Апоптоз. Глава 22. Одержимость⁠⁠

Так сильно, как сейчас, Джавара не нервничал, пожалуй, никогда в жизни. Он балансировал на грани паники: его дрожащая челюсть, бледное с зеленоватым оттенком лицо, пальцы, трясущиеся будто от удара током — всё выдавало в нём чудовищное напряжение. Сидящие рядом сослуживцы не придавали этому большого значения: они знали, что многие новички ведут себя так перед первым боем. Однако настоящая причина таких глубоких переживаний таилась вовсе не в том — не боя страшился новобранец, летящий в суборбитальном десантном аппарате, направляющемся к линии фронта.

Первое время после бегства со стройки парень скитался по дворам, проедая последнюю зарплату, а при сигналах тревоги прячась от ракетных обстрелов в открытых подвалах, а то и вовсе воспринимал протяжный вой сирен так, словно это привычный фон нормальной жизни.

Через пару недели деньги кончились. Начал мучить голод. В какой-то момент он стал настолько нестерпим, что Джавара, преодолевая брезгливость, принялся искать остатки съестного на помойке, источая к тому времени такой отвратительный запах пота, пыли и чего-то ещё неуловимого, с безошибочной точностью отличающего опустившихся, что, привычный к подобному своему состоянию, уже не особенно обращал внимание на смрад протухающей еды на свалках, куда порой неделями не добирались мусорщики, сильно потерявшие в числе после начала войны. К этому времени Джавару уже нисколько не интересовали ни проблемы революции, ни жалкие методы ячейки профсоюза, ни даже судьба его Эши. Зато всё чаще, проходя по виадукам или вдоль скоростных магистралей, он ловил себя на мысли, что, возможно, стоило бы прекратить такое убогое существование самым радикальным способом.

Тогда его и заметил один из редко забредающих в эти места полицейских патрулей. Неожиданно для самого себя некогда гениальный инженер испытал даже нечто вроде облегчения, когда его признали виновным в социальном паразитизме и, проигнорировав всё ещё действующее законодательство, вместо исправительного центра направили в армейский учебный лагерь.

Следующие две недели прошли в обучении нехитрому ремеслу пехотинца — Низами показали устройство автомата, научили собирать и чистить оружие. Дважды он даже выезжал на стрельбище, где в самом деле вёл огонь по мишеням и один раз метнул учебную гранату. В это время, кое-как отъевшись и приведя себя в человеческий вид, парень вновь вернулся к обдумыванию глобальных проблем. Он вдруг со всей ясностью понял, почему не имел плана. Не только потому, что сам, в сущности, ничего из себя не представлял без наставничества преподавателей, советов Таонги вместе с Эши, а в конце — приказов Дриса. Не только потому, что не мог решиться на настоящее действие. Главным образом — почти исключительно — потому, что никакое действие сейчас вовсе невозможно. Война только началась, народ ещё не успел в полной мере вкусить её, прочувствовать на себе тяготы империалистической бойни. Это не Джавара трус и никчёмный теоретик, это массы пока частью довольны своей жизнью, частью отравлены ядом шовинистической пропаганды.
«Нет никаких сомнений, — вдруг осознал он, — чтобы революционная ситуация сложилась, необходима длинная, изнуряющая война».

Разумеется, делиться своей новой мыслью новобранец ни с кем не стал — хватило инцидента на стройке. Он вообще держался в стороне от коллектива, превращаясь в замкнутого мрачного одиночку. Даже насторожил этим командира, который вызвал его на беседу. Короткий обмен односложными репликами лишь укрепил подозрения, однако, офицер решил ничего не предпринимать: большие войны никогда не славились разборчивостью — им безразлично, человечину какого сорта уплетать на завтрак.

