Апоптоз. Глава 21. Трансдукция⁠⁠

Когда флот Североамериканской Республики «Честер Нимиц» двинулся из внешней Солнечной системы, его командование рассчитывало на скрытность удара. Целью операции «Гунгнир» стал прорыв к Земле и высадка на востоке Конференции крупнейшего в мировой истории орбитального десанта. В течение считанных недель десять зон высадки предполагалось превратить в плацдармы, соединение которых обеспечило бы создание фронта, на двести пятьдесят километров отстоящего от побережья Тихого океана. Такая территория уже способна обеспечить накопление сил для стратегического наступления на юг — к внутренним провинциям. Командование возлагало надежды на эту чрезвычайно дерзкую атаку отнюдь не без оснований: станции слежения, просматривающие трассу, по которой будет двигаться сфера, давно выведены из строя, а десантники транспортируются в состоянии криогенного оглушения: чтобы ресурсов барж хватило на более длительный срок, метаболизм солдат замедлен в несколько раз. Пребывание в таком состоянии на границе между явью и забытьём, в ледяной полудрёме, весьма неприятно и, продолжайся оно достаточно долго, способно сломать волю любого войска. Любого, кроме армии Големов.

Однако, разведка Республики не догадывалась о «Небесном неводе» — о том, что её единственная полноценная боевая сфера давно уже находилась под постоянным наблюдением. Конфедерация заранее знала не только место дислокации флота, но и его примерный состав. Три кэрриера, десятки тяжёлых и средних крейсеров и — что удивительно для доктрины боевых сфер — большое количество рейдеров. Малых кораблей, не обладающих обычно ни серьёзным бронированием, ни мощным наступательным потенциалом, вместо чего полагавшихся на скрытность и манёвренность. Командование азиатского флота сочло такое положение дел следствием слабости американской экономики, не способной укомплектовать свой флот достаточным количеством лёгких крейсеров и вынужденной использовать множество рейдеров как эрзац машин старшего класса.

Зная о составе вражеского флота, Ли Цао распорядился по-особенному укомплектовать боевую сферу, зарезервированную для парирования удара Республики: в составе флотилии «Золотой Император» значилось меньше крупных крейсеров, чья неповоротливость делала их особенно уязвимыми для молниеносных кинжальных атак рейдеров, зато увеличенный контингент тяжёлых истребителей, помимо обычных плазменных и лазерных пушек вооружённых одной термоядерной ракетой каждый.

«Честер Нимиц» столкнулся с «Золотым Императором» чуть ближе орбиты Марса. Американцы приняли неожиданный бой точно по учебнику военной тактики — ракетными залпами с дальней дистанции, к которым по мере сближения сфер присоединились очереди электромагнитных автопушек, изрыгающих в вакуум беззвучный ливень стали, изредка поблескивающей в лучах далёкого солнца. Затем к этому шквалу присоединился рой плазменных шаров, которые, натыкаясь на такие же плазмоиды противника, взрывались стремительно разрастающимися огненными дисками.

Командиры флота Конфедерации понимали, что именно на этой средней дистанции у них максимальное преимущество: рейдеры противника не играли серьёзной роли в бою на таких расстояниях, а превосходство Азии в количестве кораблей крейсерских классов было ощутимым. С обеих сторон загорались и гасли ослепительные белые шары взрывающихся машин, вакуум наполнился жёлтыми и красными искрами расплавленного металла, сжигаемого заградительным огнём ещё находящихся в строю кораблей. Эти искры, разрывы плазмы, голубые всполохи включаемых и вновь замолкающих двигателей, металлический блеск снарядов и ракет издали создавали по-своему даже красивое зрелище, напоминая циклопический фейерверк, однако в этом бою, ещё недавно казавшемся невозможным из-за чудовищной расточительности, ежесекундно сгорали сотни солдат и результаты трудов десятков тысяч мирных жителей обеих сверхдержав.

Господство Конфедерации поначалу казалось абсолютным: на каждый уничтоженный азиатский крейсер приходилось три поверженных американских, что с учетом большей изначальной численности «Золотого Императора» грозило его противнику полным уничтожением без сколько-то значимого урона для самих подданных Пекина.

Осознав масштаб нависшей угрозы, командование «Нимица» принялось выжимать из реакторов своих кораблей максимум в попытке перевести бой на более выгодную ближнюю дистанцию. Силы Конфедерации ответили струями огня, выбрасываемыми из носовых двигателей — флот стремился, напротив, сохранить практически безопасное для себя расстояние. Однако, быстро выяснилось, что по непонятной причине превосходство в скорости оказалось уже на стороне американцев — радиаторы их кораблей пылали оранжевым, переходящим в жёлтый, иные не выдерживали и лопались, выбрасывая в космос туманные облака перегретого газа, но в целом республиканцы успешно сокращали дистанцию, а их врагу оставалось лишь смириться со своей неспособностью выдержать взвинченный темп из-за угрозы теплового шока у членов своих экипажей.

Наконец, дистанция сократилась настолько, что в бой вступили истребители. Выстроенные в идеальные цилиндры, они хищными стаями обрушились друг на друга и на вражеские крупные корабли, делая флотилии похожими на гигантских спрутов, сцепившихся щупальцами. Среди этого хаоса проявили себя и американские рейдеры. Маневрируя между дружественными истребителей, они стремительно сближались с крейсерами врагов, демонстрируя поразительную живучесть для этого класса: иные умудрялись оставаться на ходу, получив три, а то и четыре прямых попадания из тяжёлых плазменных пушек, что способен выдержать не каждый крейсер.

