Заголовок — чистейшей воды кликбейт, поэтому давайте разбираться, возможно это или нет.
Есть такое понятие — «тёмная фабрика». Это завод, на котором роботы работают в полной темноте: людям там делать нечего, а роботам свет не нужен. Не фантастика — такие производства существуют прямо сейчас. Один из самых известных примеров — заводы тайваньской компании Foxconn в Китае, крупнейшего в мире контрактного производителя электроники. Там собирают iPhone, PlayStation, Xbox и ещё несколько десятков наименований техники, которая лежит у вас дома.
На полностью роботизированных участках этих заводов нет ни одного рабочего. Манипуляторы, конвейеры, лазерные резаки работают круглосуточно без обеда и выходных. И вот тут возникает вопрос, который сбивает с толку даже людей, неплохо разбирающихся в экономике: откуда берётся прибыль, если работников нет? Ведь завод строился не из альтруизма.
Чтобы ответить на этот вопрос, придётся воспользоваться марксистским инструментарием. Не потому что Маркс был пророком, а потому что он разработал понятийный аппарат, который позволяет вскрыть именно эту проблему.
Маркс различает потребительную стоимость и меновую стоимость товара.
Потребительная стоимость — это сам товар как полезная вещь, обладающая конкретными свойствами. Хлеб утоляет голод, смартфон позволяет звонить. Потребительная стоимость существует вне зависимости от того, продаётся товар или нет — важно лишь то, что он полезен.
Меновая стоимость — это пропорция, в которой один товар обменивается на другой. Почему за смартфон можно получить сто буханок хлеба? Что лежит в основе этой пропорции? Маркс отвечает: абстрактный человеческий труд — труд, измеренный в единицах времени и усреднённый по всему обществу. Чем больше такого труда требуется для производства товара, тем выше его стоимость. Меновая стоимость является выражением стоимости, самого абстрактного труда, необходимого для производства единицы товара (Стоимость — это количество абстрактного труда, это важно). Это кратко изложенная трудовая теория стоимости. Важно не путать меновую стоимость с ценой: цена — это лишь денежное выражение меновой стоимости, которое может отклоняться от неё в ту или иную сторону под влиянием спроса, монополии и других факторов.
Теперь о прибавочной стоимости. Это разница между новой стоимостью, созданной живым трудом в процессе производства, и стоимостью самой рабочей силы. Иначе говоря: рабочий своим трудом создаёт больше стоимости, чем стоит его собственное воспроизводство. Эта разница и есть прибавочная стоимость.
Наконец, Маркс делит капитал на две части:
- Постоянный капитал (c) — станки, здания, сырьё. Они переносят свою стоимость на товар по частям, но новой стоимости не создают. Они лишь воспроизводят ту стоимость, которая была в них вложена.
- Переменный капитал (v) — зарплата рабочих. «Переменным» он назван потому, что рабочая сила, в отличие от станка, создаёт больше стоимости, чем стоит сама. Именно здесь рождается прибавочная стоимость (m).
Формула стоимости товара: W = c + v + m
Капиталист покупает робота и заменяет им десять рабочих. Производительность растёт: за то же время производится в десять раз больше. Стоимость единицы товара падает. Казалось бы, выгода очевидна.
Но здесь есть скрытое противоречие, которое Маркс обозначил через понятие органического строения капитала — соотношения постоянного капитала к переменному: Q = c / v.
По мере автоматизации это соотношение растёт: машин становится больше, рабочих — меньше. А поскольку прибавочную стоимость создаёт только живой труд, норма прибыли — то есть отношение прибавочной стоимости ко всему вложенному капиталу — имеет тенденцию к понижению. Это внутренний парадокс капитализма: каждый отдельный капиталист, внедряя технику и выигрывая у конкурентов, одновременно вместе со всем своим классом подпиливает источник прибыли.
Аналогия простая: представьте стадион, где все начинают вставать, чтобы лучше видеть. Первый, кто встал, видит отлично. Когда встали все — видимость у каждого та же, что сидя, только ноги устали.
Но это тенденция, а не мгновенный обвал. Капитализм выработал ряд механизмов, её сдерживающих. Разберём их на примере Foxconn.
Даже на самых автоматизированных участках Foxconn работают люди. Они обслуживают роботов, программируют их, выполняют операции, с которыми автоматика пока не справляется, контролируют качество, занимаются логистикой. По данным самой компании, после масштабной роботизации в Шэньчжэне численность персонала на ряде линий сократилась с 110 000 примерно до 50 000. Живой труд не исчез — его просто стало меньше. И именно он по-прежнему производит прибавочную стоимость непосредственно на заводе.
