Глава 2. Бабушка Анна-Мария⁠⁠

О моей бабушке по материнской линии, Анне-Марии, нужно рассказать особо. Она была женщиной невероятного масштаба и душевной силы: вырастила десятерых детей — четверых своих и шестерых детей второго мужа. Её второй муж был председателем сельсовета и убеждённым коммунистом. Из тех настоящих, идейных людей, которые не кричали лозунгов на трибунах и не бахвалились тем, что «видели Ленина». Он был делегатом от Республики немцев Поволжья на партийном съезде в Москве и искренне верил в грядущую справедливость и мерил этой верой каждый свой поступок. Но его в 1942 году уже в Сибири арестовали по доносу и осенью того же года без суда и следствия расстреляли в Томской тюрьме. Зачищали тюрьмы от советских немцев в связи с плохой обстановкой на фронте. Детским умом я не мог этого оценить. В марте 1953 года мне шёл шестой год. Я беззаботно играл во дворе. День выдался сырым, серым, промозглым. И вдруг посёлок взорвался звуками: одновременно завыли заводские сирены, закричали паровозы, заклокотали гудками грузовики. Напуганный этим неистовым рёвом, я бросился в избу. Там, в углу, сидела бабушка. Она горько плакала. По-русски она изъяснялась с трудом, и в минуты глубокого потрясения всегда переходила на родной язык. Заламывая руки, она причитала: — *Mein Gott, mein Gott, warum hast du so einen guten Menschen von uns weggenommen?* (Боже мой, Боже мой, почему Ты забрал у нас такого хорошего человека?) Так я узнал, что умер Сталин. Не из передовиц газет, не из радиоточки. Я узнал об этом по слезам своей немецкой бабушки. Став взрослым, я сотни раз возвращался к той мартовской сцене, пытаясь разгадать этот парадокс. Бабушка была воплощением доброты. Она сполна хлебнула лишений, знала цену изнурительному труду и несправедливости. И всё же смерть вождя стала для неё личным, неподдельным горем. Как могла эта святая женщина искренне оплакивать человека, чьё имя для миллионов превратилось в символ непреодолимого страха? Этот вопрос эхом отзывался во мне долгие годы.

В те времена благодаря феноменальному трудолюбию отца и строгой хозяйственности бабушки наш дом держался крепко. Мы имели корову, поросят, десяток кур. Зимой, спасая скотину от сибирских морозов, мы держали молодняк прямо в доме. Наша изба была крошечной — около тридцати квадратных метров на семь душ. Нас кормил огород в двадцать соток. Это не было богатством, это был ежедневный, до кровавых мозолей, упорный труд. Бабушка умела заглядывать в завтрашний день. Её выросшие приёмные дети регулярно съезжались к ней в гости. Бабушка усаживала их за стол, кормила досыта, а на прощание обязательно совала каждому в руки увесистый свёрток, бережно завернутый в газету — кусок домашнего мяса. Истинный смысл этих газетных свёртков дошёл до меня гораздо позже. Она кормила их не потому, что они были голодны сейчас. В ней продолжала говорить многолетняя привычка матери, отвечающей за выживание рода в ту пору, когда каждая картофелина на счёту, когда еды не было вовсе. Такие паттерны поведения въедаются в подкорку и не исчезают никогда. Отец безмолвно наблюдал за этим. И я помню одну деталь: за всю жизнь отец ни разу не отозвался о тёще с раздражением или упреком. Он называл её просто и веско: «Мама». В этом коротком слове умещались безграничное уважение и любовь.

Память человеческая — удивительный инструмент. Смысл события редко открывается в момент, когда оно происходит. Он догоняет тебя спустя десятилетия, возвращаясь в виде вопроса, который ты когда-то поленился или побоялся сформулировать. Тот мартовский день 1953 года врезался в моё сознание пониманием того, насколько по-разному один и тот же исторический деятель может отражаться в умах людей. Для одних Сталин — это парализующий ужас. Для других — безжалостная государственная мощь. Для третьих — надежда. А для моей бабушки — уход человека, которого она в своём изолированном мире считала защитником и гарантом стабильности.

Ребёнком я этого понять не мог. Позже осознал: голого исторического факта слишком мало, чтобы судить человека. Нужно реконструировать его личный космос: во что он верил, через какие жернова прошёл, что считал благом и почему. Прежде чем выносить приговор людям прошлого, нужно попытаться увидеть реальность их глазами. Это невероятно трудно, но именно с этого усилия начинается понимание человека. Бабушка не знала таких заумных слов. Она просто жила: спасала, кормила, обогревала. Она сохранила милосердие там, где сама жизнь была к ней беспощадна. А я, спустя полвека, всё всматривался в её слёзы, задавая себе вопрос: почему человек верит в то, во что он верит?