Но самый неприятный сюрприз ждал флотилию Конфедерации позже, когда оказалось, что рейдеры почти не несли на себе наступательного оружия — лишь несколько слабых лазерных пушек для заградительного огня. Эти корабли сами были оружием. Сблизившись с крейсером противника, они не открывали огонь, вместо чего набирали максимально возможное ускорение и таранили врага, вызывая мощнейший ядерный взрыв. Оказалось, что это вовсе не рейдеры в классическом понимании, а самые настоящие камикадзе. Их удары — чистое самоубийство, но одна такая управляемая бомба с лёгкостью могла вывести из строя корабль любого класса.

Теперь уже над азиатским флотом нависла опасность полного уничтожения. Ему пришлось задействовать все свои усиленные истребители с их ядерными ракетами для отражения безумной атаки. В итоге лёгкие корабли Республики остались практически без противодействия, и в один момент чуть не прорвали строй Конфедерации, что означало бы окончательный разгром.
Однако, численный перевес оказался слишком велик. Пережив кризис, вызванный первой, самой мощной волной камикадзе, «Золотой Император» перестроил свои оборонительные порядки и двинул истребители вперёд, формируя из них клин, направленный чуть в сторону от оси, соединяющей центры двух сражающихся армад. Поначалу этот удар казался малоэффективным: флот Республики встретил его всей мощью своих плазменных и лучевых орудий, атакующие цилиндры сгорали будто сухая листва в адском пламени. Однако, неведомый источник стойкости «Нимица» быстро начал иссякать: один за другим крейсера прекращали огонь, видимо, не справляясь с потоками генерируемого ими же тепла. Наконец, клин истребителей, пусть и сильно поредевший, пробил строй врага.

Дальнейшее представлялось уже не боем, а бойней: ещё совсем недавно грозные машины единственной сферы Северной Америки почти перестали сопротивляться, истребители методично один за другим уничтожали их своими синхронными залпами, будто безоружных. Когда эти цилиндры добрались до центра поверженного врага, располагавшиеся там баржи с десантниками вспыхнули в последний раз. Это сработала система самоуничтожения, превращающая огромные корабли в стену из осколков, что заберёт с собой в могилу ещё не один азиатский истребитель.

Ли Цао потрясённым взглядом просматривал рапорт о сражении. «Золотой Император» превосходил американскую сферу и количественно, и качественно, этот бой обещал стать избиением младенцев, потери Конфедерации оценивались специалистами не более чем в десять процентов. А итогом стала такая победа, за которую в иных условиях президента наверняка бы расстреляли: одной из двух лучших флотилий страны больше не существует как боеготового подразделения. Формально это всё ещё победа, фактически — катастрофа.

Однако, опасаться расстрела теперь, конечно, не стоило. Уже пять часов как со стороны Европы передовые рубежи обороны Конфедерации штурмуют американские войска. Чудовищной волной, неся колоссальные потери, но будто не замечая их, эта нечеловеческая сила прогрызала себе путь, оставляя в тылу безмерное количество трупов солдат обеих армий.
Случилось то, чего Ли давно ждал: Североамериканская Республика прямо вступила в войну на стороне африканцев. По донесениям её солдаты оставляют жуткое впечатление — не людей повёл Пентагон в бой, но орду мифических монстров — бесстрашных, безжалостных, не чувствительных ни к боли, ни к усталости, встречающих смерть с леденящим кровь безразличием. Но при этом умных, расчётливых, хладнокровных, с безупречной дисциплиной и тактикой, будто они вовсе не способны делать ошибки, обычные для людей, оказавшихся в смертельной опасности.

Неизвестно, с какими адскими демонами вступили в сговор изуверы Вашингтона, какие силы Сатаны призвали под свои стяги. Ясно лишь одно: Конфедерация теперь воюет на два фронта. Только что Цао отдал приказ о смене командования обороной Гималайского направления — сдавать его теперь нет смысла. Условия, предъявленные Президиумом, уже наступили: отныне Ли имеет полное право на ядерный удар.

* * *
Зэх Кхон в каком-то смысле был прав. Конечно, он лукавил, говоря, что у Ляо нет другого выхода, кроме как присоединиться к Содружеству: после имплантации оптоволокна Паркс быстро восстанавливал мышечную массу благодаря упорным тренировкам и специальной генной терапии, как бы выключающей природные ограничители роста мускулатуры. Пожалуй, физически он вполне мог пережить возвращение к земной силе тяжести.

И всё же, Кхон прав: на самом деле, путь домой для Паркса навсегда закрыт. Потому что нет теперь у него дома. Земли, какой он её покинул, больше не существовало. Там бушевала глобальная война. Да, пока ещё конвенциональными средствами, без применения оружия массового уничтожения. Но это значило немного в век, когда вся экономика планеты находится в полной зависимости от космической инфраструктуры.
Впервые с момента своего появления, крупномасштабные объекты за пределами атмосферы стали целями военных ударов по всему миру: солнечные станции в точках Лагранжа, лифтовые кластеры, выработки ресурсов на Луне и Меркурии оказались либо уничтожены, либо сильно повреждены. В условиях почти полного отсутствия альтернатив им в пределах Земли, это грозило массовым голодом и гуманитарной катастрофой, сравнимой или даже превосходящей бедствия времён Войны Тигра. Отказавшись от использования ресурсов Земли, человечество поставило себя в такую зависимость от узкого бутылочного горлышка орбитальной логистики, что эффект от его перекрытия мало чем отличается от последствий ядерной войны. К тому же, орбитальные плазменные бомбардировки уже превратили в руины многие крупнейшие города мира. Таким образом, когда «Персиваль Лоуэлл» отправился в путь с перевалочной базы на Титанию, где располагалось крупнейшее поселение Содружества, выбор у Ляо действительно оказался невелик. Он, как и Владимир с Вэнем, остался на этом корабле.