И вот сейчас, на жёстком сидении трясущегося и дребезжащего каждой своей гайкой летательного аппарата, доведённый страхом почти до предела возможностей психики, не слыша ни брани сидящих рядом сослуживцев, ни издаваемого командирской рацией треска радиопомех, тонущего в грохоте двигателей, Джавара дрожащими пальцами, как кажется, незаметно снял автомат с предохранителя.
Машину качнуло и наклонило вперёд, над головами пехотинцев загорелся красный сигнал, предупреждающий о скорой посадке.

«Если для создания революционной ситуации нужно продолжение войны, стало быть, в общих интересах сделать так, чтобы более сильный противник ослабел. Утратил преимущество, чтобы его марш к победе превратился в кровавую возню за каждый метр вражеской территории. Долгая и безрезультатная мясорубка — лучший друг перемен», — подумал Низами и, выхватив автомат, с бессмысленным криком принялся поливать пулями своих сослуживцев.

Последней мыслью, едва успевшей вспыхнуть в сознании Джавары, стало признание самому себе: «Это всё софистика. Ты просто выдумал себе красивый повод…»

Додумать он не успел. И даже короткого стрекота автомата одного из сослуживцев не услышал.
* * *
Насосная станция системы рециркуляции воды — шумное место, способное отпугнуть большинство из тех, кому нет необходимости спускаться сюда по роду своей деятельности. Однако недавно интронизированный магистр Фурахт — один из тех немногих чудаков, которые находили это место хорошим выбором для прогулок. Протяжный свист пневматических клапанов, монотонный и непрерывный, будто шум пчелиного роя, гул импеллеров, ритмичные глухие удары штоков в поршнях — ничуть не раздражали высокого гостя этих катакомб, а напротив, казались странной замысловатой композицией. Но, разумеется, самое главное — этот механический аккомпанемент делал станцию одним из очень немногих мест, где можно вести приватный разговор.

Радиопередатчик, транслирующий звуковые волны не в ушные раковины, а по костям черепа сразу во внутреннее ухо, вкупе с устройством, считывающим движения гортанных мышц, делали возможным технологический эрзац телепатии — почти беззвучный разговор, тонущий в грохоте, свисте и лязге механизмов вокруг, становясь неслышным ни для кого, кроме собеседника.

Фурахт неспешно шел по пустым в такой поздний час решетчатым мостам, вплотную примыкающим к стенам пещеры, заполненной многометровыми машинами.

— Признаться, магистр Фурахт, я удивлён тем, как быстро вы изменили сторону, — поправляя свои очки, магистр внимательно слушал «голос» иерарха, также прохаживающегося сейчас где-то здесь — в этом лабиринте узких переходов, тускло освещаемом жёлтым электрическим светом.

— Я её не менял, Ваше Первоверховенство. Моя перепалка с Куаргатом — не более, чем игра на публику.

— Так вы интриган, магистр?

— Я прагматик и реалист. Те перемены, которые вызвал к жизни доклад нунция Чена об инопланетянах и о Содружестве, очевидно, крайне радикальны. Не нужно быть мастером покера, чтобы понять: консервативные идеи Балиаст найдут поддержку у некоторых в Магистратуме. Не говоря уже о братьях более низких рангов.

— И вы решили действовать по старому принципу? Не можешь победить — возглавь?

— Я бы сказал — сделай вид, что возглавляешь. Благодаря тому, что я открыто поддержал идеи Балиаст о недопустимости принятия Орденом высшей власти на будущей Земле, я стал одним из её доверенных лиц. И теперь располагаю сведениями, которые вам, Ваше Первоверховенство, будут небезынтересны.

— Умно. Однако вот какой вопрос меня беспокоит. На чьей вы стороне на самом деле? Ведь согласитесь: на моём месте нельзя не заподозрить, что всё строго наоборот — что вы пытаетесь заслужить моё доверие, в действительности являясь агентом консерваторов.

— Бесспорно, Ваше Первоверховенство, вы имеете все основания сомневаться во мне. Завтра в святилище я постараюсь развеять эти подозрения.

