Его прекрасные руки⁠⁠

Оскар Кук

Готический хоррор / Психологический хоррор

Мрачная история, продолжающая цикл рассказов, опубликованных в журнале THE FIRST PAN BOOK OF HORROR STORIES (1959 г.), построена как рассказ человека, ставшего свидетелем странных событий. Сначала все выглядит почти обыденно, но постепенно история принимает все более тревожный и неприятный оборот.

П.С. Короткий рассказ, для тех, кто ценит неспешный, стилистически сложный «медленный хоррор».

Я не то чтобы жаловался. С этим я завязал уже давно. Я просто созерцал ливень, гадая, каков он на вкус — по-настоящему погожий, сухой день. И в конце концов пришел к выводу, что подобное явление невозможно — по крайней мере, пока не истекут сорок дней святого Свитина (отсылка к старой английской примете, если в день святого Свитина (15 июля) идет дождь — он будет идти ещё 40 дней подряд) — и что век чудес безвозвратно миновал. И тут, без всякого предупреждения, я содрогнулся. Ледяное чувство, предвещающее столкновение с чем-то ужасным, разлилось по мне, а точнее — просочилось сквозь меня, от макушки до самых пят.

Кто-то приближался. Я осознал это мгновенно и почти так же быстро понял, кто именно это должен быть. Разумеется, Уорвик — единственный живой человек, способный пробудить во мне подобную чувствительность. Я нехотя отвернулся от окна, за которым стеной лил дождь, и посмотрел в дальний конец курительной комнаты клуба. Уорвик только что вошел в дверь и теперь шел в мою сторону.

Прежде чем он успел подойти, я нажал кнопку звонка на стене рядом со своим креслом. Я знал, что присутствие Уорвика неизбежно потребует определенного сопровождения.

Он развалился в кресле, которое подтащил вплотную к моему. Прикурил одну из своих гадких филиппинских сигарет, выпустил струю дыма мне прямо в лицо и, наклонившись вперед, упершись руками в колени и выставив локти под прямым углом, рявкнул:

— Ну!

Какое-то время я молчал. Я знал это двусмысленное односложное приветствие — полувопрос, полуутверждение — и тон, которым оно произносилось. Назревала история, и история эта вряд ли обещала быть приятной. Пока я хранил молчание, подошел официант.

— Два виски с содовой, — заказал я.

— Двойных, — дополнил Уорвик.

Я кивнул и, глядя ему прямо в глаза, отплатил его же монетой:

— Ну? — спросил я и замер, ожидая его следующего хода.

— Есть байка, — сказал он кратко и со вкусом. — Такая хорошая, каких я не слыхивал уже сто лет.

Он усмехнулся. Я продолжал пристально смотреть на него.

— Судя по твоему тону, байка прескверная, — медленно произнес я.

Он кивнул, и в этот момент вернулся официант.

Уорвик взял свой стакан, я — свой.

— За «Его прекрасные руки», — провозгласил он тост. — Они принесли мне пятьдесят гиней и тем самым спасли мою шкуру на ближайшие несколько дней. Хочешь послушать или...

Я сделал жест настолько неопределенный, что его можно было принять за согласие; по крайней мере, именно так Уорвик его и истолковал.

— Слушай, — начал он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни, и придвигая кресло еще ближе. — Это история о мести и страсти...

— С большой, кроваво-пурпурной буквы «С», — вставил я.

Уорвик не обратил на меня внимания.

— ...о чем-то настолько же сладостно-жутком, насколько ужасающе-дьявольском, — продолжал он.

Он потушил недокуренную сигарету, сделал долгий глоток виски с содовой и начал:

— Видел в сегодняшней газете заметку про того скульптора, который потерял правую руку?

Я кивнул.

— Так вот, это история в том же духе, только...

Я быстро выставил руку, прерывая его. Если уж мне суждено выслушать эту историю, я хотел бы услышать ее как положено — с именами и подробностями, а не в виде куцего пересказа, лишенного завязки и интриги.

Уорвик понял намек.