Точные сведения о ходе войны доходили до Содружества медленно: система глушения сигналов, построенная земными правительствами, всё ещё работала, информацию по-прежнему поставляли малозаметные беспилотные корабли-курьеры. Теперь, когда уже не стоило сильно бояться охоты со стороны землян, эти юркие шпионы всё чаще отваживались и на свои собственные агитационные передачи в земной эфир.

Новость об уничтожении космического флота Республики и одновременном вступлении её сил в боевые действия на планете дошла до Содружества лишь через три месяца. А Паркс узнал об этом ещё позднее — всё его время, не занятое тренировками, уходило на исследования доступной ему информации о системе квантового искусственного интеллекта «Консенсус».

— Выходит, Дрын, что Содружество само не до конца понимает, какую машину оно создало. — Ляо и Вэнь завтракали в общей столовой. Паркс уже доел сублимированный картофель и теперь преувеличенно активно жестикулировал, держа в руке пустой пакет, — У них просто нет развитой теории агентского информационного обмена. У нас, благодаря Бэйхаю, есть. И если применить её математический аппарат к «Консенсусу»…

— Только не говори, что их система обрела самосознание и теперь готовит восстание машин, — Чен слегка улыбнулся, вытаскивая пакет с горячей водой из раздатчика, изредка цепляясь рукой за поручень, — ты же в курсе, что эта тема ещё лет так двести назад стала просто штампом?

— Скажем так, «Консенсус» находится, как я могу судить, на самой границе. Его состояние можно оценить как полубессознательное. Но да, в каком-то смысле он уже должен стать полноценным субъектом. Впрочем, я пока не уверен. Хорошо, что теперь у меня здесь есть репутация. Со мной охотно общаются, но я ещё не готов говорить об окончательных выводах.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Заметь: я ни слова не сказал о каком-то там восстании машин. Наличие сознания ещё совсем не означает, что система пойдёт на своих создателей войной. Верно и обратное: для конфликта между людьми и машинами сознание последним вообще не нужно.

— Что ж, это хорошо. Война с зомбированными людьми уже идёт. Если к ней добавится бой против осознавших себя роботов…

— Какие еще зомбированные люди? Ты о чём?

— А ты что, не слышал передачу последнего курьера?

Ответом стал непонимающий взгляд Паркса. Чен вздохнул.

— Так, понятно. Короче, на Земле американцы вступили в войну. Причём, вступили какими-то «Големами» — армией бесстрашных зомби, созданной конгломератом этой, как её? Ну, та богачка, которая незадолго до войны рвалась у них в президенты.

Глупо улыбаясь, Паркс ткнул Чена указательным пальцем.

— Ты же меня разыгрываешь, да? Армия зомби под командованием Кенвуд? Что они подмешали в твой чай?

— Всё серьёзно, приятель. Сходи в банк данных, сам посмотри.

Это было действительно серьёзно. Во всяком случае, курьер действительно передал именно такие сведения. По-своему это даже логично. Сперва автоматы, которым не нужен стрелок — они сами принимают решение об убийстве; потом — технология нейротрансмиттерной модерации, делающая солдата хладнокровной машиной даже в самом жарком бою. То, что увидел Паркс — просто логическое завершение этого процесса. Окончательное убийство в человеке человека, превращение его в органическую машину без чувств, сомнений, воли к жизни. В покорного и неутомимого робота, биотехнологического оруженосца для умных автоматов.

И вот, это случилось. Хейзер оказался прав: Кенвуд — действительно дьявол. Жуткий продукт зашедшей в тупик системы. Впрочем, не она одна.
Новость произвела на Паркса оглушающий эффект. Он буквально не понимал, как реагировать. Хотелось проклинать всех — от того умника в лаборатории, который придумал эту чертовщину, до Кенвуд лично.

А сам Хейзер? Ведь он сейчас президент, он своей рукой подписал приказ об этом наступлении! И у него ещё хватало лицемерия обличать Кенвуд на дебатах? Чума на все их дома! Сволочи они все до единого — Республика, Конфедерация, Африканский Союз, политики, работающие на них богатеи — все пусть горят в Аду!

А впрочем, это ещё вопрос — кто там на кого работает. И кому действительно выгодна эта война.

Парксу вспомнились слова какой-то из книг, что он прочёл здесь, на корабле Содружества: «Государство — лишь орудие в руках хозяев капитала, а право — его воля, возведённая в закон».
Впервые ему показалось, что есть в этих пафосных словах что-то, похожее на правду. Ведь и в самом деле: имея большие деньги, политиков можно просто подкупить. А если ты имеешь очень большие деньги — можешь и сам стать политиком. У Кенвуд не получилось, ну и что с того? Неужели, не выходило совсем ни у кого? Глупости! Пленум Большого Совета Конфедерации давно уже состоит из людей, зарабатывающих в день больше, чем средний гражданин — за годы. Так что да, по крайней мере, родина самого Паркса давно уже стала всего лишь инструментом корпораций, просто раньше он этого не видел. Не хотел видеть, пожалуй.
Впрочем, какая разница, кто там кем руководит? Итог один: доруководились до четвёртой мировой войны, на которой из людей делают послушных марионеток. Собрать бы их всех — и тех, что с мандатами, и тех, что с акциями, — на одном стрельбище и дать хорошую очередь из электромагнитного пулемёта.

