Глава 5. Коловрат
Утро первого сентября началось с тишины.
Не той уютной тишины, когда все ещё спят и дом дышит покоем. Другой. Напряжённой, хрупкой, как тонкий лёд на луже, по которому боишься ступить.
Дима проснулся сам. Без Баси, без будильника. Просто открыл глаза и понял, что сегодня. Лежал минуту, глядя на синие шторы с планетами, слушал, как за окном чирикают воробьи. Потом сел на кровати.
Чемодан стоял у двери. Собранный ещё вчера. Мама помогала, складывала вещи аккуратно, как она умеет. Тёплый свитер, запасные джинсы, носки (мама положила восемь пар, хотя Дима просил четыре), зубная щётка, полотенце. Рюкзак с учебниками и магическими принадлежностями стоял рядом. Берестяной конверт и золотистая пластинка от лешего лежали во внутреннем кармане куртки, ближе к сердцу.
Дима встал. Подошёл к окну. Двор был залит мягким сентябрьским солнцем. Яблоня пожелтела, первые листья уже упали на скамейку. Мамины помидоры отошли, грядки стояли пустые. Осень.
Бася сидел на подоконнике снаружи, за стеклом, и смотрел на Диму. Рыжая морда была серьёзной. Никакого обычного нахальства. Он просто смотрел, как будто запоминал.
Дима положил ладонь на стекло. Бася с той стороны приложил лапу.
— Я вернусь, Бась, — сказал Дима. Горло сжалось.
Он оделся, спустился вниз. Перепрыгнул через третью ступеньку. Она скрипнула всё равно, как будто хотела попрощаться.
На кухне мама стояла у плиты. Спиной. Плечи чуть подрагивали. Она не готовила. Просто стояла, держалась за край плиты и молчала.
Папа сидел за столом. Кофе перед ним давно остыл. Очки он на этот раз надел. Смотрел в одну точку.
— Привет, — сказал Дима.
Мама обернулась. Глаза красные, но она улыбалась. Изо всех сил улыбалась.
— Блинчики, — сказала она. — Напоследок.
Голос дрогнул на последнем слове. Она быстро отвернулась обратно к плите.
Дима сел за стол. Папа молча положил руку ему на плечо и сжал. Крепко. Не убирал, пока мама не поставила тарелку.
Ели молча. Дима жевал и запоминал. Вкус маминых блинчиков с малиновым вареньем. Запах папиного кофе. Скрип стула. Тиканье часов на стене. Трещину на потолке, похожую на молнию. Всё.
Три удара. Пауза. Два удара.
Мама поставила сковороду. Медленно, аккуратно. Сняла фартук. Сложила. Положила на стол.
Папа встал.
Дима пошёл открывать.
Черемыш стоял на крыльце. Другой. Не тот измученный человек с серебристым бинтом, который приходил в конце августа. Свежий, бодрый. Щёки порозовели, глаза блестят, борода аккуратно заплетена. Пальто то же, зелёное, но вычищенное, будто новое. Шляпа сидит ровно. Левая рука без бинта, кожа чистая, только тонкий белый шрам тянется от запястья к локтю, похожий на росчерк молнии.
Кольцо на указательном пальце тускло светилось в утреннем свете.
— Доброе утро, — сказал Черемыш. Посмотрел на Диму. На маму за его спиной. На папу. — Я готов, если вы готовы.
Мама вышла на крыльцо. Присела перед Димой на корточки, хотя он давно был выше неё в таком положении. Взяла его лицо в ладони. Тёплые ладони, пахнущие блинчиками и ванилью.
— Слушай, — сказала она. Голос тихий, но твёрдый. — Ты пиши нам. Этими самолётиками бумажными, чем угодно. Каждую неделю. Обещаешь?
— Обещаю.
— И ешь нормально. Не одни сладости.
— Мам.
— И если тебе будет плохо, если что-то пойдёт не так, ты скажи. Мы приедем. Мы найдём способ. Слышишь?
