Зачем мы курим и бухаем?
Пьют и курят не так, не от скуки, не для веселья, не потому, что приятно, а для того, чтобы заглушить в себе совесть.
И если это так, то как ужасны должны быть последствия!
В самом деле — подумать, какова бы была та постройка, которую строили бы люди не с прямым правилом, по которому они выравнивали бы стены, не с прямоугольным угольником, которым бы они определяли углы, а с мягким правилом, которое сгибалось бы по всем неровностям стены, и с угольником, складывающимся и приходящимся к каждому — и острому и тупому — углу.
А ведь, благодаря одурманиванию себя, это самое и делается в жизни.
Жизнь не приходится по совести, — совесть сгибается по жизни.
Это делается в жизни отдельных лиц, это же делается и в жизни всего человечества, слагающегося из жизни отдельных лиц.
Для того чтобы понять всё значение такого отуманения своего сознания, пускай всякий человек вспомнит хорошенько свое душевное состояние в каждый период своей жизни.
Каждый человек найдет, что в каждый период его жизни перед ним стояли известные нравственные вопросы, которые ему надо было разрешить и от разрешения которых зависело всё благо его жизни.
Для разрешения этих вопросов нужно большое напряжение внимания.
Это напряжение внимания составляет труд. В каждом же труде, особенно в начале его, есть период, когда труд представляется тяжелым, мучительным, и слабость человеческая подсказывает желание оставить его.
Физический труд представляется мучительным в начале его.
Ещё более мучительным представляется труд умственный.
Как говорит Лессинг, люди имеют свойство переставать думать тогда, когда думанье начинает представлять трудности, и именно тогда, прибавлю я, когда думанье начинает быть плодотворным.
Человек чувствует, что решение стоящих перед ним вопросов требует напряженного, часто мучительного труда и ЕМУ ХОЧЕТСЯ ОТВИЛЬНУТЬ ОТ ЭТОГО ТРУДА.
Если бы у него не было внутренних средств одурманения, он не мог бы изгнать из своего сознания стоящих перед ним вопросов и волей-неволей был бы приведен к необходимости решения их.
Но вот человек узнает средство отгонять эти вопросы всегда, когда они представляются, и употребляет его.
Как только предстоящие к разрешению вопросы начинают мучить его, человек прибегает к этим средствам и спасается от беспокойства, вызываемого тревожащими вопросами.
Сознание перестает требовать разрешения их, и неразрешенные вопросы остаются неразрешенными до следующего просветления.
Но при следующем просветлении повторяется то же, и человек месяцами, годами, иногда всю жизнь продолжает стоять перед теми же нравственными вопросами, ни на шаг не подвигаясь в разрешении их.
А между тем В РАЗРЕШЕНИИ НРАВСТВЕННЫХ ВОПРОСОВ И СОСТОИТ ВСЁ ДВИЖЕНИЕ ЖИЗНИ.
Совершается нечто подобное тому, что бы делал человек, которому через взмученную воду надо бы увидать дно, для того чтобы достать драгоценную жемчужину, и который бы, не желая взойти в воду, сознательно взбалтывал воду, как скоро она начинала бы отстаиваться и быть прозрачной.
Всю жизнь часто стоит человек одурманивающийся неподвижно на том же, раз усвоенном, неясном, противоречивом миросозерцании, упираясь при всяком наступающем периоде просветления всё в ту же стену, в которую он упирался 10—20 лет тому назад и которую нечем пробить, потому что он сознательно притупляет то острие мысли, которое одно могло бы пробить её.
Пускай всякий вспомнит себя за тот период, во время которого он пьет и курит, и пускай проверит то же самое на других, и всякий увидит одну постоянную черту, отличающую людей, предающихся одурманиванию, от людей, свободных от него: ЧЕМ БОЛЬШЕ ОДУРМАНИВАЕТСЯ ЧЕЛОВЕК, ТЕМ БОЛЕЕ ОН НРАВСТВЕННО НЕПОДВИЖЕН.
Лев Толстой "Для чего люди одурманиваются?"