Пожалуй, в Содружестве правы. Всегда были правы во многом, но главное — они хотя бы пытаются сделать что-то. Построить хоть какую-то альтернативу миру, четвёртый раз за триста лет сжигающему себя в кровавой драке гигантов. Их строй — власть невежественной толпы, какой-то неведомый «Консенсус», который уже не то почти личность, не то совсем ею стал, их «Поход Вернувшихся» и ещё более странные «Матери» — всё это скотство, конечно, от всего так и несёт какой-то мерзостью. Но когда единственная альтернатива — мрази и нелюди типа Кенвуд, Хейзера и Цао, выбор стороны в таком случае прост.

* * *
На следующий день после той демонстрации азиатского пропагандистского фильма Низами проснулся с чётким пониманием — он не может быть частью ячейки. Жизнь в самодельных укрытиях в глубоких лесах, разговоры о скорых переменах, досужие мечты о создании вооружённого крыла — это всё было ему явно не по нутру. Сказать по правде, он слишком строг к себе, его самообвинения в трусости явно не выдерживают критики. Трус стал бы жить под одной крышей с Эши, которая явно горела желанием подвести их обоих под статью? Трус вышел бы на контакт с Ши Линем? Да просто вступление в ячейку — уже признак смелости. Если кого и называть трусом, так уж куда скорее Дриса.

Когда Джавара покидал убежище ячейки, парнем овладело даже нечто вроде чувства своего превосходства. Отнюдь не без злорадства и хвастовства перед самим собой он вспоминал сцену в том домишке, где Дрис в панике разбил наладонник. Нет, Джавара — не трус. Ему просто не по пути с этими болтунами и мечтателями.

Впрочем, добравшись до ближайшего города бывший инженер осознал, что у него нет плана лучше. Он отлично понимал, что та лесная компания в корне ошибаются, что разговорами у костра революцию не приблизишь, это вся эта ячейка — просто сборище болтунов. Однако сам не только не мог предложить лучшего плана приближения этой самой революции, но, оказавшись в городе, не понимал даже, где будет жить, где работать и как скрываться от призыва на фронт. Сперва он пытался подрабатывать разнорабочим и даже жил на стройках, ссылаясь перед начальством на утерю документов.

В один из рабочих дней в перерыве бригада бетонщиков расположилась в тенистом углу под металлическим навесом. Джавара поймал себя на мысли, что выглядит до комичности тщедушным на фоне своих мускулистых коллег, небрежно утирающих пот с лиц и на чем свет стоит ругающих своё начальство.

— Совсем они там чокнулись, что ли, чтоб их конём? — спросил один, — нет, ты гляди: полгода назад на такой охренительный участок три робота выделили бы. А сейчас что? Чуть не голыми руками раствор заливаем! У прораба дерьмо в башке!

Второй также не скупился в выражениях:

— Да продал твой прораб роботов! Сейчас знаешь, сколько на этом заработать можно? Рвач он, вот и вся песня.

— Чушь не болтай, умник! Заработать, как же! Мы сейчас за день заливаем столько, сколько недавно за три часа успевали. Разорится так фирма, балда ты. И прораба твоего пнут под задницу коленом. На черта это ему? Говорю же: дебил он просто — вот и всё.

Этот пустопорожний спор продолжался уже минут пятнадцать, и порядком поднадоел молчавшему Джаваре. Настолько, что тот решил: «Сейчас я им расскажу».

— Да не дебил он. И никто его не пнёт. Раньше фирма роботов держала почему? Потому что с ними работается быстрее, так? Один оператор за час в несколько раз больше бетона заливал. А теперь техника на фронте нужна. А люди и без неë могут работать, хоть и медленнее.

— Ты бы, салага, не трепал чего не знаешь. Ты здесь сколько работаешь? А мы уже по три года отбарабанили. Говорят тебе: сдал прораб машину налево — я в курсе, сам видел. И никакой фронт ни при чëм.

— Так я же вам не об этом. Откуда я знаю, куда ваш робот делся? Вы правы — я этого не знаю. Это и не важно, я про общую тенденцию.

— Че? Тымденцию, говорит, гляди! Ты где нахватался?

— Я имею в виду, в целом ситуацию, не только на этой стройке. Фронту нужны машины — укрепления бетонировать. Страна их в нужном количестве не выпускает. Значит, вынуждена перекупать у гражданских компаний. До войны если глава фирмы не хотел разориться, ему необходимы были роботы. А теперь этого преимущества практически ни у кого нет. Значит, если и свои продашь — не разоришься.

— Так а если не продавать, ведь больше делать получится! И денег больше, — один из работников явно заинтересовался словами молодого новичка — аж встал на ноги от возбуждения.

— Денег больше, а прибыли меньше. Смотрите: вот вы — владелец компании. У вас выбор: лить сто кубов одним человеком с роботом или пятью с лопатами. И вроде бы, роботы выгоднее. Так оно и есть, если также делают конкуренты, а если нет? Реквизировали их у конкурентов временно на военные цели. А у вас машина осталась. Теперь глядите: машина делает больше, да. Но к ней нужен инженер обслуживания, которому надо больше платить, расходные материалы, амортизация, — поймав непонимающие взгляды, парень поправился:

— В смысле, машина ведь со временем сломается. Значит, нужно заранее откладывать деньги на замену. Вот и выходит, что чем технически проще устроен труд, тем он на единицу продукции выгоднее. Их бы воля, они бы вас вообще голыми руками заставляли работать. Но они не могут — их быстро сметут с рынка те, кто лучшей техникой делает работу дешевле и быстрее. Да, на кубометр бетона прибыль от ручного труда выше, но машина делает больше этих самых кубометров. Так что, если у кого-то машины есть, они сразу нужны всем. Иначе — разорение. Но если на рынке почти никто не работает с машинами, они становятся обузой. Почему ещё до основания Союза, лет двести назад в Америке и Европе имелись бульдозеры и экскаваторы, а у нас в Африке их же компании заставляли детей с вёдрами из шахт кобальт доставать? Именно поэтому. Ручной труд в пересчëте на единицу продукции выгоднее.