— Слышу, мам.
Она обняла его. Крепко, до хруста, уткнувшись лицом ему в макушку. Дима чувствовал, как она дрожит. Обнял в ответ. Стоял и не отпускал, пока она сама не разжала руки.
— Всё, — сказала мама, вытирая глаза рукавом. — Иди. Иди, а то я передумаю.
Она развернулась и быстро ушла в дом. Дима слышал, как она всхлипнула в прихожей. Потом закрылась дверь на кухню.
Папа стоял на пороге. Большой, широкий, загораживающий дверной проём. Лицо каменное. Держится.
Он протянул руку. Дима пожал. Папа притянул его к себе, обнял одной рукой, коротко и крепко.
— Ты справишься, старик, — сказал он тихо. — Я знаю.
Потом отпустил. Шагнул назад, за порог. Встал в дверях и скрестил руки на груди. Дальше порога не вышел. Стоял и смотрел.
Дима взял чемодан. Рюкзак на спину. Повернулся к дому.
Бася сидел на перилах крыльца. Рыжий, серьёзный, неподвижный. Дима подошёл, почесал его за ухом. Бася закрыл глаза и ткнулся головой в ладонь. Один раз. Потом спрыгнул с перил и ушёл в дом, мимо папиных ног, не оглядываясь.
И тут Дима увидел Филю.
Чёрный кот стоял в прихожей, за папой. Не лежал, не спал, не дремал на стуле. Стоял. Прямо, неподвижно. Смотрел на Диму.
За всё лето Дима ни разу не видел, чтобы Филя стоял вот так. Обычно он пребывал в горизонтальном положении и менял его только ради миски с кормом. А тут стоит. И смотрит.
Глаза у Фили были жёлтые, яркие, и в это утро в них горело что-то, чего Дима раньше не замечал. Не кошачье любопытство. Не сонное равнодушие. Что-то глубокое, старое, бездонное. Как будто за этими жёлтыми глазами прятался кто-то, кто жил очень, очень долго и видел очень, очень много.
Филя моргнул. Медленно. Один раз.
И Дима мог поклясться, что на одну секунду, на долю секунды, чёрная шерсть на загривке Фили вспыхнула. Тускло, едва заметно, как последний уголёк в потухшем костре. Золотым.
Потом Филя зевнул, развернулся и побрёл в сторону кухни. Обычной походкой, ленивой, вразвалочку. Как будто ничего не произошло.
Дима стоял и смотрел ему вслед.
— Дмитрий, — позвал Черемыш. — Пора.
Дима повернулся. Последний раз посмотрел на дом. Папа стоял в дверях. Поднял руку. Дима поднял в ответ.
И пошёл к калитке.
Черемыш ждал на дороге. За ним, на обочине, стоял... Дима не сразу понял, что это. Деревянный столб. Старый, потемневший от времени, по пояс взрослому человеку. Вкопан в землю. На верхушке вырезано лицо. Грубое, простое, с закрытыми глазами и длинной бородой. По бокам столба шли руны, глубоко врезанные в дерево.
— Откуда это здесь? — спросил Дима. — Вчера не было.
— Вчера его тут и не было, — ответил Черемыш. — Это чур. Дорожный столб. Древняя магия, старше Коловрата, старше всего. Чуры стоят по всей земле, от Балтики до Урала. Невидимые для обычных глаз. Сеть дорог, по которой волшебники путешествуют с незапамятных времён. От чура к чуру, как по узлам паутины. Быстро, безопасно, если знаешь путь.
Он подошёл к столбу и положил ладонь на вырезанное лицо.
— Нужно назвать место, куда идёшь. Вслух, чётко. И коснуться чура рукой с кольцом. Он откроет дорогу. Запомни на будущее, когда получишь своё кольцо, сможешь путешествовать сам.
— А без кольца?
— Без кольца чур тебя не услышит. Поэтому держись за меня.
