1: "Вечерняя трапеза"
Дисклеймер: в какой-то момент я решил вкатиться в Райтобер по версии "Кота-ролевика".
Теперь решился показать написанное ещё и здесь.
Возможно, я этим открываю врата в АдЪ и Израиль, но проба пера и есть проба пера
— Ешь аккуратно. Это не просто этикет.
Сколько раз она её так поправляла только за этот день? Десять уже было? А двадцать?
Шитая-перешитая девчонка, впрочем, уже не пыталась возражать: вид дикого, непоправимо обезумевшего упыря, превращением в которого грозило, кажется, всё на свете, очень неохотно уходил из памяти. В первую очередь, конечно же, потому что её постоянно таскали на него смотреть. Иногда — как сегодня, например — по два или даже три раза.
Стащила с кухни сырое мясо и съела его в укромном уголке? Смотреть на упыря.
Пугала селян, посреди ночи прыгая по крышам? Смотреть на упыря.
Поймала руками зайца, разорвала его пополам и слопала бьющееся сердце? Смотреть на упыря весь день.
Громко чавкала? Разумеется, смотреть на упыря.
Его взгляд бессмысленный. Он не начал узнавать нас за целых полгода, хотя видит нас каждый день. Он даже Бибу и Бобу не узнаёт, хотя это они его поймали, притащили и кормят. Он смотрит через решётку и видит мясо, которое даёт ему мясо. Хотя Бобу он, кажется, всё же опасается.
Нет, она не требовала придворных манер, даром что сама владела этим искусством намного хуже. Достаточно было, например, не хватать обеими руками самый большой кусок мяса, не рвать его зубами, не перекусывать надвое мозговые кости, не рычать от удовольствия... Конечно же, если есть без удовольствия, то опять придётся смотреть на упыря.
Смотреть на упыря — путь, смотреть на упыря — стратегия.
Смотри на упыря, а то станешь такой же. Не становись такой же.
Ешь вилкой. Гарнир ешь. Он не ест гарнир. Он не ест бифштекс вилкой, он тащит лапами в пасть и жрёт живьём всё, что может поймать. Тебя тоже попытается, если ему позволить. Он не удивится, не найдя у тебя сердце. Его не смутит, что ты тоже нежить и ужасно невкусная. Он будет жрать, потому что может.
Бифштекс с кровью почти как сырой, только лучше. Таким, как мы, такое нравится. Отрезай ножом и бери вилкой по одному кусочку.
Руки сами помнят, как это делать. Пальцы сжимают приборы ровно с той силой, какая достаточна для контроля. Ни единого скрежета. Ни одного стука о тарелку.
Локти прижаты к телу так, будто под мышками всё ещё зажата пара книг. Спина прямая, будто к ней по-прежнему привязан посох. Она почти чувствует его затылком. Если бы кто-то поставил ей на голову полный до краёв стакан воды, она не пролила бы ни капли.
Взгляд — на своей еде, а не на чужой.
Отец вложил в неё это годы назад. Она могла быть его идеальной дочерью. Могла.
А могла сесть на землю в чистом платье. Белом. Просто потому, что может.
Наслаждайся, — говорили ей глаза над столом. — Но не урчи.
"Вы можете трактовать тему так широко, как вам угодно"