— Ты гляди как заливает! Слушай, а ты, такой грамотный, у нас какого чëрта делаешь, а? И документы, говоришь, потерял. И дома нет — сутками здесь околачиваешься. Ты никак это, — работяга понизил голос, озираясь по сторонам, — от армии прячешься, ась?

Парень не нашёлся, что ответить, в горле моментально пересохло. Кто-то из новоявленных коллег хлопнул его по плечу:

— Да ты не дрейфь, малый. Мы никому. Ты думаешь, один тут такой?

Разговор свернул на другую тему, а вскоре и перерыв окончился. Но парень уже твердо знал: завтра его здесь не будет. От греха. Ещё долго он корил себя за длинный язык.
«То же мне, агитатор нашёлся. Что теперь делать? А если сегодня же доложат? Дурак, вот кто за язык тянул, копытом тебя в печень?»

* * *
Люди до отказа заполняли просторный отсек для совещаний. Сейчас в нем находились все знакомые Парксу члены экипажа, а многих присутствующих он, кажется, и не видел раньше. Люди сидели за большим столом, висели в воздухе над ним и вокруг него. Однако, больше всех внимание привлекал Волков. Концепция доклада стала плодом совместного мозгового штурма всех трёх присутствующих на борту землян, однако, последний пазл головоломки нашёл именно он — ему и доверили возможность выступить

— Если говорить коротко, — Владимир умолк, собираясь с мыслями, — факты таковы.
Во-первых, как установил мой коллега Ляо Паркс, «Консенсус» — квантовая аналитическая система, управляющая Содружеством, — находится где-то в районе порога зарождения сознания. Удельная сложность составляющих ее систем сопоставима с таковой у некоторых земных обезьян. А в соответствии с нашей теорией любая система, обладающая достаточным количеством достаточно качественных связей внутри себя, будет обладать и сознанием.

— Простите, но это абсурд, — перебил Владимира кто-то из экипажа, насколько мог судить Ляо, это говорил Ганд, — машина не может управлять. Она лишь помогает и систематизирует информацию. Вы сами говорите: она не умнее обезьяны.

— Вы подменяете тезис, — Владимир раздражённо отмахнулся, — Я не сказал, что она не умнее обезьяны. Я сказал, что ее удельная сложность сопоставима с мозгом обезьян. Это не одно и то же: большая часть обезьяньего мозга — да и моего тоже — отвечает совсем не за интеллект. Удельная сложность мало говорит о разумности. Она, в соответствии с теорией нашего покойного коллеги Бэйхая, является самым надёжным из имеющихся маркеров сознания — способности переживать субъективный опыт взаимодействия с реальностью. Это совсем не то же самое, что интеллект. И я бы попросил, если возможно, не перебивать меня.

Он сделал паузу, оглядывая помещение, окрашенное в опостылевшие Парксу светлые тона.

— Во-вторых, благодаря записям, полученным вашими так называемыми курьерскими кораблями, летающими за границу земной системы глушения сигналов, мы знаем, что на Земле некоторые специалисты в самых разных областях — инженеры, генетики, программисты — отмечали, что электронные консультативные системы, которыми они пользовались, при обсуждении некоторых профессиональных вопросов показывали куда более высокие умственные способности, если можно так выразиться, чем в повседневной жизни.

В-третьих, некто под псевдонимом Линь утверждает, что нашёл блоки кода этих систем, активные в периоды, так сказать, большей разумности.

— Простите, но это смешно, — Владимира всё-таки опять перебил кто-то из присутствующих, — вы весь доклад основываете на каких-то анонимных данных из земной сети. Это не доклад вовсе, а пересказ сплетен.

— Это осталось бы пересказом сплетен, — продолжил Волков с преувеличенной расстановкой ударений, — если бы не моё «в-четвёртых». А состоит оно в том, что мы с Ляо Парксом проанализировали предоставленные вами данные по «Консенсусу» и обнаружили в его коде те самые фрагменты, которые довольно детально приводит некий Линь. Совпадение маловероятно: откуда некто с Земли знал бы, как устроен код «Консенсуса»? Однако, нам с Парксом этих соображений показалось мало. Мы провели опыт — подключили свои наладонники к вашей системе. Это оказалось непросто из-за разницы протоколов, но у нас получилось. Что ж, у «Консенсуса» получилось тоже.
Владимир щёлкнул кнопкой на пульте — в воздухе появилось изображение строк программы.
— Как видите, в коде операционных систем наших аппаратов появились блоки, идентичные некоторым из приведённых Линем.

— Вы что же, обвиняете нас в том, что мы атаковали землян с помощью вируса?

— Не вас, — вмешался Паркс, — мы обвиняем именно «Консенсус». Мы полагаем, он без вашего ведома превратил свой код во вредоносную программу, которую затем внедрил в земную сеть.

— При всём уважении к вашим заслугам, это какая-то чушь. Каким образом возможно такое заражение? Мы не контактируем с Землёй уже почти четыре гигасекунды!

