Гиперсфера⁠⁠

«Всякий выбор исключает бесчисленные возможности.»
Хорхе Луис Борхес

Глава .

Логан, как всегда, был загружен. Машины медленно ползли вдоль терминала, люди суетились с чемоданами, кто-то ругался в трубку, кто-то уже смотрел в никуда — с тем особым выражением лица, которое появляется только в аэропортах. Небо было затянуто облаками и моросил лёгкий дождь, который дворники смахивали с протяжным звуком. Правый работал плохо и я так и не успел его починить перед отъездом.

Инга притормозила у зоны “Drop off” у гейта и помогла мне выгрузить сумки из нашей побитой временем и солнцем «Хонды». Вещей было немного. Когда уезжаешь на день и надолго — а может, навсегда — вещи теряют ценность, словно понимают, что от них больше ничего не зависит.

Я закрыл багажник и на секунду опёрся на крышу машины. Самолёты взлетали где-то совсем близко, гул накатывал волнами, будто аэропорт дышал.

Я крепко обнял Ингу.

— Я буду очень скучать, Джек, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я тоже, напишу, как прилечу.

Это было привычное обещание, почти ритуальное. Как если бы слова сами прокладывали, между нами, маршрут.

Она не смогла присоединиться — у неё была незаконченный проект, какая-то вечная жизнь, которая всегда начинается «чуть позже». Мы договорились, что она прилетит через месяц. Я кивал, улыбался, говорил, что это ерунда, что месяц — это почти сразу.

— Всё устроится, — сказал я.

И только потом понял, что полной уверенности в этом у меня нет. Наоборот, во мне было какое-то тяжёлое предчувствие что-то не так. Это нервы подумал я, не каждый день переезжаешь в другую страну.

Инга отстранилась и посмотрела на меня внимательно, будто стараясь запомнить лицо. Мне стало неловко от этого взгляда — слишком долгого, слишком серьёзного для обычного прощания.

— Ты какой-то… — начала она и замолчала.

— Какой?

— Не знаю. Будто ты уже куда-то улетел.

Я усмехнулся.

— Просто не выспался.

Она кивнула, но я видел, что это её не убедило. Мы постояли ещё несколько секунд, не зная, что делать с оставшимся временем, как будто его вдруг стало слишком много, а потом она сделала шаг назад и открыла дверь машины.

— Напиши сразу, как долетишь, — сказала она. — Даже если у меня будет три часа ночи.

— У тебя будет десять-одиннадцать вечера, — ответил я. — Обещаю. Если роуминг не заработает, куплю в Нарите сим-карту для путешественников.

Она улыбнулась — уже привычно, чуть устало, — но в этой улыбке всё равно было что-то настороженное, словно она пыталась поверить словам, а не мне.

— Главное — напиши, — повторила она.

— Напишу, но не жди мой текст, ложись спать.

Я взял сумки, дверь «Хонды» мягко захлопнулась, и на секунду мы оказались разделены не расстоянием, а стеклом. Инга завела двигатель, махнула мне рукой, и машина медленно влилась в поток, растворяясь в аэропортовой суете.

Я смотрел ей вслед чуть дольше, чем требовалось, потом развернулся и пошёл к входу.

Внутри терминала было душно и шумно. Очереди, объявления, запах кофе и дезинфекции. Всё это обычно успокаивало — аэропорты всегда казались мне местами, где жизнь упрощается до маршрутов и расписаний. Когда ты превращаешься из человека в процесс современного путешественника, случайные покупки в Дьюти фри, чуть менее случайный алкоголь.  

Сегодня не работало.

Пока я шёл к стойке регистрации, меня не отпускало странное ощущение, будто я что-то забыл. Не вещь — мысль. Что-то важное и при этом неуловимое, как сон, который исчезает сразу после пробуждения. Я несколько раз прокрутил в голове утро, сборы, дорогу в аэропорт — безрезультатно. Память уверяла, что всё на месте, но чувство упрямо не проходило.

На стойке регистрации симпатичная девушка Oceanic Airlines приняла у меня паспорт и рабочую визу. Она пролистала документы быстро и уверенно, с тем спокойствием, которое появляется у людей, ежедневно пересекающих чужие границы.

— Мистер Миллер? — спросила она, не поднимая глаз.

