Narrator40

на Пикабу
поставил 7 плюсов и 0 минусов
183 рейтинг 40 подписчиков 26 комментариев 22 поста 0 в горячем
7

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  14  Герб (часть 1)


Гибнущий в пламени дом затрещал прогоревшими костями, весь разом подломился. И – цепной реакцией пошёл его обвал каскадом, от порога дальше вглубь. Будто, кто-то поочерёдно вышибал изнутри подпорки.

Мать мальчишки, рыдая, бросилась к пылающей избе. Едва не врезалась в бултыхающийся водный шар на пути, и яростно отпихнула сферу обеими руками. Геоид всколыхнулся студнем, и выскользнул из защитной волнистой завесы.

Раздался тонкий нарастающий стеклянный хруст. Округлая водяная масса, попав в холод, мгновенно застыла, затвердела, и схватилась крепким льдом. Кристально чистое, прозрачное ядро зависло на секунду в воздухе и тут же рухнуло наземь, разбившись градом ледяных камней.

Одновременно с ним плашмя упала и обугленная, чёрная стена полыхающей избы, словно открыв заслонку громадной топки. Мать мальчишки рванулась туда, в самое пекло.

– Сыно-о-ок! – голосила она надрывно, расталкивая на бегу солдат и полицаев, хотя никто из них и не пытался ей мешать.

Зато за женщиной кинулись староста с братом, под крики и вопли остальных селян.

Мать мальчишки влетела в клокочущую преисподнюю. Огонь сразу же ринулся к ней, вцепился в пальто. Но, мать и не почувствовала, хаотично кидаясь то влево, то вправо, то вперёд, то назад, с суматошным, паническим криком:

– Витенька! Витя! Родной мой, хороший! Сыночек! Где ты?!

Бушующая стихия ответила протяжным треском древесины.

Мать мальчишки вскинула голову. Оболочка дома рушилась, казалось, целенаправленно прямо на неё.

Как спички, хрустнули прогоревшие стропила. С громовым ударом обвалились брёвна потолочных перекрытий – гигантские, горящие поленья.

Мать мальчишки шарахнулась в сторону, едва увернувшись от падающей балки, но она всё же задела её по плечу, сломав фигурку наискосок. Мать прикрылась руками, и похоже только сейчас увидела, что горит сама. Огненные ручьи ползли по рукавам. Снизу будто спрут обвивал красными щупальцами ноги, с предвкушением загребая новую жертву.

Староста дико орал ей на бегу, махая ладонью:

– Анна, выходи оттуда!

По спине матери протянулась полоса огня, словно гребень дракона. Факелом вспыхнул платок на голове. Мать судорожно сдёрнула его – горящую, мерцающую тряпку – отбросила. И сбивая пламя с одежды, устремилась дальше в адское горнило.

– Сынок! – её отчаянный голос кромсал горячий воздух в клочья. – Я не уйду без тебя!

Пламя нападало на неё отовсюду. Пальто уже, казалось, само было соткано из огня. На голову сыпались пылающие доски, рассекая острыми зубьями лицо. Но, мать не отступала, и рвалась упорно вперёд.

Староста влетел в пожарище ураганом. Схватил женщину за плечи, застонал, превозмогая яростный жар. Мать мальчишки попыталась извернуться. Но, староста оторвал её от земли, и с разворота швырнул назад – прямо в руки своему брату. Тот поймал огненное тело, и сразу повалил на тонкий слой снега. Староста во весь опор выскочил следом наружу. И через миг дымящаяся кровля ухнула, словно в бездну, подорвав клубы угольного дыма, и россыпи искр. Дом обвалился остатками всей своей мощи, смешавшись в груду покорёженных, обугленных обломков.

Мать мальчишки, объятая огнём, похожая на саламандру, ползком рванула к пепелищу. Вонзаясь пальцами, ногтями, в мёрзлую землю.

– Витенька…! Витенька…! Витя…! – причитала она в исступлении.

Брат старосты, сколь мог быстро, набрасывал ей горсти снега на горящую одежду, но – бесполезно. Огонь поглощал его, словно пыль, со змеиным шипением. Наконец, староста сдёрнул с себя телогрейку, и накрыл им женщину с широкого размаху. И сразу же прижал её ладонями, не пуская дальше.

На помощь к нему подоспел и брат.

Мать мальчишки извивалась, выгибалась, с криком билась, как в припадке – оба едва сдерживали её изо всех сил. А через двор уже спешили остальные селяне – старики и старухи, даже хозяйка сгоревшего дома. В один момент возле останков избы образовалась гомонящая толпа, которая разом упав на колени, навалилась на женщину десятками рук.

– Анечка! Милая! Всё уже! Всё! Он к отцу ушёл! Не воротишь! – рыдали деревенские, поглаживая мать по спине.

Она же вдруг, внезапно застыла. Сжала кулачки покрытые волдырями ожогов – так яростно и непримиримо, что побелела запёкшаяся кожа. От головы до ног по телу прокатилась речной рябью мелкая дрожь. И – в следующую секунду мать мальчишки, неожиданно, обмякла. Раздался её протяжный, обречённый выдох, полный безысходности, бессилия и боли. Ресницы медленно, тяжко сомкнулись – женщина лишилась чувств, будто в мгновение умерла.

Деревенские с тревогой переглянулись.

– Вот и хорошо, пожалуй… – пробормотал брат старосты. – И сердечко поостынет. Не дай ведь Бог, разорвётся…

Фарбаутр стиснул жезл, и закрыл глаза, выпуская пар сквозь ноздри. Едва сдерживаясь, чтоб не начать в бешенстве хлестать молниями всех, без разбору – полицаев, деревенских, а то и солдат, попади кто под горячую руку. Затянутые чёрной резиной пальцы яростно вцепились в металлическую рукоятку – до дрожи. И крутанув внезапно жезл, прищёлкнули его к кобуре.

Злиться-то, в первую очередь, следовало на самого себя – за нетерпение, поспешность. Уже не первый раз! – вспомнил он допрос беглеца у реки.

«Не нужно было сходу давить на мальчишку! – чуть не вслух прорычал Фарбаутр с уничижительной злобой. – Во всяком случае, не напрямую!»

Ведь нащупал же действенный метод: пригрозить ещё раз сжечь соседскую избу! А не сработало бы – дал понять, что пострадает мать! Возможно, это удержало бы мальчишку и от побега, и – самоубийственного прыжка в огонь.

Если только, он на него решился своей волей… Фарбаутр медленно повернул голову в сторону ведьмы – единственной из селян, кто по-прежнему оставался на месте. Холодная, непроницаемая, совершенно безучастная к происходящему – к судьбе ученика, его матери… Одна посреди двора, отдельно от всех. Не человек… Потустороннее существо в людском облике. Безжалостное и практичное, как большинство в мире магов. И скорое на расправу с теми, кто ему уже не нужен.

Ведь мог ли мальчишка, ребёнок – пусть и храбрый, осознанно себя убить? Да ещё и настолько жутко? И вообще, пойти на смерть, лишь бы не выдать тайну?

А если в огонь он бросился не сам? Быть может, мальчишку погнал туда колдовской шёпот в голове? Стальной приказ ведьмы, которая ударом посоха и завершила дело. И сейчас замышляет что-то ещё!