Дима взял Черемыша за руку. Свободной рукой ухватился за ручку чемодана.
Черемыш прижал кольцо к деревянному лицу и сказал:
— Коловрат.
Глаза на столбе открылись.
Дима отшатнулся, но Черемыш держал крепко. Глаза были деревянные, вырезанные, но они смотрели. По-настоящему смотрели. Зрачков не было, просто два овала в древесине, но от них шёл взгляд, тяжёлый, оценивающий.
Руны на столбе вспыхнули. Золотом, потом синим, потом зелёным. Воздух вокруг загустел, как кисель. Земля под ногами дрогнула.
А потом мир раскололся.
Не так, как при перемещении кольцом. Не размазался, не закрутился. Раскололся, как скорлупа, и за ней оказалась дорога. Тропинка, уходящая в туман. Узкая, выложенная белым камнем, по краям поросшая мхом и папоротником. Над тропинкой свисали ветви деревьев, образуя свод, как в старой церкви.
— Иди, — сказал Черемыш. — Не останавливайся, не сходи с тропы. Что бы ни увидел по сторонам, не сходи.
Они шагнули на белый камень.
Мир за спиной исчез. Дом, дорога, чур. Осталась только тропа. И туман. И тишина, такая полная, что Дима слышал собственное сердце.
По сторонам тропы клубилась серая мгла. В ней двигались тени. Не страшные, скорее любопытные. Тёмные силуэты, похожие на людей, на зверей, на деревья. Они подходили к краю тропинки и замирали, как будто не могли или не хотели ступить на белый камень.
— Не смотри на них, — сказал Черемыш, не оборачиваясь. — Это межпутье. Место между дорогами. Здесь живут те, кто заблудился когда-то и не нашёл выхода. Они не злые. Просто одинокие. Но если посмотришь в глаза, могут потянуть к себе.
Дима уставился себе под ноги и шёл, считая шаги. Сто двенадцать. Сто тринадцать. Сто четырнадцать.
На двести шестом шаге впереди показался свет. Тёплый, золотистый. Туман расступился. Тропа расширилась и вывела на поляну.
На поляне стоял ещё один чур. Такой же, как первый, только больше. В рост человека. Глаза открыты. Руны горят ровным зелёным светом. А вокруг чура стояли люди.
Вернее, не только люди.
Дима насчитал человек пятнадцать, может, больше. Взрослые и дети. Несколько детей его возраста, с чемоданами и рюкзаками, с исппуганными и восторженными лицами. Кто-то жался к родителям, кто-то крутил головой по сторонам, кто-то стоял с каменным лицом, делая вид, что ему всё равно.
Черемыш отпустил Димину руку.
— Добро пожаловать на Сборную Поляну, — сказал он. — Отсюда до Коловрата рукой подать. Подождём, пока все соберутся, и пойдём.
Он отошёл к группе взрослых, видимо, других преподавателей. Дима остался один. С чемоданом в руке, рюкзаком на спине и ощущением, что ноги стали ватными.
Он огляделся.
Поляна была большая, окружённая лесом. Не обычным подмосковным лесом с берёзками и осинами. Деревья здесь были огромные. Дубы, такие толстые, что их не обхватили бы и пять человек. Сосны, уходящие верхушками в облака. И между ними, у самых корней, мерцали огоньки. Те самые, которые Дима видел на экране телефона тогда, летом. Маленькие, тёплые, как светлячки, только неподвижные.
Он смотрел на огоньки и не заметил, как кто-то встал рядом.
— Первый раз?
Дима повернулся.
Рядом стоял мальчишка. Высокий, выше Димы на полголовы. Худой, но не болезненно, а жилистый, как те пацаны, которые много бегают. Волосы светлые, почти белые, коротко стриженные, будто под машинку. Лицо узкое, скуластое, с россыпью веснушек на носу. Веснушки были неожиданные, потому что всё остальное в этом мальчишке было строгое, подтянутое, как по линейке. Ровная спина. Руки по швам. Чемодан стоит у ног идеально прямо. Даже шнурки на ботинках завязаны одинаковыми узлами.