— Я слишком тороплюсь, — пробормотал он, — но меня до сих пор передергивает, когда я об этом вспоминаю... в общем, дело было так. Года два назад я зачастил в одну дамскую парикмахерскую — тогда на них была мода, сейчас-то их почти не осталось. И была там одна помощница, которая — чисто метафорически выражаясь — была на голову выше остальных девчонок и по внешности, и по характеру. У нее не было ни свободной минутки. Я был одним из ее постоянных клиентов, но был там и другой человек, посетитель, который был старше ее больше чем вдвое. Он вечно ошивался рядом, и я его сразу возненавидел.

— И он появляется в этой истории? — спросил я.

— Он и есть эта история, — энергично ответил Уорвик. — Он, Паулина и его скрипка.

— Музыкант, — не удержался я от презрительного замечания, так как, справедливо или нет, но инструменталисты — моя извечная неприязнь.

Уорвик раздраженно крякнул на мою реплику и продолжил:

— Ну так вот, он был от Паулины без ума, а она, к моему отвращению, подыгрывала ему — во всяком случае, так казалось со стороны. Он постоянно заваливал ее подарками, дарил билеты на свои концерты, водил по вечерам в рестораны и вообще шел, что называется, во все тяжкие.

Что-то в его тоне, в том, как он выделил последние слова, намекало на куда более глубокий смысл, чем простое описание ухаживаний.

— Ты хочешь сказать?.. — начал я и осекся, ибо не люблю легкомысленно отзываться о женщинах, даже о незнакомых.

Уорвик подобными соображениями не мучился.

— Именно, — ответил он. — Она стала его содержанкой, хотя и продолжала работать в заведении. Но, конечно, все это сложилось не в один миг. Отношения развивались, так сказать, из того, что казалось вполне естественным, хотя и прискорбным стечением обстоятельств.

Уорвик прервался, чтобы еще раз отхлебнуть из стакана.

— И эта ситуация тебя задела? — спросил я. — Ты почувствовал себя обиженным, обделенным вниманием?

Он кивнул.

— В каком-то смысле — да. Я не святой, я холостяк, а Паулина была...

— Была? — быстро переспросил я.

Какое-то мгновение он не отвечал. Затем, хоть он и весьма посредственный прихожанин, он перекрестился.

— Она мертва, — глухо произнес он. — Умерла при родах десять дней назад. Я был на похоронах — двойных: ее и ребенка. Слава богу, что он умер... и что они оба умерли, — добавил он с внезапным жаром, а затем обмяк в кресле и погрузился в молчание, столь же необъяснимое, как и его недавний приступ профессионального журналистского азарта.

Я ждал. Это новое настроение заинтриговало меня; я почувствовал трагедию куда более реальную и личную, чем ту, которую Уорвик собирался выставить напоказ. Было очевидно, что ему нужно выговориться.

— Прости за эту сцену, — сказал он, когда вскоре выпрямился в кресле и улыбнулся. — Это больше не повторится, но я любил ее. Несмотря на то, что пять поколений назад в их семье подмешалась цветная кровь. Именно это, конечно, и... но я опять забегаю вперед.

Я предложил ему сигарету.

— За историей легче следить, — заметил я, — когда она начинается с начала, а не с середины. Пока что ты рассказал мне только то, что были некий музыкант, Паулина и его скрипка. И ты упомянул еще одну вещь, точнее две: «Его прекрасные руки». При чем здесь они?

Уорвик рассмеялся — звук был какой-то недобрый.

— При чем они здесь? — повторил он наконец. — Да ни при чем. В этом-то и вся соль истории, в этом весь смысл.

Он снова начал смеяться, но тут же оборвал себя.

— Я сегодня не в духе, — пробормотал он. — Но дело вот в чем. Этот мистер А. — назовем его так — был знаменитым скрипачом. И он не только осознавал ценность своих рук, он был до крайности ими тщеславен. Они были его страстью. Но я их терпеть не мог. Это были не мужские руки и даже не женские. Они были... были...

— Бестелесными, — подсказал я.

Уорвик внезапно крепко сжал мою руку, его лицо оказалось совсем рядом с моим.

— То самое слово, — сказал он. — Бестелесные. И одной из обязанностей Паулины было заботиться о них, ухаживать за ними, поклоняться им. Ведь именно этого он от нее и требовал — поклонения своим рукам.

Я кивнул.

