Дорогой предков 7⁠⁠

Кералча сидел в чуме, то и дело открывая и закрывая глаза. Он и представить не мог, что жилище кишит невиданными существами. Одни, словно большие муравьи, занятые своими делами, проходили сквозь стены, не замечая мальчика, другие развлекались проказами — наклоняли берестяной короб с пшеном, едва мать отворачивалась от посудины, а третий, самый крупный с приплюснутой большой головой, длинными худыми ногами и такими же руками, похожими на сухие ветки осины, сидел в закутке и пялился на Кералчу.

Мальчик замычал и ткнул пальцем в закуток. Мать, копошившаяся у печи, сделанной и старого обласка, обмазанного глинной, подскочила и посмотрела в указанном направлении, пожала плечами и повернулась к сыну:

- Что случилось, Кералча?

Мальчик пытался объяснить, но не мог: шипел и стонал, словно подбитый лось. Мать развела руками и подошла к Кералче:

- Не бойся, ӣга[1], шаман скоро вернётся, отыщет твой голос.

Ефросинья села рядом, прижала Кералчу к себе и запела. Тихая протяжная мелодия обрела форму прозрачной ленты, летящей к центру чума, где высился нос старой лодки. Кералча представил себя плывущим по волнам. Мать пела про своё детство, про бабушку и дедушку, охранявших род от болезней и напастей. Про казаков, принёсших с собой новые имена, одно из них досталось матери, и необычную пищу. Вскоре весь чум наполнился светом. Кералча видел знакомые слова, похожие на игривых рыбок, и незнакомые – русские с острыми сверкающими углами. Мелкие лозы-проказники, пропали, «муравьи» больше не ползи поперёк чума, но самый большой лоз не сдавался. Он сморщился, словно от неприятного запаха, и сверлил Кералчу красными как угли глазами.

Раздался треск, смолистый аромат кедра наполнил чум. Кералча увидел, как над головой злого духа появилась когтистая птичья лапа, вцепилась в макушку лоза и выдернула его наружу. Мальчик посмотрел на мать, но та, погруженная в песню, ничего не заметила.

В чум влетели раскрасневшиеся сёстры, загалдели, требуя еды. Мать чмокнула Кералчу в макушку и поднялась навстречу дочерям. Кералча смотрел то на очищенный от нечисти дом, то на мать и не мог поверить, что и она тоже шаманка. Кекралча лёг на своё место у очага и принялся повторять про себя недавно услышанные слова, старясь запомнить напев. И всё же один вопрос не девал покоя: кто выдернул лоза из чума? Уж больно хотелось посмотреть.

Кералча уличил момент, схватил меховую тужурку, выскочил на улицу. Зажмурился от яркого солнца, закутался плотнее. В начале месяца щепяй ират[2] холодно, даже когда весеннее солнце разбивает сугробы жгучими лучами.

Мальчик заглянул за чум, напротив которого стоял на сваях бревенчатый лабаз[3], и увидел чёткий след волочения. Хотел рассказать матери и сёстрам, но, вспомнив, что онемел, с сожалением вздохнул. Можно было притащить их сюда, указать на примятый буроватый снег, но Кералча медлил. Был бы дома отец, но он на охоте, бьёт зверя на продажу. И старший брат с ним. Помогает скоблить шкурки.

Раздался тихий скрип. Кералча поднял глаза. Двери лабаза качались: то открывались на ширину пальца, то закрывались. Мальчик поёжился, хотел вернуться в чум, но любопытство тянуло внутрь бревенчатого сарая, где среди сушеной рыбы, мешков с мукой и крупами на кованом сундуке обитали родовые куклы, принесённые матерью со своего поселения. Кералча их побаивался, но не упускал возможности посмотреть на Аҗӱка[4] и Ара́лҗыга[5].

Аҗӱка была одета в яркий синий сарафан, а Ара́лҗыга в шубу мехом внутрь. Мать сама выбирала ткань на ярмарке, где так любил бывать Кералча, а потом шила одежду. Два раза в год Ефросинья переодевала кукол, только нитки бус, венчавшие остроконечные деревянные головы родовых духов нельзя было трогать. Сколько раз сёстры просили поиграть с Аҗӱка и Ара́лҗыга, но мать была непреклонна: нельзя, беда будет.

Кералча набрался смелости, побежал к лабазу, схватился за высокий порожек, приходившийся ему по макушку, подтянулся и запрыгнул на площадку перед входом. Заглянув внутрь, он затих. В полумраке сверкали стеклянные глаза оживших Аҗӱка и Ара́лҗыга. Родовые духи мёртвой хваткой держали длинноногого лоза, которые неразборчиво скрипел:

- Камытырни хр-рм-шж. Если мальчик пойдёт хр-рм-шж. Сильный будет. Отдайте его мне.

Лоз протянул руки к входу, Кералча отпрянул и свалился вниз, приложившись головой о деревянную сваю.

«Амба[6]!» – закричал было мальчик, но, вспомнив, что онемел, только расплакался. Ефросинья «услышала» сына, почувствовала неладное, выскочила, как была в одном платье, схватила Кералчу в охапку и потащила в чум. Наказав дочерям следить за братом, она вновь принялась за домашние хлопоты. Надо было приготовить похлёбку из рыбы.

Сёстры надулись от обиды, но мать не ослушались, сидели рядом и даже бегали с Кералчой до отхожего места, расположенного на границе с ближайшим подлеском.

На улице Кералча закрывал глаза, боялся вновь увидеть то, чего раньше в его жизни не было. В чуме, где всё ещё витала материнская песня, да берёзовый тёплый дух, приправленный запахом вареной рыбы, было безопасно.

[1] Сынок

[2] Апрель

[3] Постройка для хранения запасов и утвари

[4] Бабушка

[5] Дедушка

[6] Мама