Но глаза портили всю картину. Глаза были живые, любопытные, с хитринкой. Серые, с зелёными крапинками. Глаза, которые явно хотели смеяться, но их приучили этого не делать.
— Первый раз, — кивнул Дима.
— Видно, — мальчишка чуть дёрнул уголком рта. Не улыбка, но почти. — Ты так на огоньки смотрел, будто в жизни ничего подобного не видел.
— А ты видел?
— Я в лесу вырос. У нас дом на заставе, за Вологдой. Там этих огоньков полно. Болотники зажигают, они территорию метят.
— Болотники?
— Мелкие такие духи. Безобидные, если не злить. Ты что, из простых?
— В смысле?
— Ну, родители не маги?
— Нет. Обычные.
Мальчишка посмотрел на него с интересом. Как будто заново оценил.
— Тогда понятно. Меня Матвей зовут. Матвей Озеров.
— Дима. Дима Сергеевич... тьфу. Просто Дима.
На этот раз Матвей улыбнулся. По-настоящему, быстро, как будто украл улыбку и тут же спрятал обратно.
— Нервничаешь?
— Немного.
— Я тоже, — сказал Матвей. И тут же добавил, тише: — Только не говори никому. Отец узнает, что я нервничал, будет лекция на три часа про то, что Озеровы не нервничают.
— Строгий?
Матвей помолчал. Ровная спина стала ещё ровнее, если такое возможно.
— Он военный колдун. Застава «Северный рубеж». Охраняет границу. От того, что за границей, в смысле. Не обычную.
— Магическую?
— Ага. Там, за Вологдой, лес старый. Очень старый. В нём живёт всякое, что лучше не выпускать. Отец этим занимается. Двадцать лет на заставе. Он... хороший. Просто... — Матвей запнулся, подбирая слова. — Просто он считает, что слабость это болезнь. Что мужчина не должен бояться, не должен сомневаться, не должен плакать. Что Озеровы всегда были стражами и должны быть достойны рода.
Он сказал это ровным, заученным тоном. Как будто повторял чужие слова, слышанные сотни раз.
— А мама? — спросил Дима.
— Мама умерла. Давно. Мне два года было. Не помню её.
Дима замолчал. Не знал, что сказать. Ему захотелось рассказать про свою маму. Про блинчики, про фартук с подсолнухами, про то, как она сегодня утром плакала и обнимала его до хруста. Но это показалось жестоким. Как хвастаться тем, чего у другого нет.
Матвей, видимо, почувствовал неловкость.
— Не грузись. Я привык. Расскажи лучше, как узнал. Ну, что ты маг.
— Ко мне пришёл Черемыш. Профессор. Вон тот, маленький, с бородой.
— Велимир Игнатьевич? — Матвей поднял брови. — К тебе лично? Он обычно не ходит по домам, он в школе преподаёт. К нам приходила Калинина, из приёмной канцелярии.
— Ну, ко мне пришёл он. Показал магию. Золотую птицу из огня, прямо в гостиной. Мама чуть в обморок не упала.
Матвей присвистнул. Тихо, сдержанно, по-озеровски.
— Слушай, а скажи, — Дима понизил голос. — Кольцо. Его правда выдают на первом занятии? Или это не так?
— Не на занятии. На церемонии. Купель Сварога. Это в первый вечер, после пира. Ну, так отец рассказывал. Он тоже в Коловрате учился.
— А что это за купель?
— Чаша с огнём. Каменная, древняя. Суёшь руку в пламя, оно определяет твою искру, и из огня выходит твоё кольцо. Отец говорил, что это самый важный момент в жизни волшебника. Важнее даже, чем выпускной.
— А если огонь обожжёт?
