Император-некромантор Нургл⁠⁠

Магистр-Механикус Гней Калькула VIII семьдесят три года совершенствовал ритуал Возвышения Погибших в служении Императору. Семьдесят три года его микровибраторы бубнили безупречные литании, а манипуляторы выводили в воздухе руны чистейшей геометрической ненависти к врагам Человечества.

Всё испортил сбой в речевом модуляторе.

Дело было в некачественном серво-масле (серево-масле, как теперь произносил магистр). Или в пылинке, залетевшей в голосовой синтезатор. Историки технокульта так и не установят. Но в момент кульминации Великого Ритуала, когда на пыльном марсианском плацу лежали груды павших скрабов, а Гней должен был провозгласить ключевую формулу, случилось это.

— П... П... Плоть — слаба, — начал он, как всегда.
— В... в... воля — несгиб... б... бля, — продолжил, почувствовав первый сбой.
А потом настал момент Имени. Того самого, что должно было наполнить мертвецов священной целью. Гней собрал всю мощь логического процессора, чтобы выдать безупречную фразу:

«Император н... н... непоколебим!»

Но сервомотор дёрнулся. Акустический фильтр дрогнул. И в эфир, усиленный мощными рупорами, на весь плац понеслось:

«ИМПЕРАТОР Н... Н... НУРГЛИТ!»

Тишина. Шуршание песка. Треск в аудиоприёмниках Гнея.

А потом груда павших скрабов зашевелилась. Но не так, как должно было. Кости не выстроились в чёткие ряды легионов. Они стали пузыриться. Зеленеть. Прорастать струпьями, прыщами и бурлящими язвами. Из груд металлолома полезли пролапсы, сфинкетры, кишки, которых там отродясь не было, и зацвели ядовитыми орхидеями. Воздух загустел запахом тысячи прокисших больничных супов, смешанных с апельсиновой отрыжкой. Пахло бабушкиными немытыми ногами и прелым яйцом.

Гней замигал оптическими сенсорами. «Логическая ошибка. Неверный результат. Перезапуск ритуала».

Он попробовал исправиться:
— Нет! Император н... н... не...
Но его речевой модулятор, разогнавшись на согласной, снова дал сбой:
— ...НУРГЛЕБЕДИМ!

— ...НУРГЛ нЕпоБЕДИМ!

Из-за холма выполз первый настоящий Великий Нечистый. Он был похож на оживший бутерброд с колбасой, капустой и гноем, и плакал слезами радостного поноса.

— Ты звал, о, Благоуханный Заика? — прохрипела тварь, и её голос звучал как урчание в кишечнике вселенского масштаба.
— Я не зззз зззайка! З... з... звал Императ... — начал Гней, но его перебил собственный чих, вызванный спорами миазмов.
— АХПУРГЛХ! — прогремело из его динамиков.

Этого было достаточно. Боги Хаоса — большие поклонники импровизации. Нургл, Бог Жизни, Смерти и Смердяче-пердячего Разложения, оценил креатив. Плац превратился в цветущий, бурлящий, невероятно вонючий сад. Из трупов скрабов расцвели грибы, игравшие на костяных флейтах похабные частушки.

А с Магистра-Механикуса Гнея Калькулы VIII начали отваливаться куски церемониальной брони. Не от ржавчины. От буйного, жизнерадостного цветения. Из его титанового каркаса полезли лианы, пахнущие хреном и ацетоном. Из аудиослотов закапал тёплый, липкий, питательный бульон.

Он попытался крикнуть «Ересь!», но выдал лишь пузырящееся:
— Е... е... ерррбиииись!

За Нурглом показалась Слаанеш.

—Ты звал меня, смертный?!

Это было начало. За ним показался увесистый прыщавый конец. И пухлая, мясистая середина. И всё остальное. И прожупь. Магистр не просто стал культистом Нургла. Он стал его шедевром. Ходячим, топочущим, заикающимся памятником божественной невнятности и кишечной радости.

Финальный аккорд его трансформации прозвучал, когда он, пытаясь отдать приказ новорожденным демонеттам-скарабейчикам, хотел сказать: «В атаку!». У него получилось: «В... в... вжжжсссссрррр...аку...».

И Слаанеш с почтением исполнила просьбу вопрошающего.

В этот момент задняя бронеплита, не выдержав внутреннего, ликующего давления новой жизни, отвалилась с мелодичным пердежом, вываливая пролапс. Из него хлынул Поток. Поток всего. Цветов, грибов, жуков, семени, горечи, ароматных супов, ярких красок и безудержного, ликующиго, вселенского задриста.

Так пал Марс. Не от рук захватчиков. А от одной невыговоренной буквы и сломанного сервомотора. Нургл и Слаанеш были довольны. Это была лучшая шутка за всю вечность. А Гней Калькула, теперь известный как Благоуханный Затвор, Зловещий Шептун, Анальный Кудесник, Вежливец Зловонья, наконец-то обрёл дар речи. Правда, говорил он теперь исключительно урчанием, бурлением и довольным пуканьем. И был по-настоящему счастлив.

КОНЕЦ.