— Могу я узнать, каким образом?

— На завтрашнем совете я публично, в присутствии всех магистров, изобличу как консерваторов троих пресвитеров.

— Сомнительное свидетельство, магистр. Взгляды Балиаст совсем недавно являлись столпом нашей доктрины. Кодекс не запрещает быть последовательным в своих взглядах.

— Это верно. Поэтому завтра же я представлю доказательства причастности этих пресвитеров к прямым и тяжким нарушениям Кодекса. А именно, неоспоримые свидетельства того, что наши заблудшие братья намеренно искажали находящиеся в распоряжении Ордена сведения о проекте лучевого оружия Центрально-Африканского Союза.

Последовала продолжительная пауза.

— Сведения верны? — наконец, донеслось до Фурахта.

— Так ли это важно? Главное в другом: вслед за магистром Хаявидом мы отправим нескольких пресвитеров из числа консерваторов в плазменный канал реактора. Во-первых, это покажет другим братьям, что не следует вставать на нашем пути. Во-вторых, как я смею надеяться, убедит вас в моей преданности. В далёком будущем Землю, вероятно, ждёт конфликт, который затмит своими последствиями ужасы всех четырёх мировых войн. На кону может оказаться выживание всего нашего вида. Через эти суровые времена Солнечную систему может провести только железная рука Ордена.

— Что ж, магистр, в таком случае, жду вас завтра в святилище.

Разорвав контакт с Магистрархом и сняв с головы обруч записывающего устройства, Фурахт поспешил к выходу. Сегодня его ждало много напряжённой работы.

* * *
Начавшийся на Земле глобальный обмен ядерными ударами похоронил могущественную финансово-промышленную империю семьи Кенвуд менее, чем за час. Производственные мощности десятков дочерних компаний, собственные лифтовые кластеры, целые частные города, где внутренние распоряжения компании STI стояли едва ли не выше закона, теперь обращены в груды оплавленного металла и остеклованного щебня.

С имуществом вне Земли ситуация обстояла несколько лучше: до сих пор работали, хотя уже и с неясными целями, некоторые горные выработки на Меркурии, в строю оставались и собственные корабли корпорации. Разумеется, закон запрещал иметь в частной собственности военную технику — флот собирали из деталей, формально списанных как металлолом, а средства, что корпорация была вынуждена перечислить на подставные оффшорные счета чиновников инспектирующих органов, — на эти средства она могла бы купить весь ВВП какой-нибудь не самой маленькой страны.

И вот, по гиперболической траектории от Марса отдалялся настоящий частный военный конвой: семь сверхтяжёлых грузовозов под охраной пяти боевых кораблей. Огневой мощи флагмана — «Дуайта Эйзенхауэра» — пожалуй, могли позавидовать некоторые тяжёлые крейсеры государственных космических флотов.

Сама Кенвуд, впрочем, находилась не на крейсере, а в самом безопасном месте эскадры — на занимающем центральную позицию грузовозе.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказала она, сидя перед кроватью, на которой лежал мертвенно-бледный мужчина лет тридцати, — вы не хотите со мной говорить. Вы бы сейчас без тени сомнений убили меня, если бы могли. Поймите теперь меня. Вы — первый человек, которого нам удалось вернуть после процедуры стандартизации лояльности. Вы обладаете ценными сведениями для науки.

Мужчина слабо улыбнулся.

— Какой науки? — голос звучал едва слышно, говорящий неестественно растягивал гласные, — вы и другие богачи спалили мир. Кому теперь есть дело до учёных?

Ребекка отвела взгляд в сторону. Затем оглядела переборки, окрашенные в древесно-коричневый тон.

— Знаете, Альберт Эйнштейн — физик, живший около двухсот лет назад, — однажды сказал, что каким бы оружием ни велась третья мировая война, в четвёртой будут использовать камни и дубины. Я не большой эксперт в военной технике, но по-моему, космический крейсер слабо напоминает дубину. Будьте уверены — мир мы не спалили. О нынешней катастрофе через триста лет будут рассказывать в школьных классах, расположенных где-то у звезды Барнарда.