— Не обожжёт. Это не обычный огонь. Это Сварогов огонь. Он не калечит. Он узнаёт.
Дима вспомнил лавку на Берёзовом рынке. Кольца на бархатных подушечках. И то, золотое, с узором из переплетённых нитей, которое мигнуло, когда он на него посмотрел.
— А бывает так, что кольцо... ну, не то? Что человеку дают не его кольцо?
Матвей нахмурился.
— Не слышал о таком. Огонь сам выбирает. Ошибиться он не может. По крайней мере так говорят. А почему спрашиваешь?
— Да так, — Дима пожал плечами. — Просто думаю.
Чуры на поляне вспыхивали каждые несколько минут. Из тумана выходили новые люди. Дети с чемоданами, взрослые с серьёзными лицами. Поляна заполнялась.
Дима разглядывал первокурсников.
Недалеко от них стояла девочка. Невысокая, плотная, с толстой тёмной косой до пояса и круглым румяным лицом. Она что-то быстро записывала на берестяной пластинке, бормоча себе под нос, и периодически поправляла очки, сползающие на нос. Рядом с ней стояла женщина, похожая на неё как две капли воды, только старше и без очков. Мать, видимо. Она гладила девочку по голове, а девочка отмахивалась, не отрываясь от записей.
Чуть дальше, у самого края поляны, стоял мальчик, при виде которого Дима моргнул. Огромный. Для своего возраста просто огромный. Широкоплечий, с копной чёрных кудрявых волос и добродушным круглым лицом. Рядом с ним на земле сидел рюкзак размером с Диму. Мальчик грыз яблоко и оглядывался с выражением спокойного, бесконечного любопытства. Как медвежонок, впервые вышедший из берлоги.
У чура появилась ещё одна фигура. Девочка, тонкая, высокая, с короткими серебристыми волосами. Лицо бледное, острое, с раскосыми серыми глазами. Она стояла одна. Без взрослых, без чемодана. Только маленькая холщовая сумка через плечо. Смотрела на поляну холодным, оценивающим взглядом, как будто решала, достойно ли это место её присутствия.
— Озерова, — тихо сказал Матвей.
— Что?
— Та девчонка с серебряными волосами. Северова. Ярослава Северова. Отец о них говорил. Старый род. Очень старый. Ведут линию от... не помню, от кого-то из древних. Они все такие. Бледные, холодные. И сильные.
Ярослава, словно почувствовав взгляд, повернула голову и посмотрела прямо на Диму. Секунду. Потом отвернулась, потеряв интерес.
— Приветливая, — сказал Дима.
— Ага, — Матвей скривился. — Душа компании.
Ещё один мальчик стоял чуть в стороне, прислонившись к дубу. Смуглый, черноволосый, с быстрыми тёмными глазами, которые бегали по сторонам, подмечая всё. Он постоянно двигался: то переминался с ноги на ногу, то крутил в пальцах какую-то палочку, то чесал затылок. Энергия из него буквально била, как из пружины, которую сжали и забыли отпустить.
Рядом с ним, на корне дуба, сидел мальчик полная ему противоположность. Тихий, бледный, с мягкими каштановыми волосами и круглыми внимательными глазами. Он читал книгу. В этом хаосе, среди десятков людей, мерцающих чуров и тумана межпутья, он просто сидел и читал книгу. Невозмутимо перелистывал страницы, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что мир вокруг не рухнул, и возвращался к чтению.
— Двадцать, — сказал Черемыш, вернувшийся к группе первокурсников. — Все на месте. Идёмте.
Он повернулся и зашагал по тропинке, уходящей от поляны в лес. Не в туман, не в межпутье. В обычный, настоящий лес. Ну, почти обычный. Деревья здесь были по-прежнему огромными, и огоньки мерцали у корней, и в кронах что-то шуршало, что-то живое, за чем следили десятки невидимых глаз.