– Забрать посох! – гаркнул Фарбаутр на немецком, дабы старуха не поняла приказ, и не успела предпринять что-либо – сломать палку, или швырнуть её в пламя.

Фон Зефельд расценил его манёвр с языком по-другому.

– Свою полицию уже не привлекаешь? – с усмешкой кивнул он в сторону цыгана, молодого и остальных. – Знаешь, что бесполезно?!

И живо сунув янтарь в карман плаща, чуть не вприпрыжку бросился к ведьме.

– Ну-ка, фрау! – крикнул он звонко старухе. – Держись на ногах!

И с лёту цапнув её посох, дёрнул к себе. А через миг охнул, чуть не вывернув плечо – ведьма от его рывка даже не шелохнулась, крепко держа посох в морщинистой старческой руке.

Фон Зефельд изумлённо посмотрел на старуху, но та по- прежнему сурово глядела вдаль. Лейтенант рванул посох сильнее – и вновь безрезультатно. Ведьма сжимала рукоять мёртвой хваткой, совершенно не реагируя на силу. Как статуя, тяжёлый монолит.

Среди солдат послышались смешки. Фон Зефельд вздрогнув, оглянулся. А затем резко вскинул кулак, направив ведьме в лицо.

– Я церемониться не буду – будничным тоном сообщил он.

И секунду же спустя сообразил, что вряд ли старуха знает немецкий. Нужно чтобы кто-то перевёл ей – брат, или может в роте СС есть переводчик. Ведь должен быть.

Но, ведьма – словно ожив – вдруг, медленно повернула к нему голову. Из-под бровей сверкнули угольные тёмные зрачки. И длинные пальцы-щупальца плавно соскользнули с рукояти посоха, уступая фон Зефельду его добычу. Тот сразу же забрал её, и криво ухмыльнулся, с превосходством:

– И зыркать на меня не надо!

Из другого кармана плаща он выдернул плотную, чёрную тряпку, швырнул солдату у ведьмы за спиной, кивнув ему на старуху. Солдат встряхнул материю – это оказался чёрный мешок, и накинул ведьме на голову. Рассмеявшись, хотел ещё хлопнуть по нему сверху, но – удержался, смерив неподвижную фигуру ироничным взглядом.

Фон Зефельд же и вовсе забыл про ведьму через миг, как получил посох.

– Ого! Смотри какой! – держа его плашмя на ладонях, чуть не у самых глаз, он двинулся к Фарбаутру, разглядывая артефакт с детским восторгом.

Ибо, посох был выполнен в форме змеи. Большой, сильной, внушавшей трепет, даже будучи искусно сработанной вещью. При том, что никакой агрессии изображение аспида совсем не проявляло.

Напротив, голова-рукоять источала мудрую невозмутимость древнего, разумного существа. Тёмные погасшие глаза с замершими зрачками создавали ощущение, что рептилия пребывает в глубоком трансе. Или медитирует, отрешившись от всего извне.

Корпус – тело – покрывала филигранно вырезанная мелкая чешуя. Пугая тончайшими деталями мелких изъянов в лепестках змеиных пластинок – протёртостей и оцарапанных бороздок, которые может получить живое, ползучее существо. На брак работы резчика это никак не походило. Напротив – являлось продуманным штрихом мастера, частью композиции! Каковая и холодила сердце от одного лишь взора на посох.

Фон Зефельд провёл рукой по всей длине палки до самого кончика, который представлял из себя заострённый хвост змеи.

– И хватило же кому-то терпения так вырезать, стараться… – завороженно проговорил лейтенант. – Или, это она сама? – не оглядываясь, фон Зефельд мотнул головой в сторону ведьмы, через плечо.

Фарбаутр, скрипнув зубами, отвернулся. Рассмотреть, изучить, обследовать посох можно и в штабе! Сейчас важен беглец, который всё ещё прячется где-то рядом – вот что первоочерёдно!

Резким жестом Фарбаутр подозвал командира роты СС, Шенка, отрывисто распорядился:

– Прочесать ближний лес! От деревни и дальше вглубь, по раскручивающейся спирали!

Поиски явно будут короткими. Вряд ли беглец засел где-то дальше километра.

Оберштурмфюрер машинально глянул в сторону опушки, на фоне которой кружилась снежна пороша. Замялся, переступил с ноги на ногу.

– Господин Фарбаутр. При всём уважении… – осторожно начал он. – Искать сейчас бесполезно. Погодные условия не позволяют.

Фарбаутр в ярости исказился. А фон Зефельд захохотал:

– Шенк, вы замёрзнуть боитесь?

Командир роты вспыхнул, но сохранил невозмутимость.

– Проблема, снегопад и ветер! – отчеканил он. – Мы дальше вытянутой руки ничего не увидим!

Пурга, действительно, крепла – набирала силу. И если громада леса ещё темнела сквозь её густеющую пелену, то цепочка пехотинцев вдоль окраины не проглядывалась даже смутно.

Солдаты и полицаи во дворе отворачивались, морщились, пряча лица, подставляя вихрю спины. Снежная пыль хлестала по щекам, глазам, сбивала дыхание. Фарбаутр, не выдержав, тоже развернулся, встав по ветру.

– И установить путь мальчишки от его дома тоже не выйдет – продолжил оберштурмфюрер. – Заметаются следы. Не помогли бы и собаки.

По дворам, дорогам, и перекопанным огородам скользила, извивалась быстрая позёмка, шлифуя поверхность до идеальной чистоты.

– А учитывая, что русский, скорее всего, залёг под землю, мы зря протопчемся в лесу – закончил Шенк. – Да ещё и себя обнаружим. Он поймёт, что мы примерно знаем, где его искать. И уйдёт этой же ночью.

– Можно оставить засаду – предложил фон Зефельд.

Оберштурмфюрер вздохнул с сомнением:

– У нас мало людей, чтоб охватить достаточный участок. Не говоря о том, что русский вообще может прятаться на другом берегу – повёл он головой в сторону реки.

Фарбаутр посмотрел туда же, жёстко рубанул:

– Тогда, мальчишка должен был продумать себе переправу! Держать у воды лодку, или плот!

– Поищем! – кивнул Шенк. – Но, лучше бы ещё тряхнуть старуху.

– И мать мальчишки! Когда очнётся! – вставил фон Зефельд, поглядывая на брата. – Наверняка, хоть что-то знает! Ведь не глухая, не слепая!

– Допросить всех деревенских! – распорядился Фарбаутр. – В каком направлении мальчишка уходил чаще всего!

– Переводчик-то у вас есть для допроса? – спросил фон Зефельд у Шенка.

Оберштурмфюрер тут же окликнул солдата неподалёку:

– Вортман! Всё слышал? Подготовь место! – Шенк указал на ближние избы. – И начинай работать.

– Допрашивать здесь! – ткнул Фарбаутр пальцем в центр двора, припорошенного снегом.

Шенк взглянул на Фарбаутра с недоумением.

– Правильно! – смеясь, одобрил фон Зефельд. – На холодном ветерке сговорчивее будут!

Фарбаутр невольно сжал кулаки. Ветер! Метель! Снегопад!