— Она была изумительной мастерицей маникюра. У нее были прохладные, успокаивающие пальцы, чье прикосновение будто оставалось на твоей коже еще долго после процедуры, заставляя возвращаться к ней снова и снова, пока ты не начинал ощущать какое-то полуфизическое, полудуховное томление. Все мы, клиенты, испытывали это чувство. И странно то, что оно не было сексуальным или чувственным — просто нежное, ласкающее прикосновение.

Уорвик замолчал и посмотрел на меня странным, просящим взглядом, словно хотел сказать: «Ты ведь понимаешь, о чем я, правда?»

Я кивнул.

— Дыхание Востока, — мягко произнес я. — Полагаю, в твоей Паулине текла яванская кровь?

Уорвик благодарно улыбнулся.

— Ты прав, — продолжал он. — И именно из-за этой... примеси и начались неприятности. Яванцы злопамятны; они никогда не забывают обиды, нанесенной им самим или тем, кого они любят. И хотя внешне они могут быть само пламя, а Паулина была страстной натурой, они способны на долгое, тлеющее негодование — как угли в камине, которые горят медленно и долго.

Уорвик снова замолчал, и я начал думать, что мы никогда не доберемся до сути. Я посмотрел на часы. Было половина седьмого вечера. Через четверть часа мне нужно было уходить переодеваться — я был приглашен на ужин. Я наклонился к нему:

— Пока что ты рассказал мне слишком мало. Вряд ли этого достаточно, чтобы вызвать хотя бы тень любопытства. Конечно, если ты предпочитаешь не продолжать... я уважаю твое желание... с другой стороны...

Этого было достаточно. Я задел его профессиональное самолюбие.

— Погоди, — почти рявкнул он на меня. — Погоди. Это короткая история, но... В общем, однажды, ровно год назад, мистер А. пришел в заведение с перебинтованным мизинцем на левой руке. Разумеется, Паулина должна была заняться им. Мне как раз закончили стрижку, и я остался выпить чаю. Естественно, я не мог не слышать их разговора — в основном речь шла о пальце. Ноготь потемнел, а кожа вокруг него припухла и воспалилась. Мистер А. едва позволял Паулине прикоснуться к нему, но при этом жаждал нежности ее массажа.

Она предложила обратиться к врачу, но он и слышать об этом не хотел. Она и только она должна была заботиться о его руках. В обычных обстоятельствах мы могли бы это понять, но не в этом случае, когда медицинская помощь была явно и остро необходима. Он был непреклонен, ослеплен своей прихотью сверх всякой меры.

Через неделю он вернулся. Пальцу стало хуже, гораздо хуже, и начал воспаляться безымянный палец!

— И он все еще упрямился? — не удержался я от вопроса, так как начал быстро складывать два и два.

— Да, и так продолжалось до тех пор, пока все пальцы на обеих руках не оказались поражены в той или иной степени. Это было ужасно — я бы сказал, омерзительно. День за днем он приходил со своими грязными забинтованными руками; разматывал бинты, выставлял напоказ гниющие пальцы и говорил о них до тех пор, пока нас, клиентов, и других девчонок не начинало тошнить.

— У вас-то был выход, — перебил я. — В отличие от работниц.

Уорвик посмотрел на меня с жалостью.

— В том-то и дело, что выхода у нас не было. Что-то нас держало, притягивало. Хозяйка заведения, конечно, делала на этом бешеные деньги, но нам было плевать. Мы чувствовали, что что-то грядет — что именно, мы не знали, но твердо решили дождаться развязки.

— А Паулина?

— Она оставалась собой — милой, сдержанной, нежной, забавной, сочувствующей и профессиональной. Не дрогнув, по крайней мере внешне, она обрабатывала эти жуткие язвы, переходя от мистера А., к которому была само милосердие, к другим клиентам. Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день, сразу после ухода мистера А., одна из девушек, проходя по комнате, не поскользнулась на чем-то, валявшемся на полу. Оно покатилось у нее под ногами. Она подумала, что это карандаш, и наклонилась поднять его. И тут по комнате разнесся жуткий крик, и она упала в обморок. Мы бросились к ней. Рядом с ней, там, где оно выпало из ее рук, лежал средний, гниющий палец мужской руки.

— Отрезанный? — ахнул я, наконец-то по-настоящему захваченный рассказом.

Уорвик покачал головой. Какое-то время он не мог выговорить ни слова.