Маркс называл машины «мёртвым трудом» — трудом прошлым, застывшим в вещах. Каждый робот на заводе Foxconn был когда-то сделан другими рабочими: кто-то добыл металл, кто-то выплавил сталь, кто-то разработал программное обеспечение, кто-то собрал механизм. В роботе «заморожена» стоимость, созданная этими людьми. Когда робот работает, он постепенно переносит эту стоимость на производимые товары — через амортизацию. Но новой стоимости он не генерирует ни рубля сверх вложенного.
Это как молоток за тысячу рублей, которым вы за десять лет забили десять тысяч гвоздей. Молоток перенёс свои тысячу рублей на все эти гвозди. Но он не добавил ни копейки сверх собственной цены. Ровно так работает любая машина.
Foxconn — субподрядчик. Конечный продукт, например iPhone, продаётся через Apple. Apple ничего физически не производит: она владеет брендом, дизайном, патентами, операционной системой и каналами сбыта. За сборку одного iPhone Foxconn получает около 10–15 долларов, стоимость комплектующих составляет ещё порядка 400–500 долларов. Телефон продаётся за тысячу.
Откуда разница? С марксистской точки зрения, это перераспределение прибавочной стоимости между различными фракциями капитала. Прибавочная стоимость создаётся живым трудом — рабочими в Китае, на заводах поставщиков компонентов в Южной Корее, Японии, Тайване. Но присваивается она пропорционально размеру вложенного капитала: тот, кто контролирует больший капитал — патентные портфели, бренды, финансовые инструменты, — получает большую долю. Не потому что он «умнее» или «важнее», а потому что таков механизм распределения при капиталистических производственных отношениях.
По мере роботизации Foxconn применяет ещё один способ поддерживать норму прибыли — интенсификацию труда. Маркс различал абсолютную прибавочную стоимость (удлинить рабочий день) и относительную (при той же длине дня сократить необходимое рабочее время через рост производительности). Но есть и третий путь: при той же длине дня заставить рабочего делать больше — быстрее, плотнее, без пауз.
На заводах Foxconn это хорошо задокументировано журналистами и профсоюзными инспекциями: скорость конвейеров растёт, нормы выработки ужесточаются, перерывы сокращаются. Оставшиеся рабочие в буквальном смысле работают за тех, кого заменили роботы. Это позволяет поднять норму эксплуатации — отношение прибавочного труда к необходимому — и тем самым компенсировать тенденцию нормы прибыли к понижению.
Перенос производства в страны с низкими зарплатами — ещё один механизм. Когда стоимость рабочей силы низка, переменный капитал невелик, а значит, норма прибавочной стоимости высока. Китайский рабочий сегодня получает больше, чем двадцать лет назад, — но производит для капиталиста несравнимо больше. Именно поэтому, когда зарплаты в Китае начали расти, часть производств переехала во Вьетнам, Бангладеш, Индонезию. Капитал всегда ищет, где живой труд дешевле.
Роботы делают производство невероятно эффективным. Но кому принадлежат роботы?
При капитализме — капиталисту. А это значит, что весь выигрыш в производительности достаётся ему. Маркс указывал: это не «естественный» порядок, а исторически сложившиеся производственные отношения — отношения собственности на средства производства. Производительные силы развиваются стремительно, а производственные отношения остаются прежними. Именно это противоречие и является, по Марксу, движущей силой смены общественно-экономических формаций.
Рабочий, которого заменил робот, пополняет резервную армию труда — безработных и частично занятых, само существование которых давит на зарплаты оставшихся. Часть вытесненных находит работу в сфере услуг: курьер, развозящий смартфоны, произведённые роботами Foxconn, создаёт прибавочную стоимость для платформы-агрегатора. Форма эксплуатации меняется — механизм остаётся.
Если бы средства производства находились в общественной собственности, выигрыш от автоматизации распределялся бы иначе: через сокращение рабочего дня, снижение цен, рост общественных благ. Это не утопия — это вопрос о том, кому принадлежит машина. Технология нейтральна; вопрос собственности — нет.
Тёмная фабрика — впечатляющий образ. Роботы работают в темноте, люди не нужны, товары текут на полки магазинов. Выглядит как будущее, в котором труд упразднён.
Но прибавочная стоимость по-прежнему создаётся живым трудом — просто этот труд рассредоточен по всему миру и спрятан в десятках звеньев глобальной производственной цепочки. Рабочие, обслуживающие роботов. Программисты, их настраивающие. Горняки, добывающие сырьё. Инженеры, проектирующие следующее поколение машин. Все они вкладывают живой труд, и именно он является источником стоимости.
Роботы не отменили эксплуатацию. Они её реструктурировали, сделали менее видимой и географически распределённой. Маркс анализировал паровую машину — и пришёл к выводам, которые сегодня, в эпоху роботизации и ИИ, не потеряли объяснительной силы. Потому что паровая машина и робот задают один и тот же вопрос: кому принадлежит прирост производительности? И ответ на него по-прежнему определяется не технологиями, а производственными отношениями.