— Надо же. Долго репетировала речь, сволочь?

— Почему же репетировала? По-вашему, стерва вроде меня не может думать ни о чём, кроме денег? Вы живёте в чёрно-белом мире, где совершенно чётко ясно, кто друг, а кто враг., где персонажи, однажды получив роль, не меняют её всю жизнь. Реальность даже близко не такова.

— Я хотел бы посмотреть, какого мнения о мире будешь ты после того, как тебя зомбируют и заставят убивать. Что ты хочешь знать? Каково быть зомби?

— Мне рассказывали, что этого не чувствуешь. Будто исполняешь собственные желания, приказы ощущаются как собственные мысли.

— Кто тебе рассказывал, мразь? Сама же говоришь: я первый, кого вы вернули. Разве что своими фантазиями поделился какой-нибудь белохалатный урод.

— Так это неправда?
Человек на кровати замолчал и сначала хотел отвернуться. Но потом замер.

— Нет. Это… это как быть марионеткой. Словно ты внутри машины, которой не управляешь. Ты видишь, как двигается тело, как оно стреляет в людей, как… но это не ты. Это тело. Само. Горите вы в аду. Все вы, вместе с теми, кому пришло в голову такое.

— Мы, пожалуй, сгорим. Только где гарантия, что нашим путём не пойдут другие?

В каюту вошёл офицер.

— Мисс Кенвуд, нас засекла эскадра Конфедерации. Они не распознали нашу принадлежность и требуют принять на борт группу для досмотра. В противном случае грозят уничтожением.

— Рекомендации?

— Командир считает, что безопаснее всего вернуться к Марсу. Азиатские корабли сильно потрёпаны в боях, вблизи планеты нас может защитить противоспутниковая система.

Ребекка резко встала и, отвыкшая от магнитного заменителя гравитации, чуть не рухнула на пол.

— Исключено. Наш груз слишком ценен, — она неуклюже вышла из медицинского отсека и поковыляла к своей каюте, — есть возможность, ну, не знаю, уйти от преследования? Вы же говорите, их корабли повреждены.

— Да, но я боюсь…

— Без «но»! Что вы мямлите, как подросток на первом свидании? Есть такая возможность?

Дойдя до каюты, ответа она уже не слушала, вместо этого связалась с флагманом.

— Командир? Слушайте меня, — красноречивым жестом она велела молодому офицеру удалиться, тот всё понял и поспешно вышел, — мистер Дилан, любой ценой необходимо исполнить задуманное, слышите? О сдаче не может быть речи!

— Теоретически корабли охранения могли бы завязать бой с противником, давая возможность грузовикам оторваться от преследования, но будут перегрузки. Свыше 7g. Я боюсь…

— Чего вы боитесь? Слушайте меня: этот вылет отличается от всего, с чем вы имели дело ранее. Ваш высший приоритет — не моя жизнь и не ваша. Высший приоритет — исполнение задачи, вам всё ясно?

— Так точно.

— Вот и чудно. Исполняйте.

Ребекка проходила тренировки в условиях перегрузок. И даже одно время водила гоночную космическую яхту, но это десятки лет назад, в студенческую пору. Ни сосуды, ни нервная система с тех пор здоровее не стали. Она поспешно надела противоперегрузочный костюм и пристегнулась к креслу.
Давление начало медленно, но неуклонно нарастать. Казалось, на грудь наступил великан. Дыхание Ребекки стало частым и поверхностным, в глазах потемнело. Несколько раз она ощутила толчки — будто по кораблю ударили гигантским молотом. Вместе с перегрузкой стала расти и температура — радиаторы не справлялись с отводом тепла от распалённого во всю мощь осколочного двигателя. К тому же, поддержание требуемых условий в грузовых отсеках обоснованно считалось более высоким приоритетом.

