Девушка с рассветным лицом⁠⁠

Маленькая история о вечной юности

Она всегда появлялась внезапно. Легкая, как запах жасмина в утреннем воздухе. Лея. Или, может, Лея было всего лишь одним из имён.

У неё было лицо, которое невозможно описать — слишком правильное, чтобы поверить, слишком живое, чтобы забыть. В уголках глаз играла доброта, но не та, что даётся от сострадания — та, что рождена знанием чего-то большого, тайного. Улыбка мягкая, как солнечное пятно на старом паркете. Голос — ровный, тихий, почти шелестящий.

В толпе она выделялась не красотой, а какой-то особой ясностью — как будто с неё никогда не спадала утренняя роса.

Он был третьим за весну.

Даниил. Студент четвёртого курса истфака.

Читал на лавке в парке «Степного волка» — бумажное издание с выцветшими страницами. Немного замкнутый, немного мечтательный. В глазах у него жила та наивная вера, что всё впереди — и всё будет честно.

Отец умер рано. Мать — учительница. Он подрабатывал репетитором, копил на поездку в Вену.

Он мечтал увидеть Климта, стоя в зале один на один с полотнами.

А пока жил просто: книги, кофе, редкие встречи с друзьями, лёгкая тоска в голосе.

Так Лея его и нашла.

Она присела на скамейку рядом и, не глядя, сказала:

— Кто-то ещё читает Гессе? В наше время?

Он улыбнулся. Она — тоже. И день стал чуть ярче.

Через час они уже пили чай из бумажных стаканчиков у киоска.

Она слушала, а он говорил. О детстве. О бабушке, которая рассказывала ему сказки про домовых и тревожные сосны.

О том, как боится потерять себя в шумном мире.

Она кивала, не перебивая. Только смотрела — очень внимательно.

Когда он замолчал, она предложила:

— У меня есть дача. Тут недалеко. Старинный дом, яблоневый сад. Тишина. Хочешь — поехали?

Он немного поколебался. А потом кивнул. Слишком доверчиво. Слишком по-человечески.

Электричка была почти пустой. Пахло пылью и весной. Станции проносились за окнами — как страницы из чужой жизни.

Он рассказывал ей, что верит в тонкие вещи — запах дождя перед грозой, письма на старой бумаге, музыку, которую больше никто не пишет.

Она слушала.

На одной из станций заморгал свет. На мгновение вагон утонул в темноте. Когда лампы вспыхнули снова — он посмотрел на неё как-то странно. Будто ощутил что-то чужое. Но ничего не сказал.

Дом действительно был старый — с облупленной краской и скрипучими ступенями. Внутри пахло лавандой и временем.

Она поставила чайник, достала яблоки.

Он заметил старинное зеркало на стене. Подошёл ближе — и на мгновение показалось, что отражение запаздывает.

Но, наверное, просто устал.

Она ушла наверх, сказав:

— Почувствуй себя как дома. Я скоро.

Он сел на диван, стал листать книгу. За окном сгущались сумерки — слишком быстро.

И когда он закрыл глаза, казалось, что в доме кто-то ещё есть.

Утром она стояла у зеркала.

Лицо её было безупречно.

Ни следа усталости, ни морщинки.

На губах — лёгкая улыбка.

В руке — серебряный кулон с полупрозрачным камнем.

Она открыла его.

Внутри — нечто.

Невыразимое.

Пульсирующее.

Кулон на мгновение стал тёплым.

Она закрыла его, спрятала в ящик комода.

Потом вышла из дома.

Свежая. Сияющая.

В голубом пальто и с книгой в сумке.

На станции снова кто-то сидел один.

Молодой человек. На вид — поэт или музыкант.

Смотрел в окно, задумчивый.

Она подошла, села рядом.

— Ты не против, если я немного побуду здесь?

Он улыбнулся. И день снова стал чуть теплее.

Эпилог

В полицейских архивах осталась пара незакрытых дел. Пропавшие молодые мужчины. Всегда — после свидания. Очевидцы говорили одно и то же:

— Она была очень красивая... но странная. Не помню лица. Как в тумане.

Один из следователей записал в блокноте:

«Есть женщины, которые делают мужчин счастливыми. Есть — которые ломают их судьбы. А есть такие, после которых не остаётся даже памяти...»