Глава 21 — Свои и чужие⁠⁠

Долго не постил в "Социалисты" - подростковая же книга, не ясно, к чему. Вот тут, надеюсь, станет яснее. Может быть, даже кому-то понравится.

Ссылка на книгу:
https://author.today/work/434487

После тренировки я не ушёл. Дождался, когда все разойдутся и принялся ожесточённо лупить грушу.

От усталости гудели руки. Пот заливал глаза, но я не останавливался. Больно? Отлично. И пусть! Врагов я пожалел, а себя жалеть не буду. И в наказание, и чтобы впредь никогда.

После того вечера у нас был длинный разговор с Северовым. Виктор Егорович отчитал меня за мягкость. Юрку — за нарушение дисциплины.

«Сопротивление старшему недопустимо, — сказал он. А потом повернулся ко мне и добавил: — Но мягкотелость и жалость к врагу — тем более!»

«Мягкотелость». Я не выдержал и врезал по груше коленом.

Я тогда попытался спорить, но Северов прищурился и сказал:

«Мне доказывать не надо. Если считаешь, что прав — то пусть. Только вот Воронов тоже так считает. И если он выйдет на площадь жечь повязки, кто в этом будет виноват?»

«Он не выйдет», — жалобно возразил я.

Северов усмехнулся:

«Выйдет. Потому что ты его пожалел. Потому что показал, что с нами так можно. Но заметь — я не вмешивался. Это твой выбор. И тебе за него отвечать».

Я не нашёлся что ответить, и тогда Виктор Егорович меня добил.

«Ты не мягкий, нет. Просто чистеньким хочешь остаться. Чтобы и нашим, и вашим, и кругом со всеми дружить. А так не бывает, понимаешь? Особенно в Заставе, особенно если ты — трибун».

Трибун. Я размахнулся и хорошенько врезал по груше.

Груша закачалась, жалобно поскрипывая цепью. Но это всего лишь груша, а на Штажке будут люди. В том числе друзья. Пусть и бывшие.

Воровато оглянувшись, я достал из сумки лист и моток изоленты. Приложил листок к груше, откусил изоленту, пригладил.

На меня смотрел улыбающийся Джавад. Я эту фотку сделал летом, когда мы дурачились на Диком поле. Рядом с Джавадом стояла Маруська, но я её обрезал — и с фотографии, и из памяти. Прав Виктор Егорович — очень я хочу чистеньким остаться. Незапятнанным. Чтобы и в Заставе, и с Генрихом, и с Родриго. Нет уж. Пора определяться!

Я ударил — сильно, прямо по фотографии. Листок прорвался, сквозь Джавада проглянул потрёпанный чехол.

Послышались шаги, в зал вошёл Юрка. Заметив меня, он подошёл и потрогал изорванного «Джавада».

— Молодец, — протянул он. — Давай подержу.

Он встал позади груши и обхватил её руками.

— Бей!

— А если по тебе попаду?

— Плевать! — В Юркиных глазах гуляла весёлая злость. — Не жалей меня, ну!

И я не жалел. Я лупил что было мочи и пару раз чуть не заехал Юрке по голове. Потом мы поменялись. Потом стали бить грушу вместе.

— А если Тимофеева придёт? — кричал Юрка.

— Н-на! — Я впечатывал в грушу «хук».

— А если Зотова? — вопрошал Юрка.

— Шмотова! — орал я. И прописывал такой «лоу-кик», что груша отлетала в сторону.

Мы закончили и согнулись, пытаясь отдышаться. С нас градом лил пот. Футболки вымокли насквозь.

— Уважаю, — хрипло выдавил Юрка и протянул руку. — Мир?

Я пожал холодную и влажную ладонь. Юрка улыбнулся.

— Про Воронова не волнуйся, — добавил он. — Разберёмся.

Я тоже улыбнулся и сказал, что не волнуюсь.

И не соврал. Потому что точно знал, где теперь свои.

А где — чужие.

***

— Стройся, — скомандовал Северов.

Мы построились — треугольником. Впереди стоял я, за мной — деканы во главе с Юркой. Дальше в несколько шеренг выстроились ребята.