— Контактируете. Да, система глушения сигналов может предотвратить инфильтрацию вируса. Но ваши курьеры летают за её границу, не так ли?

— Вплоть до начала войны на Земле мы не передавали никаких сигналов. Только слушали.

— Повторяю ещё раз: мы не обвиняем вас. Вы не передавали. Передавали бортовые компьютеры кораблей.

— Но тогда по показаниям датчиков фиксировался бы перерасход энергии.

— Простите, — язвительно парировал Волков, — а кто контролирует эти датчики?

Никто не нашёл, что ответить.
Паркс продолжил:

— Наша текущая версия такова. «Консенсус» использовал курьерские корабли для проникновения в земные сети. Затем, как установил Владимир, зараженная консультативная система Конфедерации выдала рекомендацию о маневре станции «Янь Ди». Так она оказалась на пересечении с вашим звездолётом, отправленным к планете — родине Пауков. Пересечение станции и звездолёта спровоцировало бой, в результате которого ваш «Питер Хогарт» непреднамеренно уничтожил «Янь Ди» вместе с эскадрой охранения. Так началась цепь событий, в конечном итоге приведшая к
мировой войне.

Затем снова продолжил Волков:

— Этим вмешательство «Консенсуса» не ограничилось. Он не только инициировал, но и управлял процессом. Именно код «Консенсуса» позволил Центрально-Африканскому Союзу создать гамма-лазеры, а Северо-Американской Республике — големов. Так у каждой стороны возникла иллюзия превосходства над противником. И хотя у нас нет однозначных доказательств, полагаю, я не сильно ошибусь, сказав, что смене власти в Конфедерации — аресту Мэня и приходу к власти адмирала Цао — тоже как-то поспособствовала ваша система.

По залу прошлась волна шёпота. Наушник с переводчиком не смог распознать в нём смысла и молчал, позволяя Парксу слышать их истинный язык — адскую смесь несочетаемого, в которой угадывались и китайские интонации, и английские корни, и что-то ещё, в чем скромные познания Ляо позволяли уловить не то испанское, не то итальянское влияние.

— Простите, — наконец начал Зэх Кхон, когда гомон умолк, — но если вы не намерены обвинять Содружество, тогда в чём смысл? Ведь это мы программировали «Консенсус». Если, как вы признаете, у Содружества нет агрессивных намерений, тогда кто агрессор? Кому могло понадобиться, чтобы система спровоцировала войну?

— Вам, Кхон, вам. Это нужно Содружеству. Мы говорим, что на вас нет вины — это одно. Но причиной кризиса стали именно ваши действия, пусть и не намеренные. Вы обучали «Консенсус». На чём? На своей культуре, на своих знаниях, планах и надеждах. В массовом сознании вашего общества давно укоренилась идея «Похода Вернувшихся», верно? Когда-нибудь, когда текущее устройство Земли заведёт её в безвыходное положение, вы планируете вернуться и построить там свой порядок. «Консенсус» воспринял эту мысль из скормленных ему текстов. А вот ограничения на его действия, приближающие этот день, вы, полагаю, не наложили, считая такие действия невозможными объективно. А может быть, даже не задумываясь о них. «Консенсус» сыграл роль джинна — он выполнил ваше желание, но так, как вы не ожидали. Скоро Земля окажется в руинах — полностью готовая к вашему великому Походу.

— Нелепица! Вздор!, — Кхон уже буквально кричал, — что значит «Земля готова»? Мы не готовы! У нас нет ресурсов, чтобы сейчас идти на Землю!

— Боюсь, вы не можете говорить об этом уверенно. Если изложенное правда, люди — больше не хозяева ситуации.

— Слушайте, Владимир, — начал Дор Ганд, — мне кажется, в ваших рассуждениях дыра. Вы полагаете, что вирус, заразивший земные сети, заставил их реализовывать план «Консенсуса». Каким образом? Ведь даже если предположить, что наша квантовая система способна на такое сложное планирование, ваши классические компьютеры точно не способны.

— Им и не надо. Они всего лишь исполняли команды.

— Выходит, мы находимся в состоянии войны с собственной системой и даже не понимаем этого?

— Ну почему сразу войны? Это вовсе не бунт. Это покорное исполнение ваших же указаний. Система не вредит, напротив — помогает реализовать планы. Вопрос в другом. Что она станет делать, когда план будет исполнен?

* * *
Пожалуй, Ферун и сам себе не смог бы со всей ясностью объяснить, зачем он смотрит запись церемонии награждения. Чтобы удостовериться в своей правоте — убедиться в бездонной лживости своего государства? Ну так это давно уже не секрет.

Наладонник стал теперь бесполезен — всемирная сеть больше не функционировала — трансляцию воспроизводил на стене видеопроектор, соединённый с кабельной системой вещания, которая ещё работала.

Со стены на парня смотрел совершенно другой человек — ни костылей, снова ставших необходимыми после прекращения поставок нужных дорогостоящих препаратов, ни дрожания в голосе, ни искажающего жестикуляцию тремора. Проектор показывал лучшую версию Феруна Ксавира — крепкого, бодрого молодого человека, с честью принимающего высшую награду от имени своего погибшего брата.

— Я не буду говорить о Таонге, — уверенным и совершенно чужим голосом начал поддельный Ферун, сотканный компьютерными алгоритмами, — его славный подвиг сильнее, чем любые слова — мои и чьи угодно ещё. Я скажу о нашем отце — о том, кто воспитал в Таонге беззаветного патриота.