И именно – сегодня, сейчас, перед самой поисковой операцией! Как назло! Или… специально? По чьей-то воле? Он вновь посмотрел на ведьму – ещё более жуткую с чёрным мешком на голове.

Ведь колдуны могут управлять стихией! В крайнем случае, влиять на неё – наслать засуху, обрушить ливень! Фарбаутр вспомнил неподвижный, мёртвый ведьмин силуэт в окне. Не творила ли она тогда заклинания, вся уйдя в себя?

Или у него уже паранойя?

Насколько вообще сильна эта колдунья?

Ответ пришёл через секунду – когда издалека донёсся панический вопль:

– Сюда! Скорее! Помогите! – и оборвался сильным кашлем.

Все в мгновение обернулись. На пороге ведьминой избы стоял солдат – Вилли – один из тех пятерых, что отправились на обыск. Он с трудом удерживал другого бойца, перекинув его руку через плечо. Пехотинца тошнило, рвало, чуть не выворачивало наизнанку.

Сам Вилли кашлял, задыхаясь.

Из дома же вывалился третий солдат, сжимая голову обеими руками. Лицо его было перекошено гримасой зверской боли, сквозь зубы прорывался стон.

– Санитар! – со всей силы заорал Вилли, и согнулся в новом приступе кашля.

Рота СС, чуть не в полном составе, с топотом кинулась к нему, повалив ближайший забор на пути. Обессиленный Вилли, уже не дожидаясь подмоги, рухнул на пол вместе с товарищем, которого не прекращало рвать. Солдаты гурьбой взбежали на крыльцо, облепили пострадавших, обхватили десятком рук. Вилли махнул им слабеющей ладонью на дверной проём избы:

– Там ещё Бруно… Похоже, ослеп. И Эрих, без сознания…

Несколько солдат сразу же бросились в дом. А Вилли снова захлебнулся хриплым кашлем. Подоспевший Шенк резко склонился к самому его лицу.

– Что внутри случилось? Вы что-то взломали, открыли, рассыпали, разлили?

Вилли замотал головой, с трудом выдавил сквозь кашель:

– Ничего такого… Посмотрели тряпки и посуду…

Из дома вытащили бесчувственного Эриха. Следом, держа под руки, вели последнего бойца – совершенно перепуганного Бруно. Он беспрестанно тёр глаза, и в страхе причитал:

– Мама… Мама…! Что творится…?! Я не вижу! Мама!

Шенк столь же стремительно распрямился. И отрывисто скомандовал солдатам и подбежавшему санитару:

– Всем выйти со двора! Пострадавших туда! – указал на избу мальчишки по соседству. – Сюда никому не входить!

И поспешил за калитку, обратно к пепелищу, где стоял Фарбаутр. Солдаты с тревогой смотрели командиру в спину.

– Дом старухи тоже нужно сжечь! – выпалил Шенк, подойдя вплотную к Фарбаутру. – Там, похоже, распылён какой-то яд!

Фарбаутр даже не взглянул на Шенка. Его внимание было приковано лишь к жилищу ведьмы – где суетились солдаты, спешно покидая двор.

– Это не яд – бесцветно констатировал Фарбаутр.

И двинулся в направлении старухиного дома. Фон Зефельд рванул следом, азартно постукивая посохом по мёрзлой земле.

Обоих подгонял порывистый ветер. Снег хлестал шрапнелью по спинам.

– Думаешь, защитная магия? – брата распирало веселье. – Значит, есть что защищать – и подавшись ближе, заговорщицки добавил: – Может, всё-таки и твой сбежавший русский где-то у неё в подвале?

«Нет – мысленно отмёл Фарбаутр. – Тогда бы и охранные заклятия были хитрее, вызывая апатию, потерю интереса к обыску, постепенную лень».

А здесь – грубое колдовство, откровенно в лоб. Чтобы вышвырнуть чужаков за порог, и только. Но – наложено оно, конечно, неспроста, брат прав – любому чародею есть, что прятать. И пока солдаты с полицаями будут обследовать берег и допрашивать стариков, нужно осмотреть избу ведьмы на предмет иных волшебных диковин. А возможно и подсказок, где скрывается беглец. Благо, опасность в доме теперь минимальна. Самый мощный удар заклятья приняли на себя первопроходцы, как это обычно бывает. Если что там и осталось, то – может, эхо защитной магии, слабые отголоски. Поэтому, работать можно спокойно.

– Надеюсь, у неё тепло хоть? – зябко передёрнулся фон Зефельд.

Внешний вид избы – перекошенной, сырой, и впечатление, будто бы трухлявой – вынуждал в том усомниться.

Фон Зефельд, обогнав Фарбаутра, скользнул к ведьме в опустевший двор. Попутно сшиб ударом посоха верхушку гнилой штакетины, как голову срубил. И устремился к крыльцу.

Фарбаутр, идя за братом, быстро поднялся по ступеням, перешагнул через пятно рвотной массы. Под сапогами что-то звякнуло, жалобно и одиноко. Фарбаутр глянул вниз – металлическая пуговица, оборвалась у кого-то из солдат.

Фон Зефельд меж тем ткнул посохом в скрипучую входную дверь. Но, когда та отворилась, невольно подался назад. За порогом гостей встречала чернота – столь плотная, что казалась вязкой, липкой, болотной. И даже как будто тяжело колыхалась, будто, непроницаемый полог. Фон Зефельд в нерешительности оглянулся.

– Приказать, чтоб принесли фонарь? – мотнул он головой в сторону пехотинцев у соседней избы.

Фарбаутр молча оттолкнул его, и ступил внутрь, сразу же крепко смежив, сплюснув веки. В лицо пахнуло земляной сыростью, точно он вошёл в склеп, а не в людскую обитель.

Сделав пару шагов, Фарбаутр замер, почти ощущая, как расширяются зрачки. А когда открыл глаза, увидел сквозь тьму очертания комнаты – приземистой, корявой. Похожей больше на сарай, или чулан. Русские именовали её – сени. И первое впечатление о доме они оставляли крайне брезгливое.

Даже не из-за пятен на полу, где солдата стошнило ещё дважды. Сени сами по себе выглядели неуютно. Ни вешалок для верхней одежды, ни полок для обуви. Не было даже лавки. Только стены и грубый, пыльный пол.

В дальнем конце виднелась следующая дверь. Рядом с ней тянулась к потолку лестница на чердак. Такая же неказистая, как и всё в этом помещении, но – хотя бы, сколоченная на совесть.

К бревенчатым стенам жались пустые кадушки, одинокие вёдра, и примитивная хозяйственная утварь родом, наверно, из дремучих средних веков – корыта и корытца, рогатина, коса, массивные грабли с деревянными зубцами, какие-то лопатообразные ухваты, колотушки, коромысло.

На самих стенах вразброс крепились серпы, словно фамильное оружие. И с десяток не то лиственных веников, не то пучков травы – полумрак не давал разглядеть получше. Да Фарбаутр и не стремился.

Он пересёк помещение, и открыв вторую дверь, вошёл в жилую часть – на кухню, где оказалось не намного светлее. Мутное окно здесь можно было принять за декорацию, как на театральной сцене. Поэтому комната утопала во мгле.

Справа громоздилась массивная каменная печь без лежанки. А вокруг валялись скинутые солдатами чугунки, кастрюли, прокопчённый чайник.