С реки дул зябкий ветер, небо заволокло осенними тучами. Я поёжился, но так, чтобы не заметили.

— Сегодня — особенный день, — сказал Виктор Егорович. — Подобно Юргену-Защитнику, — он отвёл руку и указал на памятник, — мы должны отстоять родной город. В этот раз предатели не захватили гарнизон — они вышли на улицы, с плакатами и красивыми лозунгами. Они хотят сдаться без боя. Хотят позволить врагам надругаться над страной и историей.

Рубежье лихорадило с утра, Пролив с Готландией — тоже. В новостях показывали огромные демонстрации. Голубые знамёна, транспаранты… В Тополе даже ввели в город армию. Власти обратились к местной Заставе за помощью.

— Сегодня все: и патриоты, и простые граждане, борются с синей чумой, — продолжил Северов. — И я с гордостью вижу, что ведём их за собой мы — Третий фронт. Тихореченск — наша малая родина. Моя родина. И мы не позволим кучке отщепенцев её марать!

— Ура! — крикнул Юрка.

— Ура! — присоединился я.

— Ура! — громыхнули ребята.

— Наша сила — в единстве и дисциплине. — Взгляд Северова замер на мне. — Легко не будет. Готовы ли вы?

— Готовы! — гаркнул я, что есть мочи.

Виктор Егорович улыбнулся. Я был уверен, что Юрка всё ему рассказал.

— Трибун Наумов, выводите людей, — приказал Северов.

— За мной! — громко скомандовал я.

Я весь звенел, словно натянутая струна. Сегодня мы им зададим. Сегодня я никого не пожалею!

У ворот форта стояло шесть автобусов. Я распределял толпу и командовал погрузкой.

— Молодец, — подошёл ко мне Северов. — Достойная смена растёт.

Я улыбнулся — краешком рта, но отвлекаться не стал.

— Куда лезешь, Виноградов? — гаркнул я Марку. — Тебе в третий. Чего? Какой ещё друг? В третий, я сказал!

Марк втянул голову и засеменил к своему автобусу. Вообще, он сегодня старался. Но всё равно — балбес.

Потом ко мне подошла Вика — в форме, в юбочке, с пилоткой. Она жалобно посмотрела и сказала:

— Ну возьмите. Что за дискриминация?

— Сегодня девчонок не берём. — Я помотал головой. — На всякий случай.

Вика вздохнула и замерла рядом скорбной тенью.

— Я за ранеными ухаживать могу, — сообщила она. — Перевязки делать.

— Типун тебе на язык! — Я аж поперхнулся. — Какие раненые, какие перевязки? Разгоним синих и по домам. Больше разговоров.

— Тогда возьмите!

Я сердито отмахнулся, и Вика ушла.

Когда перед автобусами остались только я с деканами, Атаман принёс и раздал нам резиновые дубинки.

— Для самообороны, — предупредил Северов. — Не вздумайте просто так размахивать!

Я поиграл с дубинкой и сунул её в держатель на поясе. Юрка немного согнул свою и нехорошо протянул:

— Само собой.

***

На Штажке было не протолкнуться. Народу пришло куда больше, чем когда открывали завод, но ощущения праздника не было. Всё было как-то тревожно, а тут ещё дождик начал накрапывать.

Трудсоюзники были тут как тут. В сторонке спорил со стражей коренастый парень в голубой повязке. Над головами развевались транспаранты.

«Мир, труд, хлеб», — прочёл Юрка.

Я фыркнул:

— Чушь какая-то. «Утюг, заяц, топор».

Мы построились, рассекая площадь длинной цепью. Трудсоюзники заметили нас и нехорошо загомонили. Кучкующаяся в стороне стража не вмешивалась. Я поднёс ко рту мегафон.

— Предателям и коллаборантам тут не место. Расходитесь.

Ветер разносил над площадью мои слова. Северов стоял позади, и я чувствовал, как он одобрительно на меня смотрит.

Из толпы вышел Генрих Людвигович. Следом шли Джавад и Максим.

Я сцепил зубы и оскалился. Прав был Северов, ой, прав!

— Здравствуй, Никита, — поздоровался Генрих.

