здесь, если помочь уже ничем нельзя? Зачем мне знать подробности этой страшной трагедии, видеть так безжалостно оборванные человеческие жизни? Как теперь с этим жить, как забыть это?

Солнце садилось, лиловый закат не радовал нежностью красок. Лицо пощипывало – похолодало, наверно. Я сняла варежку, провела рукой по щеке, она была мокрой и холодной. Последний закатный лучик упал на вспыхнувший голубоватым светом кристалл кольца…