«Все сгорим в аду. Но лучше бы не сегодня», — пронеслось в голове прежде, чем Ребекка отключилась.
* * *
Крупнейший спутник Урана, Титанию, населяли пятьсот тысяч человек. Каждый десятый из них обитал в крупнейшем городе Ленчер, названном в честь одной из создателей калифорнийского алгоритма и сформированном семью круглыми площадками, расположенными одна под другой.

В центре каждого жилого круга располагались типичные для Земли двадцатого века многоквартирные дома, ближе к периферии — здания, где на несколько семей организованы единые помещения для приготовления пищи и гигиенических нужд.
Транспортная инфраструктура города формировалась электрическими вагонетками, оснащёнными вместо колёс штырями, которыми они крепились к металлическим направляющим. Такие же направляющие, но на меньшем расстоянии друг от друга, оборудовались и пешеходные дорожки: сила тяжести, составляющая менее четырёх процентов от земной, делала невозможной привычную ходьбу.

Ляо, Вэнь и Владимир были не просто гостями Ленчера, а представляли в глазах его обитателей знаковое событие и курьёз одновременно: впервые со времён основателей на их территории поселились земляне. Юноши, да и иные зрелые люди, встретив чужаков на улице, с большим и совершенно нескрываемым интересом разглядывали их, будто диковинную живность. Впрочем, как быстро отметил про себя Паркс, совсем уж малыши в городе не встречались — самые молодые его жители казались, скорее, подростками.
С гостями местные обошлись как с важными уважаемыми персонами: снабдили их усиленной нормой продовольствия, распределяемого здесь бесплатно, исходя из рассчитанной «Консенсусом» потребности, и определили в комфортабельные квартиры в центральной части жилого яруса. Попасть в своё новое жилище оказалось, тем не менее, делом не простым. Ещё в первый день Ляо обратил внимание на странность местной застройки, он даже не сразу смог объяснить себе, что именно удивляло и, пожалуй, немного пугало в этой архитектуре. А дело в том, что ни один дом не имел входов. Владимир даже потряс головой, впервые увидев, как подъехавший молодой человек попал в своё жилище: попросту подпрыгнул с земли метров на десять вверх, схватился за прикреплённый к непомерно большому окну поручень и вошёл через проём, когда стекло, видимо, как-то узнав владельца, втянулось внутрь стены.

Землянам далеко не с первой попытки удалось повторить этакий цирковой номер: не научившись управлять в здешних условиях своей громадной по меркам местных физической силой, они то и дело перелетали через здания, а отсутствие навыка координации движений практически в невесомости заставляло промахиваться мимо своих окон.

Ляо и Вэнь прогуливались по городу, неумело держась в пешеходных направляющих. Ими, к слову, пользовались не все: то и дело какая-нибудь компания молодых людей с весёлым гомоном пролетала над головами, используя для управления прыжком-полётом поручни на зданиях и крупные ветви деревьев, достигавших порой исполинских размеров, упираясь в самый небесно-голубой потолок яруса. А несколько раз Паркс видел даже юношей, в полном смысле летевших на крыльях, сделанных из чего-то напоминающего ткань.

— Полюбуйся, Ляо, — бодро подразнил Чен, — а ты говоришь — диктатура. Город подлинной свободы!

— Ну-ну. Низкая гравитация у нас теперь признак вольности. Это даже не софизм, Дрын. Это не тянет и на шутку. Мы в академии ещё не такое творили на тренировочных орбитальных станциях.

— Ты погляди на него. Его здесь вылечили, выходили, дали лучшие условия — а он нос воротит! Я бы на твоём месте всю жизнь благодарил Совет за безмерную щедрость.