Он смотрел спокойно и без злобы. Но я не смутился.

— Собирайте людей и расходитесь. Иначе будет хуже.

— Сегодня мы не уйдём, — твёрдо ответил Генрих. — Особенно сегодня.

Он тоже поднял мегафон и обратился к сгрудившимся вокруг людям:

— Они хотят запугать нас. Думают, что сильнее народа. Они заблуждаются.

— Что ты рассусоливаешь? — оскалился Юрка.

Я прервал его жестом: молчи, мол, сам разберусь.

— Дубинки захватили, — прогудел Генрих неодобрительно. — Всё прямо по классике.

— А ты чего уставился? — Я повернулся к Джаваду. — Думаешь, пожалею по старой дружбе?

Джавад сжал зубы и спросил:

— Бить будешь? Кого? За что?

— Буду, — кивнул я. — Поэтому предлагаю по-хорошему…

— Не будет по-хорошему, понял? — взорвался Джавад. — Это наш город, а не ваш.

— Какой он ваш, ты, чурка?

От этих Юркиных слов Джавад побледнел. Генрих положил ему руку на плечо — мол, не реагируй.

— Никита, послушай меня, — обратился ко мне Максим. — Ты нормальный парень, не такой, как эти.

Я отмахнулся:

— Думаешь, опять уши развешу? Не надейся. Зря я тебя пожалел.

— Нет, не зря, — настаивал Максим. — Не зря! Я такой же, как ты был дурак. А потом понял, что нас всех тупо используют.

— Это сейчас тебя используют, — взвился я. — Снюхался с предателями, лишь бы белым и пушистым остаться!

— Что ты несёшь? — разозлился Максим. — Что ты вообще понимаешь?

— Только попробуйте что-нибудь устроить. — Я выпятил челюсть и положил руку на дубинку. — Народ за нами, понял?

— Это какой же такой народ? — едко усмехнулся Генрих. — Рутгер Хан? Держиморды ваши наёмные? — Он кивнул на стоящих поодаль ударников. — Или, может, вождь ваш, он же бывший учитель физкультуры?

— То есть это не народ? — Я обвёл рукой ребят. — Только вы народ, да?

За моей спиной загудели:

— Правильно!

— Гоните их!

— Предатели!

Трудсоюзники тоже загомонили. Кто-то крикнул:

— Фашисты!

— Что ты сказал?! — рявкнул Виль.

— Последний раз предлагаю. — Я старался говорить спокойно. — Расходитесь. Сейчас же.

Генрих покачал головой:

— Мы имеем право здесь находиться. Это мирная демонстрация.

К нам протиснулся Северов.

— Мирная? — усмехнулся он. — Вы хотите сорвать оборонные заказы в то время, когда враг стоит у границ. Это не мирная демонстрация. Это диверсия.

— Ложь! — крикнул кто-то из трудсоюзников.

Толпы двинулись навстречу друг другу.

— Стоять! — крикнул я.

Но уже никто не слушал.

— Что смотришь? — крикнул Юрка.

И, не дожидаясь ответа, ударил Джавада по лицу.

***

Дальше всё смешалось в одну страшную, кровавую кашу. Я попытался сорвать с пояса дубинку, но меня толкнули в сторону. Потеряв равновесие, я упал на людей. Меня больно пихнули в спину.

— Отряд, — хрипло выкрикнул я. — За мной!

Но никакого отряда больше не было. Каждый дрался сам за себя — как умел.

Джавад сцепился с Юркой — молча, ожесточённо. Юрка попытался кинуть его через бедро, но Джавад вывернулся и больно ударил его в грудь. Гелька боролся с коренастым, Виль самозабвенно рубился с каким-то пацаном.

А я кинулся на Максима.

Долговязый Воронов ожесточённо сопротивлялся, но я оказался сильнее. Я повалил его на мостовую и уселся сверху. Я бил куда придётся.

Кто-то схватил меня за шиворот и отшвырнул. Я перекатился и вскочил. Передо мной стоял Генрих. Лицо жёсткое, глаза холодные и колючие.

— Доволен? — спросил он. — Зверёныш.