В доме и в целом-то, в общем, стоял разгром. Пол густо усеивали осколки чашек, тарелок, сплющенные кружки, ворох ложек и вилок, просыпанная соль. В смежной комнате, через проход, так же виднелись разбросанные кофты, тряпки, платки, вперемежку с книгами и бумажными листами. Белели вспоротые, ради смеха, подушки. Но, изнутри, сквозь прорехи, торчали не перья, а сено.

Вопреки сомнениям, в избе оказалось тепло. Даже жарко. Однако – вместо угольного или древесного аромата, в нос шибануло протухшей кислятиной. Фон Зефельд уткнул лицо в рукав, и выдавил:

– У них у всех дома такое амбре?!

И лишь затем увидел в нескольких местах рыжие кляксы по полу, где всё того же солдата впервые накрыл приступ рвоты. Фон Зефельд поддел посохом несколько тряпок, и побросал их на тошнотворные пятна. После чего, завертел головой по сторонам, озадаченно ухмыльнувшись:

– Слушай, ты русских изучил, их колдуны электричества совсем не признают, что ли?

Действительно, в доме не было проводки. Выключателей, розеток тоже не имелось. Не висело и лампочки под потолком.

– Чем она вообще хибару освещает? – воскликнул фон Зефельд, окидывая взглядом пол.

Ибо – ни керосиновых ламп, ни раскиданных свечей тоже нигде не наблюдалось. Словно, старуха жила при лучине.

Впрочем, обстановка не давала так же и намёка, что это колдовское жилище. С виду – самая обычная крестьянская изба. А меж тем, полицаи, побывавшие тут летом, представили Фарбаутру совсем иную картину, когда он, в августе приехав, собирал информацию о местных магах.

Тогда, логово ведьмы внушало трепет. Обилием склянок и бутылей разнообразных форм – изогнутых, плоских, змеистых – в шкафах, на полках и тумбах. Внутри покоились зелья всех раскрасок, какие только возможны. Для описания цвета иных, полицаи даже не смогли найти слов. Жидкость в некоторых сосудах излучала свечение, которое начинало мерцать, едва, кто приближался.

Заглянуть в глиняные горшки и кувшины полицаи и вовсе не рискнули, ограничившись лишь сбором провианта, что лежал на виду.

Не притронулись они и к батареям банок с сушёными не то червями, не то пиявками, не то ещё какими неведомыми тварями. Но, судя по описанию, там были тритоны, костянки, сколопендры, ящерицы, болотные да лесные гады.

Упоминали полицаи и о старых – невероятно древних – фолиантах, с полуистёршимися названиями на корешках. Они занимали в смежной комнате целую полку. Сейчас там зияла пустота. А на полу валялись сброшенные оттуда месяцеслов, патерик, апракос, литургия часов и прочие религиозные писания. Вряд ли те самые, что видели полицаи. Фарбаутр разгрёб сапогом книжную кучу – эти томики гораздо новее. И тоньше. Ведьма выставила их просто для интерьера. Ибо, на верующую не была похожа. Икон, во всяком случае, Фарбаутр в доме не заметил.

Он поворошил ногой ещё – на глаза попалось несколько пустяковых книжек по алхимии, и художественная литература: Апухтин, Погорельский.

А какое же чтиво стояло летом? Чьи труды?

Полицаи не дали внятного ответа. Один из них – едва войдя – сразу нарвался на ведьмино проклятие, и сбежал. А другой лишь мельком скользнул по книгам взглядом.

Опрашивая этого второго, Фарбаутр применил эликсир, освежающий в памяти мельчайшие детали – маркам. Нужно лишь сконцентрироваться на воспоминании, неважно, сколько времени прошло. И перед мысленным взором застынет ясная, чёткая картина, будто цветное фото.

Маркам, однако, тоже помог не особо. Полицай, напрягшись, сумел припомнить лишь пару фрагментов длинного названия одной из книг – на латинице. Что-то про соли, прах и время, как перевёл Фарбаутр. Возможно, трактат Ван Гельмонта. А может, Бореллия.

Правда, в своём каталоге он не нашёл ничего похожего у обоих, да и у остальных мистиков тоже. Но, у большинства из них есть и тайные сочинения. Для посвящённых.

Так или иначе, ясно одно – тот труд по алхимии был серьёзнее хлама, что сейчас валялся под ногами. Вопрос лишь, куда старуха подевала те книги, зелья и остальное?

Фарбаутр повёл вокруг взглядом по дому, и – словно разогнал жаркую волну, в избе становилось душно. Зацепил краем глаза, как фон Зефельд расстегнул плащ. И почувствовал ломоту в застуженных суставах, оказавшихся в тепле: колени, локти. А сильнее всего крутило пальцы на руках. Фарбаутр пошевелил ими, не снимая перчаток. Последние два года после Тибета это уже стало привычным делом…

Сзади раздражённо зашипел фон Зефельд, с шумом втягивая воздух. Фарбаутр обернулся. Брат, морщась, щупал языком десну далеко за щекой.

– Зуб мудрости – картаво процедил он. – Я пломбировал весной. Теперь заныл чего-то… Наверно, перепад температуры.

Фарбаутр невольно, на секунду, представил эти ощущения.

И ломота в суставах словно бы откликнулась на его мысли. Тупая, тянущая боль ручьём потекла по жилам и венам, почти проникая в кровь. Проверенным способом борьбы с ней было – не отвлекаться, не обращать внимания.

Фон Зефельд, как видно, использовал тот же метод. Он потрогал скулу, криво усмехнулся:

– Ладно, пройдёт сейчас, начнём только обыск! – и с азартом ринулся к печи.

Её внушительный вид явно будоражил воображение брата. Печь рисовалась ему не иначе, как гигантским хранилищем магических диковин. Фон Зефельд заглянул в полыхающую топку. Чуть сморщился, опять пощупав зуб. И принялся обстукивать посохом печную каменную кладку, каждый раз в предвкушении замирая: не раздастся ли желанный пустой звук.

Фарбаутр скользнул оценивающим взглядом по бревенчатым стенам, потолочным балкам – гораздо более вероятным местам для схронов.

Движение головы отозвалось жжением в плечевых суставах. Оттуда боль перешла на мышцы, поползла по шейным позвонкам к ключицам. Фарбаутр стиснул губы, осторожно повёл плечами, разминая спину – лопатки. Покосился на фон Зефельда. Брат уже обследовал на корточках основание печи, фундамент.

Конечно, правильнее бы было привести сюда старуху. И в ходе обыска последить за выражением её лица. Особенно – за бегающими в волнении глазами, как лучшей указкой на тайники.

Но, не факт, что этот психологический приём даст результаты. Ведьма хорошо собой владела. Да и спрятать всё могла вне дома – в том же лесу, который у неё прямо за забором. И вероятно, так и поступила – ещё летом, после визита полицаев.

– Ох, ты! Интересно… – раздался возглас брата. – Ну-ка! Одолжи свою лупу! У тебя с собой же?

Фарбаутр глянул на него вполоборота. Фон Зефельд стоял чуть ли не на четвереньках, и угнувшись, рассматривал пол у печи.

– Тут что-то стояло! Тяжёлое, большое! И главное, совсем недавно! – брат торжествующе указывал на въевшийся в доски, нарисованный ржавчиной круг. – Буквально, вот сегодня утром!