—Да.

Она кивнула и ещё раз проверила визу, задержав взгляд на штампе.

Ради неё пришлось на день смотаться в Вашингтон. Граждане США могли посещать Японию без визы, но для работы требовалось разрешение, и это внезапное путешествие в DC до сих пор казалось мне странным и немного нелепым — как будто мир заранее проверял, действительно ли я собираюсь уехать.

— Хорошего полёта, — сказала девушка, возвращая мне паспорт и посадочный талон.

— Спасибо.

Я сдал багаж отошёл от стойки и остановился на секунду, глядя на документы в руке. Всё было оформлено правильно, аккуратно. И всё равно оставалось ощущение, что где-то я что-то упустил. Я прошёл предполётный контроль и порадовался что в прошлом году сделал себе TSA, не нужно было снимать, пояс и ботинки или доставать ноутбук. Я быстро нашёл свой гейт.  Рейс задержали почти на час. Ничего необычного. Логан вообще редко работает как часы. Я не боялся летать — никогда. Даже турбулентность всегда воспринимал как что-то вроде бесплатного аттракциона, а не угрозу. Но сегодня во мне было странное, липкое ощущение, будто я что-то упускаю. Сначала я списал его на усталость. Потом — на кофе. Потом понял, что оно не проходит. Чтобы отвлечься я порылся в рюкзаке достал ноутбук и стал читать своё пригласительное письмо.

Уважаемый Джон Миллер,

Мы рады сообщить, что команда Hamamatsu Biotech рассмотрела Вашу кандидатуру и хотела бы официально пригласить Вас на позицию биоинформатика в нашем исследовательском офисе в Токио.

Бостон — дорогой город. Мы с Ингой жили вместе уже три года, снимали квартиру в пригороде, в Мелроузе, и в целом жили неплохо — нам хватало. Инга работала дизайнером, совмещая фриланс с частичной занятостью в нескольких компаниях. Моя позиция биоинформатика в стартапе позволяла оплачивать счета и довольно часто работать удалённо.

Но денег всё равно всегда было чуть меньше, чем хотелось. Не критично — просто фоном. Постоянным.

Разговоры об ипотеке раз за разом разбивались о первичный взнос: цифра, которая вроде бы существовала где-то в реальности, но никак не хотела приближаться при наших расходах. То же самое касалось и детей. Мы говорили о них осторожно, как о чём-то хорошем, но отложенном — «сейчас не время», «когда нибудь потом», «когда жизнь наладится».

В Бостоне это «позже» легко растягивается на годы, и я всё чаще ловил себя на мысли, что мы живём не в ожидании будущего, а в аккуратном удержании настоящего.

Когда я узнал, что наше подразделение сокращают, я даже не особенно обеспокоился. Это казалось чем-то временным и решаемым: найду новую работу, как находил раньше. Рынок большой, опыт есть, резюме аккуратное.

Я подал заявки на несколько позиций — и не получил ни одного ответа.

Слишком много соискателей на каждую роль. Слишком много одинаково хороших профилей. Никто не читает резюме вручную — их прогоняют через фильтры, скоринговые системы, какие-то внутренние модели. Где-то по ту сторону экрана какой-нибудь алгоритм, решает, кто подходит лучше: по ключевым словам, по формулировкам, по тому, насколько удачно ты оптимизировал файлы заявки под ключевые слова.

Я обновлял резюме, менял формулировки, переставлял пункты местами. Добавлял одно — убирал другое. Становился чуть более «подходящим», чуть менее собой.

Ответов всё равно не было.

А потом пришло письмо от Hamamatsu Biotech.

Не через платформу, не через рекрутинговый портал — напрямую. Кому-то у них зачем-то попалась моя магистерская работа в Бостонском университете. Диплом по интерпретации нейронных сигналов культуры нейронных клеток с помощью AI — старая, местами наивная, но честная работа, о которой я сам давно не вспоминал. Клетки выращивал не я, соавтор из Школы Медицины Гарварда, я только писал код для тренировки нейросети.

Предполагаемая продолжительность стажировки — шесть месяцев, с возможностью продления или перехода на долгосрочное сотрудничество по взаимному согласию.