Я зарычал и выхватил дубинку. Генрих напружинился, голубые глаза нехорошо сузились.

— Давай, — протянул он. — Попробуй. Видел бы тебя сейчас твой дед.

Откуда он?.. Родриго с Хасаном рассказали? Я издал звериный вопль и кинулся на врага. Но силы были слишком неравны.

Вырвав дубинку, Генрих повалил меня на мостовую и прижал коленом. В спину больно впились булыжники. От боли я закусил губу.

Я приготовился, что меня сейчас ударят, но Генрих медлил.

— Джавад! — крикнул он. — Вы что творите!

Я удивлённо повернул голову и замер. Джавада били. Даже не так — избивали! Вшестером, повалив на землю.

Я разглядел Юрку, Виля и Славку. Кажется, среди них был Марк.

— Прекратить! — прохрипел я. — Да пусти ты!

Генрих отпустил, и я вскочил, лихорадочно озираясь. Толька бился неподалёку — на него наседали двое трудсоюзников.

Я подбежал к ним и рявкнул:

— Хорош! Рыжов, за мной!

Трудсоюзники удивлённо замерли, а мы с Толькой рванули к Джаваду. Я сходу врубился в толпу и принялся расшвыривать всех в стороны. Меня огрели по спине. В ответ я заработал дубинкой.

Сложнее всего оказалось с Юркой. Он уворачивался и норовил ударить в ответ, словно зверь, не желающий отпускать добычу. Он попытался достать дубинку — она так и болталась у него на поясе. В ответ я сильно врезал ему по руке.

— Ты что… — зашипел Юрка, потирая ушибленный локоть.

— Совсем сдурел? — заорал я. — Джавад, ты как? Джавад?

Джавад стонал, зажимая разбитое лицо. Я посмотрел на Юрку и вскинул дубинку.

— Твоя работа? Убью!

Я схватил его за плечи и резко рванул. Затрещала ткань, в стороны отлетели пуговицы. Я скомкал сорванные погоны и швырнул Юрке в лицо:

— Убирайся!

Юрка глянул на меня — бешено, словно не верил. Я только сейчас заметил, что его карман странно оттопыривается.

— Вали, я сказал!

Я подошёл к нему и что было сил толкнул. Юрка попятился. Я развернулся к ребятам.

— Что ж вы творите?

Мне не ответили. Гелька тяжело сопел, Виль потупился.

И тут прогремел выстрел.

Мне показалось, что в спину ужалила оса. По лопатке потекло что-то тёплое. Дыхание перехватило.

— Ты… — Я развернулся к Юрке и попытался встать. Ватные ноги не слушались.

— Ты…

Осев на землю, я заморгал. Всё расплывалось. И сам я тоже расплывался.

Ко мне подбежал Северов.

— Скорую! — проорал он. — Ты что наделал, идиот?!

Юрка не ответил. Он так и стоял с пистолетом, как заколдованный. Его глаза были широко раскрыты. Он смотрел на меня — и словно не видел.

Северов ещё что-то крикнул, но я не разобрал. Я попытался улыбнуться и начал медленно заваливаться набок.

Вокруг кто-то суетился, но мне стало легко и всё равно. Словно в вату проваливался — сахарную. Мягкую и воздушную.

— Никита!

В шею кольнуло холодным, сердце дёрнулось и забилось. Я продрал глаза и увидел майора Герхарда.

— Не спать! Не спать, слышишь?

К нему подскочил Атаман и попытался оттащить. Худощавый майор перехватил его руку и вывернул так, что Атаман скривился от боли и грохнулся на колени.

Кто-то бинтовал мне плечо. Я думал, это Вика, но это была Хельга. И Фёдор Николаевич там был. Он показывал Северову какие-то бумаги.

— Мы забираем его.

— Что?! — возмутился Северов.

В ответ майор протянул ему телефон. Северов взял его, послушал и переменился в лице:

— Да. Да, понял.

— И Джавада, — прошептал я. — Без Джавада… не поеду.

Я посмотрел на друга. Он лежал и не шевелился, прижимая руки к боку. Лицо его было серым, губы — синими. На шортах набухало пятно.

— Почки, — сказал майор.

И тут я отключился.