Дима пошёл рядом с Матвеем. Чемодан стучал по корням, рюкзак бил по спине. Матвей шёл молча, прямой, как палка. Военная выправка. Отцовская школа.
Тропинка петляла минут десять. Лес редел. Свет становился ярче. И потом деревья расступились, и Дима увидел Коловрат.
Он остановился. Чемодан выпал из руки.
Школа стояла на холме, на берегу широкого озера, в которое золотистым столбом падало вечернее солнце. Не замок. Не крепость. Что-то между. Что-то невозможное.
Основание было каменным. Серый, грубый камень, поросший мхом, древний, видавший столетия. Но выше камня начиналось дерево. Тёмный дуб, светлая берёза, золотистая сосна. Деревянные стены, деревянные башни, деревянные переходы между ними. Резьба покрывала каждый сантиметр. Фигурная, затейливая, бесконечная. Птицы, звери, цветы, солнца, луны, руны, лица. Резьба жила. Дима мог поклясться, что деревянная сова на ближайшей башне повернула голову, когда он на неё посмотрел.
Башни. Их было много.
Семь больших, по кругу, как лучи звезды. Каждая своего оттенка: одна потемнее, дубовая, тяжёлая, основательная. Другая светлая, берёзовая, лёгкая, с резными наличниками на узких окнах. Третья красноватая, из какого-то дерева, которого Дима не знал, с крышей, загнутой вверх, как носы у старинных ладей. Между большими башнями теснились маленькие. Башенки, надстройки, переходы с крытыми галереями, лесенки, балкончики. Всё из дерева, всё в резьбе. Кое-где из стен росли настоящие ветки с живыми листьями, как будто здание не стояло на земле, а вырастало из неё.
Над главной башней, самой высокой, той, что в центре, развевался флаг. Красный с золотом. Тот самый знак, который Дима видел на печати конверта. Солнце с загнутыми лучами.
Коловрат.
Дима стоял и смотрел. И чувствовал что-то странное. Не восторг. Не испуг. Что-то глубже, тише, древнее. Как будто он уже видел это место. Не в жизни, не во сне. Раньше. Намного раньше. Как будто кто-то внутри него, кто-то, кто жил в его крови задолго до рождения, узнал эти стены. Эти башни. Эту резьбу. Узнал и выдохнул: дом.
Ощущение было мимолётным, как вспышка. Пришло и ушло. Но Дима запомнил. Такое не забывается.
— Красиво, да? — сказал Матвей рядом.
Голос у него был тихий. Не сдержанный, как обычно. Просто тихий. Он тоже смотрел на школу. И строгое озеровское лицо на секунду стало мальчишеским, открытым, восхищённым.
— Отец рассказывал, но я не думал, что настолько, — добавил он.
— Да, — сказал Дима. — Красиво.
Слово было слабое, негодное, но другого он не нашёл.
Черемыш собрал всех у подножия холма.
— Слушайте внимательно, — сказал он, и голос его стал другим. Не домашним, не мягким. Преподавательским. — Сейчас мы поднимемся к главным воротам. За воротами вас встретят старшекурсники, они проводят вас в гостевые комнаты. Там переоденетесь в мантии, которые вам выдали. Мантии надеваются только сегодня и в последний день учебного года, на торжественные пиры. В остальное время носите что хотите, главное, чтобы прилично. После переодевания вас поведут в Трапезную. Это главный зал школы. Там будет пир. После пира — Купель Сварога. Вопросы?
Девочка с косой и очками подняла руку.
— А можно посмотреть библиотеку до пира?
— Нет, — сказал Черемыш. Подумал. — Но ваше рвение отмечаю. После церемонии можете хоть ночевать в библиотеке, Ульяна Морозова. Только не говорите об этом библиотекарю, он не любит, когда дети спят на книгах.
Кто-то хихикнул. Ульяна покраснела, но блокнот не убрала.