Деньги были хорошие. Даже очень. Для стажировки — почти неприлично хорошие. Но вместе с этим шло ощущение слишком резкого поворота: другая страна, другой язык, другая жизнь. В Токио я был последний раз ребёнком — мы ездили туда с родителями в турпоездку, и от города у меня остались только обрывки: неон, автоматы с напитками, Токийская телевышка и Дисней Си которого в США тогда не было и чувство, что мир там устроен по другим правилам.

Я перечитал письмо ещё раз.

«Мы верим, что технология способна не только вернуть утраченное, но и переосмыслить границы самой жизни».

Амбициозно, подумал я. Кто знает — может, лет через триста у них и получится. На японском, наверное, эта фраза звучала бы изящнее.

Дальше шёл вежливый, выверенный текст про визовую поддержку, релокацию, онбординг, готовность ответить на любые вопросы. В конце — подпись:

д-р Кэндзи Морита, директор по исследованиям.

Я закрыл письмо и какое-то время просто сидел, глядя в экран. Это был не выбор между «да» и «нет». Скорее между привычным продолжением и чем-то, что слишком сильно отличалось от всего, что мы с Ингой считали «планом».

И всё же где-то глубоко внутри я уже тогда знал, что отвечу согласием.

Наконец объявили посадку. Четырнадцатичасовой перелёт — цифра, от которой уставали ещё до взлёта. В самолётах я спал плохо; так и не освоил этот странный талант — засыпать сидя, с прямой спиной и чужими плечами по бокам. Обычно я сдавался заранее и просто принимал бессонницу как часть маршрута.

Я занял своё место у окна, убрал сумку под сиденье и машинально пролистал меню бортовой системы. Сериалы, фильмы, музыка — стандартный набор способов убить время. Можно было бы устроить марафон всех пяти частей «Аватара». Я даже прикинул хронометраж и усмехнулся: последний фильм длился почти четыре часа, времени всё равно не хватит. Странно успокаивающая мысль — даже здесь, на высоте, что-то остаётся незавершённым по расписанию.

Самолёт начал движение. Ровное, неторопливое, как всегда. Я пристегнулся, откинулся в кресле и поймал себя на том, что прислушиваюсь не к объявлениям, а к собственным ощущениям. Тому самому фоновому чувству, которое не отпускало с утра.

Оно снова было здесь. Тихое. Настойчивое.
Как будто что-то важное уже произошло — просто я ещё не понял, что именно.

Самолёт тронулся слишком плавно.
Я отметил это машинально — как отмечают погоду, не глядя в окно.

Разгон был долгим. Мы были тяжёлые, полные топлива, и бетон полосы тянулся дольше, чем обычно. Вибрация под ногами ровная, почти убаюкивающая. Я поймал себя на мысли, что взлёт всегда похож на обещание: вот сейчас, ещё чуть-чуть, и всё оторвётся — проблемы, город, привычная гравитация.

Нос поднялся.
Очень аккуратно.

Колёса оторвались от земли без толчка, без драматизма. В этот момент обычно приходит облегчение — короткое, телесное: мы летим. На время полёта от тебя больше ничего не зависит, только от пилотов. Я его ждал, но оно не пришло.

Вместо этого появилось странное ощущение, будто самолёт продолжает разгоняться, но не туда.

Сначала это было почти незаметно. Пол под ногами стал чуть менее горизонтальным, чем должен был быть. Не крен — скорее сомнение. Как если бы мир решил наклониться, но ещё не выбрал сторону.

Я посмотрел в иллюминатор.
Город был слишком близко.

Мы ещё не успели набрать высоту, а крыло уже смотрело на воду реки Чарлз Ривер под странным углом. Двигатель справа изменил звук — не громче, не тише, а как будто потерял правильную ноту. Это было похоже на фальшь в музыке: ты не сразу понимаешь, что не так, но тело реагирует первым.

Самолёт начал поворачивать.

Не резко. Не пугающе.
Он просто стал вращаться, как если бы кто-то взял его за кончик и начал медленно крутить вокруг невидимой оси.

Предметы в салоне поползли вбок. Не упали — именно поползли. Стакан с подлокотника соседа сдвинулся на пару сантиметров, завис, потом поехал дальше. Кто-то тихо выругался. Кто-то рассмеялся — коротко, нервно. Молодой парень в зелёной толстовке на ряду кресел через проход вытащил телефон и стал снимать. Я вдруг отчётливо осознал, что его ролик наверняка станет очень популярным.