— Да ты пойми, — Ляо оступился, хватаясь за поручень на перекрёстке двух перпендикулярных дорожек, — я не против Совета и Содружества в целом. Теперь уже нет. Меня смущает этот их «Консенсус». По сути ведь, это он здесь всем руководит. Совет — лишь личина. Чёртова квантовая машина спровоцировала войну на Земле. Вот смогла как-то с расстояния в тераметры. Вообрази, что она сотворила здесь, с местными.

— Построила им рай, что. Лето круглый год, продукты и базовые услуги бесплатно.

— И двенадцатичасовой рабочий день, да.

— Ну а чего ты хотел? У тебя есть идеи, как с меньшими усилиями наладить жизнь на краю Солнечной системы, когда все земные государства в своих сладких снах видят твою гибель? Давай на чистоту: наша Конфедерация в таких условиях года бы не протянула. А здесь вот как-то справляются — уже не первое поколение.

— Вот не надо выставлять здешних несчастными жертвами на грани выживания, ладно? Они где-то раздобыли ресурсы на постройку «Хогарта». Ничего, насколько я вижу, не переломились. И я бы не сказал, что межзвёздные экспедиции так уж необходимы для выживания.

— Нет, ты это слышал? — спросил некто местный движущегося рядом спутника, — каковы хитрецы. Нужно, говорят, ради скорого «Похода Вернувшихся» снизить расход воды. Умники. На завтрашнем собрании Совета я им предложу ещё и воздух перекрыть. А что? Всё для Похода!

— Видал? — спросил Чен, кивнув в сторону обогнавшей их пары, — ты можешь себе представить, чтобы на улицах Пекина вот так открыто говорили о политике что-то кроме хорового одобрения Президиума? И это у нас. Говорят, в Африке недовольные вообще просто исчезают. А этот вишь как горланит.

— Какой ты всё-таки наивный, Дрын! Будто вчера родился. Как по-твоему, много ли у американцев найдётся големов среди репрессированных?

Вэнь резко посмотрел на Ляо.

— Что ты хочешь сказать? Что все местные… — он замолчал.

— Да нет, конечно. Я не это имел в виду. Ясно, что эта технология здесь неизвестна, что никто местных не зомбирует. По крайней мере, не делают этого так топорно. Но ведь по существу кто разработал для Республики технологию «Големов»? «Консенсус». Через посредничество американских консультативных систем, так?

— Ну и?

— Что «ну и», биолог, тоже мне? Если «Консенсус» знает, как превратить человека в марионетку, с чего ты решил, что ему неизвестны другие методы? Более мягкие, действующие хоть и не так эффективно, зато скрытно.

— Человечеству уже сотни лет известны эти методы, Легионер. Называются «пиар и пропаганда».

— Так ведь я к тому и клоню. Их с детства учат громким лозунгам про «Поход», агитируют вступать в эти их «Матери» и всё в таком духе. Кстати, между прочим: где вообще их дети?

— Я спрашивал нескольких местных. Они с недоумением отвечают, мол, как где? В центре.

— Вот. Вообрази себя «Консенсусом». Ты машина, считающая своей главной целью приблизить «Поход». В тебя, конечно, вложили мысли о ценности человеческой жизни и правах личности, но ты настолько одержим своей идеей фикс, что готов ради неё годами вести Землю к четвёртой мировой. Неужели не захочешь попутно сделать так, чтобы росла лояльность по отношению к тебе? Чтобы население Содружества не сомневалось в твоих решениях? Вот я о чём, Вэнь. Тебе не нужна репрессивная система, если в твоих руках власть над картиной мира подопечных. В прошлом кто-то из политологов этому название даже придумал. Информационная диктатура, что ли. Не помню.

— Автократия, Ляо.

Информационная автократия. Бредовая идея из начала двадцать первого века.

— Почему бредовая?

— Потому, что так работает вообще любое общество. Потому что все когда-либо жившие люди — продукты своей информационной среды. В этом смысле вообще любое общество — диктатура. Но в одном ты, пожалуй, прав: Содружество малочисленно. Значит, в нём по определению не так уж много разных идей. А это да, почва для унификации. И да, «Консенсус» вполне мог этим воспользоваться. Но это уж точно не хуже любой власти на Земле.