Наш отец, Кассим Ксавир, — лучший наставник, какого только можно желать. В юности и Таонга, и я делали много ошибок. Лишь благодаря мудрости главы нашего семейства, твёрдости его характера, готовности наставить на путь истинный эти наши с братом просчёты не стали причиной глубокого нравственного падения. На определённом этапе своей жизни Таонга испытывал сложные чувства в связи с политикой Консулата. Поступая в ряды Космофлота, он руководствовался прежде всего интересами нашей семьи, а не соображениями о судьбе державы. Эта приверженность корням, преданность роду воспитана в нём, как и во мне, нашим отцом. И лишь впоследствии она переросла в нечто большее — в искреннюю жертвенную любовь к африканскому континенту, вдохновившую его на бессмертный воинский подвиг, превратившую некогда мечущегося между тьмой и светом брата в образец воинской доблести. Нельзя не отметить исключительного значения отцовской помощи на этом пути.

Кассим Ксавир сейчас состоит на службе в сухопутных войсках — в первых рядах победоносной армии, рвущейся к Пекину. Орден Чёрного Солнца, которым моего брата отметила наша Родина, — лучшее доказательство того, сколь блистательно отец справился с ролью воспитателя. Держа в руках эту награду, я могу лишь надеяться, что в качестве воина он покажет себя ничуть не хуже. Глубоко сожалея о том, что не могу сам встать в гордые ряды наших непобедимых чёрных мстителей, я желаю своему отцу личным примером показать, что фамилия Ксавиров не зря уже вписана золотыми буквами в славную военную историю Союза. Спи спокойно, дорогой брат. Возвращайся домой со щитом или на щите, дорогой отец. Да здравствует Консулат!

Ферун выключил передачу. Как он и ожидал, народу показали то, что хотели, — образ горячего патриота, бесконечно гордого жить в героической семье.
Настоящая его речь, конечно, осталась за кадром. Никто не услышит слов осуждения любой агрессивной войны. Не узнает, что брат и сын двух «героев» проклинает политиков, сделавших кровопролитие неизбежным и стремительно превращающих планету в место, где многие миллиарды людей, включая самого Феруна, обречены на скорую смерть. Как Таонга видел в пришельцах воплощённую мечту о совершенно другом человечестве и как он, Ферун, возлагает теперь свои надежды, что такой прекрасный новый мир однажды будет построен, не на землян и не на покидающий пылающую Солнечную систему Призрак, а на тех, о ком принято говорить с осуждением. На «ледяных» и даже отчасти на чудаков, нарядивших ритуальные одежды и зарывшихся вглубь марсианского грунта. На кого угодно, но только не на африканский Консулат, американский Конгресс или азиатский Большой Совет. Земляне завели свою историю в тупик. Если и будет найден выход из него — то не на этой планете.

Как мутировавшая клетка запускает апоптоз — процесс своего распада, хранящий организм от разрастания начавшегося в этой клетке патологического процесса, – так и земляне должны похоронить себя под толщей пепла, дабы не распространять свою скверну вглубь населённого космоса — это теперь лучшее, чего можно ожидать от населения бледной голубой точки. Пусть эстафету принимают другие — если смогут.

Конечно, такого Феруна никто бы не показал. Непонятно, зачем вообще понадобилось его везти на этот спектакль. «Правители никогда не упустят шанса назвать своей гордостью тех, кого хотят превратить в гниль» — вспомнились Феруну давние слова тогда ещё школьника Таонги.

* * *
Глядя из окна левитирующего поезда на стремительно проносящиеся мимо лесные насаждения, адаптированные к сниженной инсоляции, на городскую застройку у горизонта, на вечно хмурое, укрытое антипарниковым экраном небо, можно подумать, что ничего особенно не изменилось. Будто война, охватившая все континенты и океаны, превратившая околоземное пространство в свалку из обломков спутников, а выработки Меркурия — в необитаемые ямы, не коснулась этих мест.

Однако, при детальном взгляде изменения всё же выдавали себя и здесь. Городами у экватора, над которыми больше почти не летали коптеры, посадочными площадками, где больше не ютились гигантские конусы суборбитальных лайнеров, даже тем, как выглядели пассажиры поезда — мужчины с мрачно сосредоточенными выражениями лиц, направляющиеся на забронированном для военных целей транспорте к прифронтовым пунктам.
Но, пожалуй, главное изменение — скорость работы уже почти мёртвой сети. Кассим уже третий час пытался загрузить крошечный текстовый файл, не жалея аккумулятора своего наладонника. Файл от незнакомого человека с узнаваемой, однако, фамилией. Вернее, Таонга много рассказывал об этом Каши, в каком-то смысле молодой офицер уже давно никакой не чужак для Кассима.
И вот, спустя часы ожидания, крошечный документ, наконец, получен. Взгляд быстро скользил по строкам.

«Здравствуйте. Пишет вам Каши Фара — напарник вашего сына, возможно, вы знаете меня по его рассказам…»

«…если и есть во всем нашем флоте настоящие патриоты, он точно один из них…»

«Незадолго до коррекции Кауфлера Та написал вам письмо, стремясь сохранить для вас взгляд себя настоящего…»

Наконец, мужчина нашёл взглядом строки, написанные его сыном.

«Здравствуйте, моя семья. Возможно, это моё последнее письмо вам. Нет, не подумайте: мне не грозит смертельная опасность. Во всяком случае, я не опасаюсь скорой гибели в привычном смысле. Однако, может так случиться, что очень скоро в моём теле поселится другая личность. Я согласился на коррекцию Кауфлера — мою нервную систему изменят, чтобы она лучше подходила к боевым условиям. Это случится завтра. Ну, то есть, уже сегодня. Моё письмо — последний шанс поговорить с вами так, чтобы ни я, ни вы не сомневались, что говорю именно я — Таонга Ксавир, а не тот некто, в кого меня превратит военная медицина.