Пол стал стеной.
Стена — полом.
Запоздало вывалились кислородные маски, мы слишком низко чтобы они были нужны.

Вращение было слишком ровным, как на аттракционе в Шести флагах. Страха не было, только удивление, вот как это бывает.

Телефон в руке завибрировал — связь ещё была. Я открыл сообщения, не глядя; пальцы сами нашли нужный контакт — Инга.

I love u
Я сократил последнее слово до одной буквы.
Отправлено.

В иллюминаторе мелькнуло здание Пруденшал — оно было чуть выше трёхсот футов. Я машинально отметил это и тут же подумал, что так и не оформил страховку. AD&D-бенефит* я бы, конечно, получил.

Мысль была странно практичной.

Я успел подумать: вот и всё.

И это была очень спокойная мысль.

Потом пришла смерть.

Не одна — сразу много.

Я не видел крушения. Я чувствовал, как оно происходит снова и снова. Как будто меня растянули вдоль какого-то бесконечного коридора зеркального корридора, и в каждом отражении я погибал по-разному.

Зеркала разбивались одно за другим.
С хрустом.
Слишком громким, чтобы быть настоящим.

Каждое отражение — я.
Каждый я — не успел.
Их было очень много.
И я знал это точно.

Я должен был исчезнуть вместе с ними — но не исчез.

Взорвались баки с топливом. Горячей волной меня понесло над рекой. Вперёд, сквозь этот зеркальный шум, и вдруг всё стало… плотным. Я летел — или, скорее, проявлялся — сквозь город. Сквозь стекло. Сквозь стены.

Я пролетел через чьё-то окно и почувствовал отголосок чужой жизни: тёплый свет, запах еды, усталость. Потом — сквозь вагон метро, где красная ветка грохотала слишком громко, и я на секунду ощутил полсотни людей сразу — их мысли, раздражение, сонливость, чью-то радость без причины, чью-то печаль.

Это было не видение.
Это было слишком реально.
Потом всё оборвалось.

***

Я очнулся от холода.

И от того, что кто-то кричал.

Я лежал на полу. Голый. Совершенно голый. Пол был покрыт паркетом но, холодный, и первое, что я понял — я жив. Второе — что что-то очень не так.

Моя левая нога была… не здесь.

Точнее, она была здесь, но одновременно — в другом месте. Стекло обжимало щиколотку, как будто я застрял в неправильном срезе реальности. Я посмотрел вниз и понял, что моя ступня находится внутри аквариума. Настоящего, на подставке, с водорослями, пузырьками воздуха и пластиковым Спанч Бобом в роли диспенсера аэрации — слишком обыденного для того, чтобы быть частью сна.

Золотые рыбки лениво тыкались в пальцы, как в что-то новое и непонятное.

Надо мной стояла девушка.

Маленькая, худенькая, в футболке MIT и белых трусиках, с телефоном в руке. Волосы у неё были мокрые, на шее висело полотенце, она только что приняла душ. Глаза — огромные, слишком большие для такого узкого лица, наводя на мысли о японской анимации. Она смотрела на меня так, будто я только что выпал из потолка.

—王德发！ 王德发！你疯了吗？！ — закричала она. — 你是谁？！

Я открыл рот, но не смог выдавить ни слова. В голове было пусто, как после удара, или когда я отходил после наркоза, когда язык ещё помнит форму слов, но не может их найти. Я лежал посреди комнаты — голый, мокрый, с ногой, застрявшей в аквариуме, — и понимал, что это выглядит ровно так же безумно, как она сейчас это видит.

На секунду мне даже пришло в голову, что всё происходящее — какой-то очень странный посмертный опыт. Что вот сейчас, в любой момент, реальность даст трещину, и студентка MIT, у которой я почему-то оказался в комнате, представится архангелом Гавриилом. Или кем-то вроде него. Слишком уж всё это напоминало плохо структурированный сон, где сцены сменяются без логики, но с ощущением внутренней целостности.