Он коснулся пальцем ржавого налёта, и растёр его по древесине.

– Свежий отпечаток! – кивнул с удовлетворением, и тут же скривился, закряхтел, машинально коснувшись языком зуба. – Не проходит, зараза…

Фарбаутр сделал шаг ближе, и тоже перекосился от боли, тотчас пронзившей колено. Видимо, это не только реакция на тепло, но, и на резкую смену погоды. Однозначно, пора одевать нательное бельё, и особо – утеплённые перчатки.

Тёмных кругов вдоль печи было пять штук. Похоже, следы от бутылей. Каждая литров по двадцать, не меньше. И да – убрали их, действительно, всего полтора-два часа назад.

«Перед самым нашим приездом…» – отметил Фарбаутр.

И спохватившись, обернулся к рассыпанным книгам: там тоже была странность. Мало того, что они непотрёпанные, почти свежие… так ещё и сияют чистотой, ни единой пылинки! А значит, вынуты откуда-то из ящика – может, даже из схрона – не пару месяцев назад, а тоже сегодняшним утром! Ну, а их место в тайнике, разумеется, заняли те, по-настоящему ценные, древние фолианты!

– Получается, старуха знала, что мы приедем?! – фон Зефельд словно отозвался на его размышления. – Но… как…?!

«Да как угодно! – с досадой подумал Фарбаутр – Она же ведьма!»

В общем, это пустяк. Важнее другое – тайники! Чтобы успеть так быстро всё попрятать, они должны располагаться не где-то во дворе, или в лесу, а здесь же – в доме! У старухи под рукой. Скорее всего, и правда, в стенах, как у самого Фарбаутра ниши в кабинете.

Взгляд цепко зашарил по тёмным брёвнам. Зафиксировал под ними новые следы на полу в пыли: большие, прямоугольные – от сундуков. Ещё овальные, где, вероятно, стояли корзины. Ни того, и ни другого нигде в комнатах сейчас нет.

Фарбаутр сузил с подозрением глаза. Стены в избе не настолько толстые, чтоб оборудовать вместилища для столь объёмных предметов…

Но, возможно, тайники внизу. В полу могут быть пружины, надавив на которые, получится наклон. Спустить по нему любые тяжести сможет даже старуха. А у неё ведь ещё и помощник, мальчишка.

Однако есть и нестыковка. Нигде не видно жирных полос, и прочих следов скольжения сундука или корзины к месту сокрытия. Вокруг пустот – нетронутая пыль. Словно стоявшие тут бутыли, короба и бочонки просто исчезли, растворились…

Может, пружина опускает участки пола вертикально, как лифт? А там – внизу, остаётся лишь снять груз с платформы?

Фарбаутр несильно стукнул каблуком по половой доске. И в следующий миг едва не прокусил язык – удар отдался в пятке кинжальным прострелом!

В мозгу запоздало мелькнуло: тише надо было, легче!

А потом уж стало не до мыслей. Боль возросла и пошла накатом по ноге. Проткнула стопу, расколола голень, штырём вошла в колено, пропорола бедренную кость, и – словно кувалдой ударила в поясницу.

Фарбаутр, с перекошенным лицом, резко выгнулся дугой. Свет померк перед глазами. Сердце стиснулось в груди, застыло, как кулак. Исчезли все звуки, ощущения. Даже запахи пропали.

Он пошатнулся, буквально, удержавшись руками за воздух.

«Только не падать – трепыхалось где-то в подсознании – И не кричать…»

Но, крик в избе всё же раздался – это дико заревел фон Зефельд. Схватившись за щеку, брат подскочил, как от удара током. Задел прислоненный к печи посох – тот грохнулся на пол. А лейтенант вцепился в лицо и второй рукой, сжал скулу всеми десятью пальцами – кожа побледнела до зелёного оттенка – и взвыл, мучительно, протяжно:

– Зуб! Да что ж он…?! Десну выворачивает!

Не контролируя себя, фон Зефельд заскакал на месте. А пальцы его мяли, зверски плющили лицо, растягивая, будто резину, угрожая выдавить глаз. Сбившаяся на бок фуражка создавала иллюзию свёрнутой шеи и головы.

Фарбаутр ринулся, было, к брату, и сам с первого же шагу застонал от нового приступа. И не только в ноге.

Десятки очагов – пульсирующих точек – воспалились в каждом сочленении! Казалось, кости закрутились спиралью, резьбой, точно шурупы. А в суставах вспыхнул злой огонь – особенно, в застуженных коленных.

И холодком мелькнула догадка: защитная магия! До сих пор действует! И это не остатки, не отголоски! Заклятие пребывает в полной силе!


(продолжение  главы - 21 января)

Показать полностью
7

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  13  Медведь (часть 2)


– Это мои корзины! – рванул вперёд Витя. – И мой нож!

Сердце дико колотилось, узлами пульсировали виски.

Сзади вскрикнула мама, схватила за плечо, пытаясь удержать.

Но Витя отмахнулся, прыгнул ещё дальше, и замер. Фарбаутр сразу вперился в него холодным, пронизывающим взглядом. И опустив жезл, двинулся навстречу. За ним – лейтенант в чёрном плаще, Бородач, и несколько полицаев.

Стук сердца тут же смолк, и дыхание застряло в горле.

Фарбаутр и полицаи приближались, будто стая гиен или шакалов. С предвкушением изучая жертву на ходу.

«Что говорить…? Как объяснить, почему корзины бросил…? – лихорадочно соображал Витя. – Ведь так и не придумал…»

Фарбаутр встал напротив, в паре шагов. И вновь скрестил руки за спиной, убрав жезл из виду. Остальные расположились тесным полукругом. Десятки лиц, десятки глаз – все смотрели на Витю. От плотоядного их выражения пробивала внутренняя дрожь, и во рту пересохло.

«Георгий бы не боялся…! – пронеслось в отчаянии. – Он шутил бы, и смеялся над ними…»

Но, тело будто бы накрыла ледяная корка – Витя не мог и шевельнуться.

Из толпы выбралась-таки мама. Обхватив сына трясущимися руками, испуганно зачастила, но не Фарбаутру, а Бородачу:

– Да, это наши корзины! Мы грибы собираем! Это ведь не запрещено! Что ж нам есть-то? Вы сегодня и это забрали! – с ожесточением кивнула она на полыхающую избу.

От объятия мамы Витя ожил, и попытался вывернуться. Но, она вцепилась в него ещё крепче.

– Что им от ребёнка надо? – чуть не плакала мама. – Что он может знать про их дела?!

– Мама! – в возмущении дёрнулся Витя. – Я не ребёнок! Ты забыла?!

– Тихо! – рявкнул Бородач на них обоих.

У Фарбаутра не дрогнул ни единый мускул на бесстрастном лице. Лейтенант что-то сказал ему вполголоса, окинув Витю взглядом, и ухмыльнулся.

– По размеру лежбища в папоротнике, пожалуй, это он там и валялся… – произнёс фон Зефельд из-за левого плеча.

Фарбаутр прищурился. Ну, разумеется, помощник ведьмы – мальчишка. В общем, можно было догадаться. Быстрые ноги, зоркие глаза. Да и работать будет за мелкую волшебную игрушку-безделушку, которая, наверняка, и сейчас у него при себе.

