ИХНИЙ⁠⁠

В моём мОзге, а если быть более правильным, то в мозгУ, в последнее время стали преобладать два функциональных центра. Первый можно обозвать как орфоэпический, и он не очень большой. Второй, просто огромный, такой огромный, что скоро начнёт спускаться в спинной мозг, отвечает за единственное слово: «ихний».

Всё начиналось ещё когда-то давно с заветного «звонИт». Провинциальный мальчик, который приехал учиться в Москву, первым делом, не успев из поезда выйти – «здравствуй, столица!», получил выговор за ударение от незнакомой тётки. Потом, после парочки усмешек от университетских товарищей я обнаружил, что слово чересчур употребительное, назойливое и, пожалуй, надо бы его поставить на место. И вот отучился тянуть вонючее «о», каждый раз старательно вытягивая «и». Во время этого процесса внутри меня происходило нечто совершенно чудесное. Сначала испуг, адреналин - «а то я сейчас тяну, со столь умным видом?», а потом сладчайшее чувство удовлетворения – «то!». Подсел. Понеслось. Когда «звонИт» так укоренилось, что перестало производить свой первоначальный наркотический эффект, в ход, сами собой пошли «кладёт», «красИвее», «тОрты», «надеть/одеть».

В обыденной языковой жизни, в столовых и метро, я стал старательно выискивать подобные уязвимые места. Среди близких знакомых, не мог не поддаться искушению и не исправить, закатив глаза, какой-нибудь пресловутый «ложит». Умничал и в один прекрасный момент оказался сам безжалостно обличён.

«Ты бы за своим “ихний” следил»,– сказал мне как-то товарищ Б., в очередной раз о-девая перчатки.
Ихний? – пронеслось у меня в голове, - Господи, неужели это я так говорю!

С тех пор моя языковая язвочка притихла. А если вдруг и всплывало что-то из незаурядного списка, что я всё таки срывался и позволял себе поправлять (правда, уже не так закатывая глаза), меня тут же ставили на место, припоминая мой «ихний»-компромат. Начиналась ответная атака: «А помнишь, ты говорил тебе нравятся ИХНИЕ песни? Ну ка, ну ка? Расскажи-ка какие именно ИХНИЕ песни произвели на тебя такое впечатление»

Так просто разобраться с этими злосчастными «ихними песнями» не получилось. И от чего-то не получается до сих пор. С недавнего времени среди обыденной речи, я как всегда могу пропускать мимо ушей, вольно и не вольно: предложения, разговоры, страдания, рассказы о субботних тусовках и чего уж там – целые лекции. Но из всего словесного потока, который ежедневно обрушивается на меня, мой мозг одержимо, в любом состоянии, стал способен выхватывать всего два, два слова – как заклинание! Как сигнал тревоги! – «их» и «ихний».

Ещё неделю назад я твёрдо мог сказать, что мне встречалось только второе – «ихний». Да-да. Оказалось, что именно так говорит практически всё моё окружение в мск и не такой уж я дефект системы. Чего уж там, студенты, обличившие меня когда-то в этом, сами грешат подобной оплошностью. Продавцы, рабочие, провизоры. Не скрою, что даже из уст профессоров выходила эта страшная непристойность, которую мозг мой тут же злорадно выхватывал из ихней, простите, ИХ речи. И ни одного, ни одного правильного произношения за три месяца!

Во мне ещё с большей силой загорелось желание услышать, как оказалось, не типичный, вариант личного местоимения в притяжательном значении, родительного падежа – ИХ.
Услышать и умереть, как там в пословице.

***

Наступило лето. Время вернуться в родную провинцию на практику. Чего и говорить, здесь на меня сразу и со всех сторон, смертельной лавиной обрушились разных тембров и произношений «ихний», «ихняя», «ихние». Кроме того, внезапно на голову свалились эти неслыханные доселе «евоный», «еёный» и «ейный». Все добросовестные граждане города К. будь то библиотекари, учителя, врачи, священники – совершенно не подозревая, ежедневно вели безжалостную атаку на мой мозг, а функциональный центр, отвечающий за слово-проклятие меж тем рос, рос и вырос, вытеснив все прочие центры, ответственные за нормальные человеческие потребности. И вот мне уже совершенно плевать на «ложит»,«флюорографИю» и чтобы кто там ещё ни сказал, и вот я совершенно отчаялся и вообще мерзопакостная жизнь… Но тут!
На приём к Марии Сергевне, у которой довелось мне сидеть в качестве практиканта-вольнослушателя, постучалась девочка лет тринадцати. Ребёнок из неблагополучной семьи, воспитывает отец алкоголик. Сальноволосая, в чёрной футболке, бойким дурным запахом ворвалась в кабинет:

– Здрасьте. Мне, короче, в санаторий! ,- заявила она и кинула на стол груду бумаг.
– Здарвствуй-здравствуй. Садись, - для Марии Сергеевны это был хорошо знакомый персонаж, - и куда же ты едешь?
– А Вам какая разница? Не знаю… без понятия, короче. Подписывайте, что там Вам надо и я пойду.
– Надо же какая ты деловая. В школу в этом году?
– Да. Это что, там в бумагах написано?
– Да. Написано. А почему из интерната тебя забрали вдруг?
– А,– махнула рукой,– никто не хочет меня терпеть… Не забрали меня, а выгнали!
– эх ты, хулиганка. Даже из интерната выгнали. И куревом от тебя пахнет. Ну что ты будешь делать! Школу то потянешь?
– Потяну!– улыбается,– От чего это я и не потяну… А вообще, давайте-ка, пишите уже в ИХ жёлтых бумагах! и в ИХ белых бумагах тоже напишите, что Вам надо! да и понесу я эту волокиту им назад. Охота, думаете, мне с Вами тут сидеть!...

А сейчас – стоп! Вы слышали?? Да-да, вот сейчас? Только что, здесь, в духоте педиатрического кабинета прозвучало заветное слово. Целых два раза: один раз с жёлтыми бумагами, а второй раз с бумагами белыми.

Я сижу тихо. Наступил момент катарсиса. Сейчас я забыл обо всём на свете. На лице моём расползлась улыбка.

Дифференцирую, очищаю и с трепетом помещаю в своё сердце на всю жизнь драгоценный «ИХ» звонкого голоса беспризорной девчонки.