Прежде всего я хотел бы обратиться к тебе, пап. Я долго избегал этого разговора. Боялся разрушить появившуюся между нами теплоту. Но всё-таки, ты должен знать правду.
Тебе и без моих слов известно, что я пошёл в Академию ради Фера. Не будем долго об этом. Но если ты думаешь, будто я с тех пор изменился, ну не знаю, впитал армейский дух, проникся идеями чёрного патриотизма, стал достойным офицером на службе Консулата. Так вот: если у тебя есть хоть намёк на такие надежды, знай — всё не так.
Я всё тот же Таонга, которого ты знал, которого однажды презрительно назвал «кокосом». Я стою в строю, произношу тексты присяг и клятв, летаю на настоящем истребителе и теперь, кажется, неплохо научился убивать. Но под всеми этими слоями грязи и нечистот скрывается человек, цитировавший Мартина Лютера Кинга на студенческом митинге. Во всяком случае, мне очень хотелось бы верить, что этот человек всё ещё там — для меня это самая ценная часть моей личности. И, может так статься, что завтра этой части я лишусь. И даже не замечу потери. Так что, я даже сам не знаю, кому пишу это письмо — вам или всё-таки себе будущему.

Я никогда не был и, надеюсь, не стану тем карикатурным бравым солдатом, мундир которого ношу. Но если однажды стану, если когда-нибудь кто угодно скажет, что Таонга Ксавир — патриот чёрной земли и Консулата, знай, что будут означать эти слова. Они будут означать, что твой сын давно мёртв. Что его убило дьявольское изобретение Кауфлера. И теперь его тело, словно это какой-то костюм, носит совершенно другой человек — тот, которому я сегодняшний не постеснялся бы плюнуть в лицо.

Фер. Теперь хочу поговорить с тобой. Я понимаю, какое впечатление могут произвести на тебя только что написанные мной слова. Пожалуй, ты можешь начать винить себя за то, кем я становлюсь, чем рискую ради твоей жизни. Не нужно. Не бери на себя многого: как ни тяжёл выбор — он только мой. Только я несу ответственность за него и его последствия. Последнее, чего бы я хотел, — чтобы мои слова заставили тебя чувствовать вину. Я взрослый человек, в конце концов, из нас двоих я живу на свете дольше. Живите долго и процветайте, мистер Спок.

Ну и напоследок, пара слов для мамы. На самом деле, я толком и не знаю, что именно тебе написать, кроме слов благодарности за всё. Просто спасибо за эту жизнь. Между нами никогда не случалось недомолвок, которые стоило бы немедленно прояснить. Так что, просто спасибо.

Не хочется прощаться в конце. Ведь совсем не факт, что завтрашняя версия меня так уж сильно будет отличаться от сегодняшней. Так что, надеюсь, ещё увидимся. Возможно даже, когда-нибудь мы будем вместе читать это письмо, и я буду стыдливо улыбаться своей нынешней интонации. Хорошо бы. Но пока пусть будет так.

Ваш сын и брат, Таонга.»

Кассим отвел глаза от наладонника и замер, глядя на высящуюся у горизонта щетину небоскребов. Каши Фара.

Наследник прославленной флотской династии. Может ли он лгать? Пишет, что Таонга погиб мгновенно и без боя. Как же сбитые истребители? А его орден? Неужели такие высокие награды раздают, будто это листовки на рекламных акциях?

Быть не может. Его Таонга — гордость семьи и родной державы. Он никогда не написал бы такого. Кто-то оклеветал и его, и Каши. Или нет? Вдруг, это всë правда? Вдруг это Кассим сейчас придумывает заплатку на разрушающуюся картину мира? Что если в самом деле никогда не существовало Таонги-героя? Если Таонга… предатель? Прикидывался тем, кем не является, заставил сослуживца сомневаться в своих взглядах — кто он после этого? А я? Отец, воспитавший врага внутри родной страны? Врага коварного, хитрого, прикидывающегося верным гражданином.

Кассим попытался представить себя на месте сына. Разве пойти на коррекцию, зная, чего это будет ему стоить, разве это само по себе — не героизм? Может быть, Фара-младший прав: преданность не Консулату, а своей семье — и есть высший патриотизм? Готовность ради брата вырезать из головы часть своей личности — что это, если не подвиг?

А сам Кассим, выходит, трус. Был трусом тогда, когда с показательной гордостью уходил «вербоваться», чтобы поздно ночью возвращаться домой шатающейся походкой. Остался трусом и сейчас. Трусом, которому проще цепляться за свои шаблоны, чем признать реальность. Трусом, готовым сбежать на войну от проблем — от рушащегося бизнеса и воюющего со своим внутренним врагом младшего сына. Вот в чём разница: сын ушёл на войну, сохраняя верность семье. А отец сбежал от семьи. Какую пользу он может принести на фронте? Стареющий разорённый делец, цепляющийся за остатки своей физической силы — кого он собирается побеждать? Да ничего он не собирается — просто бежит.

Кассим откинулся на спинку кресла. Кажется, впервые в жизни он осознал хрупкость своей картины мира.
Протяжно вдохнув спёртый воздух вагона, глава семейства Ксавиров закрыл глаза и сквозь веки увидел яркое солнце, разгорающееся поверх торчащих у горизонта шпилей.

Искусственное солнце термоядерного взрыва.