– Обыскать – велел он негромко.

Витя в изумлении отпрянул.

«Зачем?! – едва успел воскликнуть в мыслях, как сразу же и накрыла волна облегчения: – Хорошо, что палочку Георгию оставил!»

И миг спустя, похолодел: а подарок бабы Сейды…?!

К Вите разом кинулись молодой полицай, и коротышка.

– А, ну, давай! Разоблачайсь! – взвизгнул коротышка, кивнув Вите на его полупальто.

И не дожидаясь, пока Витя расстегнётся, сам уже рванул верхнюю пуговицу, за ней другую. А рука молодого скользнула за пазуху, и моментально нащупав, выдернула алатырь.

– Ого! – молодой выпучил глаза. – Это что такое?!

– Смола – окинул коротышка камень взглядом.

– Янтарь… – молодой завороженно рассматривал увесистый, жёлто-лимонный кусок, пронизанный капиллярами тёмных нитей.

Камень переливался сиянием, шедшим из самых его недр, словно был солнечной долькой.

Фарбаутр вытянул ладонь – скрипнула резина чёрной перчатки. Молодой вздрогнул, очнулся, и смутившись, передал ему алатырь.

Коротышка тем временем, влез в другой Витин внутренний карман, извлёк фотографию отца.

– Это кто, твой батя? – осмотрел он снимок.

– Отдайте! – вырвал Витя у него карточку.

Коротышка вспыхнул, замахнулся треснуть подзатыльник.

Мама свирепо отпихнула его руку.

– Что, нашёл себе по силам?! – крикнула она, испепеляя коротышку взглядом сверху, как ястреб.

И полицай моментально сник – даже стал ещё ниже.

Засопев, коротышка отступил под смешки товарищей.

Витя же, с отчаянием смотрел на алатырь-камень у Фарбаутра. Надеясь, что тот покрутит его, повертит, да отбросит. И лишь бы молодой потом не подобрал.

Фарбаутр пытливо изучал янтарный слиток – полированный, обтекаемый, гладкий. Вот только верхний край подозрительно оплавлен. Фарбаутр провёл пальцем по деформированной линии.

А затем, рывком отставил руку с янтарём в сторону.

– Поджечь! – приказал по-русски.

У Вити душа ухнула в пятки.

Полицаи разом встрепенулись. Каждый суетливо выхватил – из брюк, или из телогрейки – по спичечному коробку. Кроме Бородача, который лишь улыбался сконфуженно и виновато. Все принялись чиркать спичками. Потянуло дымком и жжёной серой, на миг перебившей запах гари от пожара. Но, пламя спичек тут же гасло на ветру, как полицаи ни старались. Двое-трое даже оглянулись на горящий дом.

Наконец, лейтенант вынул из плаща серебряную зажигалку – с орлом и свастикой, украшавшими сверкающий корпус.

Фон Зефельд лихо отщёлкнул крышку, и возник устойчивый язычок огня, которому ни ветер, ни снег не помеха. Едва он подпалил смазанную янтарную грань, с её поверхности поплыл ввысь дрожащий, прозрачный поток. Капиллярные нити внутри камня струились, выпуская наружу бесцветный, колеблющийся шлейф. В пространстве разлился аромат медового воска.

«Ладно, пускай… – стиснул Витя зубы. – Пчёл нету, не поймут, для чего этот камень!»

Лицо Фарбаутра окатило жаром. Он поднял плавящийся камень на уровень глаз – посмотреть через бесцветную завесу. Возможно, с её помощью откроется картина, недоступная обычному взгляду.

И увидел, как вверху застыла снежинка. Она повисла в невесомости, в зыбкой пелене, исходившей от янтаря. Рядом увязла ещё одна. Над ней – другая, третья, ближе, и дальше. Крупинка за крупинкой, звёздочки снега, попадавшие в густое, бесцветное облако, тихо, плавно замирали. Словно натыкались на незримую преграду.

Вокруг танцевал медленный величественный снежный вальс, заметая избы, сараи, реку, и тёмный лес на границе деревни. А над головой Фарбаутра будто остановилось время! Десятки неподвижных, хрупких кристаллов вмёрзли в воздух, и казалось, чего-то ждали, образуя млечную россыпь. Каждый хрусталик держался сам по себе, красуясь, чаруя своим изумительным узором, изяществом природной красоты.

– Феерично… – произнёс младший брат где-то сбоку.

Фарбаутр кивнул с удовлетворением: а вот и волшебная игрушка, награда помощнику от ведьмы!

И тут же напрягся: колдовское представление, явно, только начиналось – со снежинками что-то стало твориться, какая-то метаморфоза. Они бледнели. Истончались. Стекленели.

«Тают…» – понял Фарбаутр.

Сотни снежинок разом ожили в дрожащем мареве тёплой кисеи. С водяным журчащим звуком, они теперь теряли форму, очертания. Оплывали и скруглялись, принимая облик алмазных росинок. Превращались в застывший дождь. Который, казалось, сейчас рухнет, осыплется, будто выплеснутый из ведра.

Но, капли, вдруг, затрепетали. Мелко завибрировали на весу. И заскользили головастиками по воздуху, как по стеклу – к центру – и слева, и справа, и сверху, и снизу, по вертикали и горизонтали, по диагонали, и зигзагами, подобно змейкам, сливаясь все вместе – в единой точке. Капля за каплей в вышине клубился, рос и разрастался водный шар. Он тяжелел и бултыхался. А затем, лениво забурлил – оброс гладкими выпуклостями, став похожим на геоид – переливчатую, бугристую сферу.

Овальный сгусток чистейшей воды, размером со школьный глобус, висел в воздухе, не двигаясь с места. Лишь грузно колыхался, похожий на прозрачное желе, и нехотя вращался вокруг своей оси. Струившееся с янтарной поверхности марево, обволакивало геоид волнами, как плёнкой. Словно защищая от внешнего мира.

Со всех концов двора, от полыхающей избы – забыв про холод – сомнамбулической походкой шли солдаты. Устремив взгляд на округлую водяную фигуру. Селяне тоже не сводили с неё изумлённых глаз.

Фон Зефельд осторожно поднял руку – коснуться сферической, литой массы.

– Не трогать – процедил Фарбаутр.

Магические свойства янтарного камня пока неясны, чтобы соваться к субстанциям, которые тот производит. Но, благо, есть, кто просветит, ответит на вопросы – Фарбаутр глянул на мальчишку. И озадачился. Судя по выражению лица, он удивлён не меньше. Явление с водой ему тоже оказалось в новинку.

«Старуха подарила вещь, не раскрыв всех её секретов…?

Маловероятно – усомнился Фарбаутр. – Нелогично. Всё равно как подарить пистолет, лишь научив колоть рукояткой орехи».

Или мальчишка не просто помощник, а ученик? Тогда – резонно, что всех функций артефакта он ещё не знает…

Но, одних умозаключений мало. Нужны подтверждения.

Фарбаутр повернулся к мальчишке – вместе с камнем – ожидая за спиной мощного удара воды об землю. Шар, однако, так и колыхался тяжко на весу, словно в вакууме. И будет, видимо держаться, пока не истлеет остаток колдовской пелены, в которую он заключён.