Мои родители ходили в католическую церковь. По обычно субботним вечерам, реже по воскресеньям, без фанатизма. Я знал основные молитвы, знал, как выглядят ангелы на витражах, и в детстве какое-то время верил, что мир устроен по божьему замыслу — аккуратно, с объяснениями. Но религиозным я никогда не был. Мне всегда казалось, что если уж существует загробная жизнь, то она вряд ли станет пользоваться символикой из воскресной школы. И уж точно не выберет для первого контакта комнату общежития MIT, аквариум с рыбками и китайскую ругань на повышенных тонах. И что вообще происходит с моей ногой.

Я дёрнул — и сразу понял, что так нельзя.

Аквариум качнулся на подставке, вода плеснула через край, стекло впилось в кожу. Боль была резкой и очень реальной. Я замер, боясь сделать хуже. Казалось, если я продолжу тянуть, аквариум просто опрокинется. Как это вообще работает, стекло целое и в то же время моя нога проходит сквозь него. Мышцы стали затекать. Поза была исключительно неудобная, примерно как когда я сломал ногу катаясь на лыжах в Нью-Гемпшире на рождество и с месяц лежал на вытяжении.

Нужно было по-другому.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить странное, полузабытое ощущение — как вспоминают странный сон после чашки кофе. Не картинку. Не сюжет. А саму логику сна, когда вещи существуют не потому, что должны, а потому что ты так захотел.

Секунду ничего не происходило. Я только слышал глубокое и частое дыхание девушки.

Потом нога освободилась.

Просто — оказалась с другой стороны.

Ступня была мокрой, по щиколотке тянулся свежий порез, кровь медленно смешивалась с водой на полу. Аквариум стоял на месте — целый, невредимый. Только со дна поднималась мутная взвесь, и рыбки метались, потревоженные чем-то, что не могли понять.

Я машинально отметил, что ей нужно чаще менять воду.

Девушка смотрела на меня, не моргая.

Потом телефон выпал у неё из руки. Глухо ударился о пол. Кажется, она набирала 911.

Потом её образ размазался.

Не визуально — иначе. Как если бы момент перестал быть единым. Я видел сразу несколько её движений, наложенных друг на друга.

В одном варианте она отступала, спотыкаясь, и кричала — громко, пронзительно.
В другом — бежала к двери, дергая ручку.
В третьем — пыталась забиться в угол, закрывая голову руками.

Были и другие.

Короткий, неприятный вариант, где она падала без чувств.
И ещё один — слишком чёткий — где она бежала на кухню. Я знал, что там, в верхнем ящике, лежит острый разделочный нож. Не потому что видел. Потому что так было в большинстве версий.

Я понял, что если ничего не сделаю, момент выберет сам. И выберет не лучший исход.

Я потянулся — не к ней, а к распределению. К той части происходящего, которая ещё не успела стать фактом. Это не было похоже ни на движение, ни на усилие, которое я знал раньше. Скорее — на попытку ухватиться за что-то, у чего нет поверхности.

Как тянуть тяжёлый груз, зарытый в мокрый песок.

Ситуация не предполагала спокойствия. Большинство вариантов сопротивлялось. Я чувствовал это почти физически — как давление, как упругость среды. Реальность предпочитала резкие, простые решения: бег, крик, паника. Спокойствие было редким исходом, хрупким, нестабильным.

Я тянул.

Медленно.
Неловко.
Почти без уверенности, что у меня получится. И что я вообще делаю.

Где-то среди всего этого появилась тонкая, едва различимая линия. Версия, в которой она не кричит. В которой не бежит. В которой просто отступает на шаг, хватает воздух ртом и замирает, не понимая, что делать дальше.

Я держался за неё, как за край.

Мир снова стал нормальным — настолько, насколько это вообще было возможно. Она шумно выдохнула, отступила на шаг, спросила с сильным акцентом:

— Ты кто такой? Как ты здесь оказался?

Я не нашёлся, что ответить. В голове всё ещё было слишком много пустоты.

— Привет, — сказал я наконец. — Я Джек. Извини за неудобство.

Сказано это было настолько нелепо, что даже мне самому стало неловко.

*AD&D-бенефит — дополниельные выплаты при наступлении страхового случая связанного с расчленением тела (Accidental Death and Dismemberment). Входит в пакет большинсва страховых компаний.