— Нет, — выдавил он наконец. — Нет. Он просто сгнил и отвалился, а вонь, стоило к нему прикоснуться, была такой, что... что... — Он поднес руку к носу, и его всего передернуло.

По прихоти погоды дождь прекратился, и вечерний свет хлынул в окно курительной комнаты. Это немного вернуло нас к реальности.

Уорвик встряхнулся.

— Хочешь дослушать? — спросил он.

— У меня как раз есть время, — ответил я, глядя на часы.

Уорвик допил свой стакан.

— Мы подняли девушку и вынесли ее, оставив в комнате одну Паулину. Я вернулся первым. Когда я вошел, она быстро спрятала руки за спину, но недостаточно быстро: я отчетливо видел, что она держит тот самый гнилой палец.

Я подошел к ней и положил руку на плечо, хотя меня и колотило от ужаса.

— «Паулина», — воскликнул я. — «Скажи мне правду... несмотря ни на что... ты ведь любишь его?»

Ответом мне был истерический смех. Затем она протянула руку, на которой лежал этот мерзкий, разлагающийся палец.

— «Вы могли бы любить это?» — спросила она.

Я не нашелся что ответить, но на моем лице, верно, все было написано.

— «Тогда зачем вы меня оскорбляете?» — произнесла она с нескрываемой горечью. — «Вот что я думаю о нем... и обо всех мужчинах... им место на помойке». И с этими словами она небрежно швырнула этот кошмар в корзину для бумаг. Он упал почти беззвучно, но при падении поднялось облачко зловонного пара. Паулина, казалось, ничего не заметила. «Я только хочу...» — начала она, но замолчала, когда вернулись остальные.

Это было началом конца. Паулина уволилась — хозяйка не стала ее отговаривать, — и, следовательно, мистер А. перестал приходить. В последний раз он показал нам обе руки — без пальцев, одни ладони... и все это время он бредил Паулиной.

— И ты продолжал с ней видеться, тот умерший ребенок был твоим? — спросил я очень мягко.

Уорвик развел руками.

— Можно было бы так подумать, — сказал он с горькой усмешкой. — И так должно было бы быть, если верить хорошим романам, но ты ошибаешься. Нет. Я тоже потерял ее из виду, пока перед самым концом она не послала за мной и не рассказала все.

— Это секрет?

Он покачал головой.

— Не обязательно, но мне нужно облегчить душу, и я хочу, чтобы ты знал. Не можешь догадаться?

Я не стал пытаться, и он продолжал:

— Мистер А. был ее отцом. За восемнадцать лет до этого он соблазнил и бросил ее мать. Больше ничего говорить не нужно. Это была месть Паулины. Она вынашивала ее годами — помнишь ее яванские корни?

— Ты хочешь сказать?.. — я ахнул, не в силах сдержаться.

— Именно. Она использовала туземный яд... секрет ее предков — секрет, который теперь умер вместе с ней. Она спланировала все от начала до конца. А чтобы приворожить его и других — включая меня самого, — она подмешивала в наш чай и кофе мерзкое, жуткое варево, приготовленное из... нет, я даже не могу произнести это при тебе.

Снова пошел дождь. Мрачная тень вновь окутала комнату. Мои мысли вернулись к похоронам.

— А ребенок? — спросил я.

— Тоже был от мистера А., — ответил Уорвик, и к нему вернулся тот самый журналистский азарт исследователя драматических поворотов. — Паулина оказалась недостаточно хитрой, как говорится, чтобы полностью его переиграть. Как раз перед тем, как она решилась применить свою уловку с ядом через его ногти, он однажды вечером напоил ее допьяна и... ну, остальное ты можешь себе представить. Это и решило вопрос ее сожительства с ним. Поговорим о высшей справедливости... Боги! Я никогда не слышал о подобном случае. Он — с гниющими пальцами, умирает по кусочкам, ведь лекарства нет, яд у него в крови. Паулина, ничем не лучше убийцы, умирающая в родах, и ее ребенок, родившийся мертвым... родившийся без кистей и стоп — просто красные, вздутые комки плоти.

Он достал портсигар, закурил и убрал его обратно.

— Я выпью еще виски с содовой — двойной, — сказал он, — а потом побреду на собачьи бега...