Витя судорожно вздохнул, когда Фарбаутр вновь упёрся в него мёртвым взглядом. Зажатый в чёрных пальцах алатырь разливал вокруг себя волны-потоки. Фарбаутр чуть шевельнул рукой, демонстрируя Вите камень.

– Откуда это? – прозвучал безжизненный голос.

– Нашёл… – ответил Витя. – В лесу.

Фарбаутр тотчас резко вскинул другую руку – с жезлом, опять направив его на избу бабы Авдотьи.

– Это ворожея ему отдала! – истошно завопила хозяйка дома. – Они мёд вдвоём собирали!

– Замолчи, Авдотья! – одёрнул её староста.

Та и сама, опомнившись, рывком зажала ладонями рот. И в страхе оглянулась на бабу Сейду. Колдунья так и стояла с посохом, в сторонке, не обращая на происходящее внимания.

Фарбаутр опустил и жезл, и камень – всё сходилось!

Мальчишка инстинктивно проследил за янтарём в его руке. Вслед за ним, туда же, вниз, устремили взор и остальные селяне – с ещё большим удивлением, чем даже от зрелища водяной сферы.

И была причина, убедился Фарбаутр – перевёрнутый янтарный слиток начал втягивать свой жар обратно. Вбирать, как курильщик дымную струю. Капиллярные нити внутри сокращались, сжимаясь-разжимаясь – их деловитая, уверенная пульсация походила на работу насосов.

Процесс весь занял минуту, не больше. И камень запечатался, закрыл канал. Оплавленная грань схватилась – затвердела. А через несколько секунд остыла. Разветвлённая сеть тёмных нитей замерла, оцепенела, словно организм уснул.

Фарбаутр выдохнул удовлетворённо – что ж, по крайней мере, как обращаться с артефактом, теперь ясно. Мальчишка от злости чуть не скомкал фотографию отца – это тоже хорошо.

– Обыскать его дом – кивнул Фарбаутр Бородачу на Витю – Досконально.

– У меня ничего больше нет – тихо сказал Витя, глядя на Фарбаутра в упор.

Страх сменялся закипающим гневом. Пальцы дрожали, едва не надорвав папин снимок.

– Да? – осклабился коротышка. – Ужель-таки и нету?

И небрежно мотнул головой вдаль – на окраину деревни. Там, со двора Совиных спешно выходили рябой и невзрачный. У рябого был картофельный мешок. Оба – чуть не вприпрыжку – кинулись бежать к столпотворению у полыхающей избы. Рябой вскричал во всю глотку:

– Господин Фарбаутр! Глядите, что мы нашли у этого! – и ткнул пальцем на Витю.

Подскочив, он в нетерпении перевернул мешок, и вытряс измятые брюки, пожёванную телогрейку. Следом, упал кусок металлической сетки-рабицы, плюхнувшись на горку тряпья.

– Мешочек у заборчика лежал! – залился рябой смехом. – Собранный, готовый!

Фарбаутр молча смотрел на сваленную в кучку одежду.

Вот теперь картина окончательно сложилась. Свой собственный ватник беглец бросил во время погони. А штаны его наверняка, пришли в негодность – залиты кровью, брючина порвана. В метель же, и стужу, раздетым далеко не уйдёшь.

Значит, он пока ещё тут – где-то рядом! Отлёживается – копит силы, запасается вещами: взгляд упал на кусок сетки. Фон Зефельд поднял её, с удивлением поднёс ближе. Фарбаутр даже не стал гадать, для чего она нужна беглецу. Умелые руки найдут сотню применений.

Рябой пнул телогрейку, откинул её носком сапога от брюк.

– Малец-то в лесок уж уходил! К кому-то! – доложил Фарбаутру с довольным видом. – Да мы появились!

– Я каждый день туда хожу – спокойно ответил Витя. – За грибами.

И осознал – отчётливо и ясно – что понимает ход их мыслей. Они думают, брюки и фуфайка – для Георгия. А значит, даже врать не придётся! Ведь это не так!

Злость улетучилась в мгновение. Витя едва сдержал себя, чтоб не расплыться в улыбке. Вот уж действительно: обмануть с помощью правды! Пальцы, сами собой, расправили фотографию, поглаживая её, приводя в порядок.

– И одежду эту приготовил для себя – добавил он твёрдо.

– Что, каждый раз её с собой таскаешь? – съязвил рябой.

– Нет. Только сегодня. Потому, что погода такая – Витя красноречиво кивнул на снег и ветер вокруг. – Может, ещё и дождь пойдёт. А я рыбачить собрался. Взял, чтоб переодеться.

– В лесу? Рыбачить?! – вылупился рябой на него.

– Да. Там ручей есть – пожал Витя плечами. – Без удочки ловить можно.

Полицаи озадаченно переглянулись.

– Из сетки сделаю ловушку-воронку – ткнул подбородком Витя на кусок рабицы у лейтенанта. – Научить, как?

Он протянул руку, и лейтенант машинально передал ему проволоку. Витя тут же начал скручивать её зигзагом.

– Ага, а рыбу складывать в мешок? – не унимался всё рябой.

– Зачем? В корзины – приостановив работу, Витя честно посмотрел ему в глаза. – Хорошо, что вы нашли их. А то, я сам искать хотел, когда поставил бы ловушку.

У рябого вытянулось лицо. Кто-то тихо прыснул со смеху.

Витя подумал – один из полицаев. Но, оказалось, это дядя Трофим не сдержался. Бородач свирепо зыркнул на него из-под бровей.

– А чего ж тогда в лесу их бросил? – ядовито спросил рябой. – Да ещё и с ножом, и с грибами!

«Правда. Только правда…» – пронеслось у Вити в голове.

– Потому, что убегать пришлось – произнёс он. – На меня волки напали.

Рябой недоверчиво насторожился:

– Волки? Это где это?! Мы их который месяц уж по лесу найти не можем, а на тебя…

– У реки – перебил Витя.

Глаза рябого сузились в подозрительные щёлки.

– У реки… Когда?

«Вчера» – хотел сказать Витя, но вспомнил бабу Авдотью. Нет, врать в мелочах – опасно.

– Три дня назад – ответил, как было.

– Мгм… – рябой едва не облизнулся в азарте. – И что три дня назад там было? У речки?

Бородач, скрипнув зубами, решительно двинулся к рябому, в намерении одёрнуть: полицай определённо забылся, кто тут главный. Но, Фарбаутр – лёгким движением жезла – остановил его. Рябой, хоть и коряво, однако, в целом, вёл допрос в нужном направлении.

Да и мальчишка гораздо свободнее будет отвечать ему – облезлому крестьянину, чем чужаку с «Мёртвой головой» в фуражке.

– Я собирал грибы… – заговорил мальчишка. – И услышал выстрелы. Потом, взрывы. И выскочили волки. Целая стая. Наверно, их стрельба спугнула.

– И ты вот так от них и убежал? От целой стаи? Просто, ногами? – ухмыльнулся рябой, ожидая услышать нечто, в духе:

«Ну, видите же, стою живой перед вами…»

Глумливое выражение лица его выдавало.

– Я уплыл от них – сказал Витя. – По реке. Схватился за бревно там. Иначе, утонул бы.