Немного помолчав, Вэнь добавил:

— Хотя, ты знаешь, возможно, я и недооценил твою позицию. Есть же гиперстимуляция, в конце концов. Сразу вспомнился эффект чайки Тинбергена.

— Так, ты тут не с коллегой говоришь, умник.

— В общем, жил такой орнитолог в середине двадцатого века — Николас Тинберген. Он изучал чаек. С особенным усердием пытался определить, как птенцы узнают свою мать. Оказалось, что никак. Малышам совершенно безразлично, как выглядит самка целиком, они обращали внимание только на форму и цвет её клюва. Ничего необычного: птичий мозг достаточно примитивен, он не может обрабатывать картину мира целиком. Но дальше началась жуть. Когда стало ясно, что дело только в цвете и форме, он сконструировал нечто, что, по его мысли, должно быть идеальной чайкой с точки зрения птенца. Ею оказался длинный красный стержень с тремя белыми кольцами. Если контраст между цветом стержня и колец сделать сильнее, чем у настоящей чайки, а длину самого стержня ещё большей по сравнению с его толщиной, некоторые птенцы буквально переставали обращать внимание на мать и просили еду у этой штуки. Тинберген создал нечто, более похожее на чайку, чем сама чайка. В смысле, лучше стимулирующее мозг детёныша.

— И сейчас ты скажешь, что «Консенсус» может стимулировать мозг человека? Типа, быть в глазах граждан Содружества более человечным, чем любой человек?

— И при этом в действительности иметь с людьми столько же общего, сколько общего есть у птицы и плоской красной железки.
Вэнь тряхнул головой.

— Не принимай всерьёз. Это просто случайно проскочившая мысль.

Когда земляне подошли к своему дому, и Паркс, сделав несколько попыток, допрыгнул до своей квартиры, он чуть не буквально носом ткнулся в приклеенную к оконному стеклу записку.

«Ляо Паркс, срочно перезвоните по указанному номеру. Это чрезвычайно важно».

— Ты это видал? — удивлённым голосом спросил Ляо у друга, — На идеальном пиньине, без единой ошибки! Много ли здесь таких знатоков нашего языка?

В единственной жилой комнате квартиры, вмещавшей небольшой пластиковый шкаф, пластиковую же кровать напротив окна и рабочий стол со стулом, Ляо добрался до стоящего на пристенной полке телефона — проводного с физическими кнопками на старинный манер. Электроника в Содружестве — дорогое удовольствие. Почти сразу после того, как набрал номер, он услышал мужской голос.

— Слушаю?

— Здравствуйте. Я Ляо Паркс. Вы просили позвонить.
— Что?

Ляо с удивлением повторил — он слышал собеседника идеально. Но тот переспросил в третий раз.
Наконец, видимо, догадавшись, в чём дело, он несколько секунд помолчал, после чего начал на чистом китайском.

— Простите, я надевал наушник. Ляо Паркс? Оставайтесь у себя, я сейчас буду. Пожалуйста, дождитесь меня — это крайне важно. 

Ляо дождался. Звонивший появился у окна и попросил следовать за ним. Они ехали на вагонетке, затем поднялись в кабине по вертикальной шахте на верхний ярус города. Провожатый отказывался отвечать на вопросы и лишь просил следовать за ним. 

Наконец, пришли в небольшое помещение, в котором из мебели стояли только два пластиковых стула и почему-то стеклянный стол. 

—Здравствуйте, господин Ляо. У меня к вам весьма серьёзный разговор. 

Паркс закрыл глаза и так сильно тряхнул головой, что шея отозвалась тупой болью. Но нет, это оказалось вовсе не наваждение. Перед ним в самом деле сидела Ребекка Кенвуд.