Они поднялись по широкой тропе, выложенной камнем. Вблизи школа оказалась ещё больше, чем казалась снизу. Стены уходили вверх на десятки метров. Резьба была повсюду. Дима проходил мимо и видел деревянных драконов, переплетённых с виноградными лозами. Видел волков, бегущих по кромке крыши. Видел лица, десятки лиц, вырезанных в наличниках, каждое со своим выражением. Весёлое, суровое, хитрое, печальное. Одно лицо, над боковой дверью, показалось Диме знакомым. Старое, с закрытыми глазами и длинной бородой. Как чур на поляне. Как чур у его дома.
Главные ворота были дубовые, в три человеческих роста. На створках вырезаны два дерева с переплетёнными кронами. Когда Черемыш подошёл и коснулся их кольцом, деревья шевельнулись. Ветви разошлись, кроны раздвинулись, и ворота медленно, беззвучно открылись.
За воротами был двор. Широкий, мощёный камнем, с колодцем посередине. У колодца стояли старшекурсники. Человек десять, постарше, лет пятнадцать-шестнадцать. Обычные лица, обычная одежда. Джинсы, кроссовки, толстовки. Никаких мантий. На пальцах у каждого блестели кольца. Разные. Золотые, серебряные, медные. У одного парня, высокого, светловолосого, кольцо было зелёным, как трава.
— Первый курс! — крикнул светловолосый. — За мной! Вещи оставляйте здесь, домовые разнесут по комнатам!
— Домовые? — шёпотом спросил Дима у Матвея.
— Ну да. Они тут за хозяйство отвечают. Ты что, не читал «Магические существа»?
— Не успел. Я «Кольцо и Искру» читал.
— А, это правильно. Это важнее.
Они оставили чемоданы и рюкзаки у колодца. Дима на секунду заколебался, вспомнив про бересту от лешего в кармане куртки. Потом решил оставить при себе. Снял куртку с рюкзака, перекинул через руку.
Старшекурсники повели их через двор, через крытую галерею с резными столбами, мимо маленького сада, в котором росли деревья с серебряными листьями, мимо фонтана в виде огромной рыбы, из пасти которой лилась вода цвета молока, и наконец остановились перед дверями.
Двери были огромные. Не такие, как ворота, но близко. Тёмный дуб, с золотыми петлями и ручками в виде медвежьих лап. Над дверями, в полукруглой арке, была вырезана надпись. Старым, красивым шрифтом, с завитками:
*«Входи с миром, учись с огнём, уходи с мудростью»*
Дима прочитал. Перечитал. Слова были простые, но от них по коже побежали мурашки.
Матвей стоял рядом. Руки по швам. Спина прямая. Но Дима видел, как у него на скуле дёрнулся мускул. Нервничает. Как и все. Как и он сам.
Справа тихо бормотала себе под нос Ульяна Морозова, что-то записывая на бересте. Слева огромный кудрявый мальчик доел яблоко и засунул огрызок в карман. Девочка с серебряными волосами, Ярослава Северова, стояла чуть позади всех и смотрела на двери с выражением, которое Дима не мог прочитать. Смуглый мальчик крутил палочку между пальцами так быстро, что она размазывалась в воздухе. Тихий мальчик с каштановыми волосами закрыл книгу и убрал в сумку. Впервые за всё время.
Двадцать первокурсников. Двадцать пар глаз, смотрящих на дубовые двери.
Изнутри доносился гул. Голоса, звон посуды, музыка. Там, за дверями, шла жизнь. Другая, новая, неизвестная.
Черемыш вышел вперёд. Повернулся к ним. Маленький, бородатый, серьёзный. Кольцо на указательном пальце горело тёплым золотом.
— Готовы?
Никто не ответил. Все просто смотрели.
Черемыш кивнул. Повернулся к дверям. Поднял руку.
Медвежьи лапы на ручках шевельнулись, сжались, разжались. Двери дрогнули.
И начали открываться.
---
Продолжение следует