Дерево дядя Трофим потом спихнул обратно – едва снял с ветвей рыболовную сеть. И за прошедшие три дня оно далеко унеслось по течению. Поэтому, Витя ничуть не рисковал, что немцы или полицаи его обнаружат. И узнав в нём то, которое вырвал Георгий, уличат Витин рассказ в нестыковке: будто он сбежал гораздо раньше, чем разгорелся бой на берегу.

– А возле деревни меня староста и дядя Трофим спасли! – продолжил Витя смелее. – Поймали бревно, остановили!

– Так и было! – подхватил Трофим. – Сняли с дерева, глядим, а под ним в воде волчище чёрный!

Витя в душе ликовал – хорошо, что именно дядя Трофим сказал про волка первым! Вите б не поверили, покажи он даже шкуру – мало ли откуда она взялась! И поддержка селян в этом случае могла не сработать. Немцы бы решили, что те подыгрывают мальчишке. А теперь – не придерёшься!

Рябой, Бородач и остальные полицаи смотрели на Витю с совершенно очумелым видом.

– Какой волчище…? – просипел рябой.

– Вожак стаи! – оживился Витя и взахлёб уже затараторил, не давая никому опомниться: – Прыгнул за мной! Прямо в реку! Погнался, поплыл, как собака! И почти догнал! Да запутался в ветках! Не смог продраться! И утонул!

Все слушали, разинув рты – даже лейтенант и солдаты, которых увлёк Витин запал, его живая мимика, горящие глаза. Лишь Фарбаутр сохранял ледяную, монолитную невозмутимость. Но, взглядом прожигал, словно, насквозь.

– Тут все видели этого волка! – воскликнул Витя, и взмахнул руками на деревенских: – Спросите любого!

Селяне загомонили, закивали.

– Я сам сымал с него шкуру! – гордо возвестил Трофим, но, с опаской покосился в сторону безучастной бабы Сейды.

– Что-то я не видел её в доме – коварно, вкрадчиво заметил рябой.

– Я шкуру в лес вчера отнёс! – парировал Витя. – Чтоб выветрить запах. Могу показать.

«Если согласятся, доведу до ближайшей сосны – работала лихорадочная мысль. – И сделаю вид, что шкура пропала. Плохо привязал, сорвал ветер, и утащило зверьё. Те же волки».

Впрочем, рябой и так похоже, поверил. Он сморщил лоб, задумчиво вытянул губы.

– Значит, кроме волков ничего больше не видел?

– А этого мало? – снова вмешалась мама. – Его из воды достали еле живого!

– Я два дня не вставал потом с кровати! – подхватил Витя. – То весь горел, то не мог согреться! Ночью просыпался, и не понимал, где я: дома, или всё ещё в лесу? Спасся, убежал, или меня бревно в реке утопило? А потом, лежал и думал, как я снова в лес пойду? Где стреляют, взрывают, и голодные волки рыщут! Я никогда тот день теперь не забуду!

Раскрасневшийся, раздухарившийся, он прервался утереть со лба пот, глотнуть воздуха, остудив пересохшее горло. И в этот момент, над головой раздался спокойный, ровный голос:

– Жалко было медведя?

Витя подскочил на месте, как ошпаренный. В ушах будто лопнули со звоном перепонки. Резко отняв руку от лица, он уставился на Фарбаутра – дико, потрясённо, поражённо! В полном изумлении – настолько не вязалось с этим человеком то, что он от него услышал! И наткнувшись на немигающий взгляд – спохватился! Оцепенел. Осознав, что прямо вот сейчас себя выдал… Хлеще всяких слов…

В глазах Фарбаутра искрой сверкнуло торжество.

– Где он? – вопрос прозвучал приговором.

Мальчишка покрылся «гусиной кожей»: руки, шея. По лицу пошли винные пятна. Пальцы вцепились в фотографию отца – со снимка на Фарбаутра смотрел худощавый, задумчивый брюнет. Мальчишка будто прикрывался им, как иконой. Вполне возможно, что всё случившееся с ним, правда – волки, дерево, река.

Но, одно не исключает и другого: он был три дня назад на берегу, в папоротниковой гуще. А остальное пусть сам теперь расскажет.

Фарбаутр – не глядя – передал янтарный камень брату. И перещёлкнул ободок на рукоятке жезла. Короткого разряда тут, пожалуй, хватит.

У Вити подогнулись колени.

«Я не выдержу! – взорвался мозг отчаянным криком. – Я проболтаюсь! От боли! Или, начну говорить в бреду, если потеряю сознание!» – Витя читал об этом, давно когда-то.

– Где он? – повторил Фарбаутр, и поднял жезл.

Из толпы рванулась мама.

– Вы что ему хотите сделать?! – завопила она.

Фарбаутр отвлёкся на неё – инстинктивно, всего долю секунды – и мальчишка бросился бежать. Прошмыгнув мимо, он увернулся от рябого. Фон Зефельд подставил ему ногу, но, мальчишка зайцем перескочил через сапог. И как курица, заметался по двору, меж фигурок солдат и полицаев, которые в недоумении крутили головами. А рябой, обернувшись вслед мальчишке, только сейчас увидел водяной шар над землёй. И очумело замер с раскрытым ртом.

– Ловите! Ловите! – дико заорал Бородач, хватая своих подчинённых за плечи, и рывком по одному, швыряя в сторону мальчишки.

Полицаи сшибались, налетая друг на друга с разлёту.

Однако, тут же приходили в чувство, и кидались в погоню.

Витя судорожно озирался вокруг себя на бегу – взгляд выхватывал избы, заборы, сараи. И десятки тёмных людских силуэтов вразброс. Но, каждый из них с топотом мчался за Витей, спотыкаясь, и придерживая винтовку на плече.

«Куда…? Куда теперь?!» – мысль бешено колотилась с такими же неистовым стуком сердца. Фотография трепыхалась в руке – отец спасался вместе с сыном.

В лес не прорваться – там оцепление… Река…? Далеко… Да и вода холодная, без помощи не переплыть…

Оставалось единственное место, куда за ним не сунутся. Полицаи уж точно. Витя со всех сил бросился к горящему дому. Сзади его в прыжке настиг молодой полицай, крепко обхватил за корпус, сдавил грудную клетку. Витя зубами вцепился ему в запястье. Почувствовал, что прокусил кожу – по подбородку хлынула кровь – и дёрнул резко головой, как волчонок. Молодой заверещал и моментально отскочил.

А Витя побежал к пылающей избе ещё быстрее – сквозь раскалённые воздушные волны.

Внутри клокотало пламя. Снаружи обугленные бревенчатые стены переливались адским красным жаром. Вся угольно-чёрная изба сияла, как гигантский самоцвет, окутанный дымом.

«Лишь бы на крыльце не поскользнуться… – молил Витя. – Там, где разлиты грибы…»

Но, опасался он напрасно. Ступени покрывала запёкшаяся корка – огромное, растрескавшееся пятно, похожее на плесень.

Витя взлетел на порог, едва успев сунуть фотографию отца в боковой карман полупальто.

Фарбаутр увидел, как мальчишка, не колеблясь, нырнул в огонь, и сгинул в языках пламени. Полицаи, на полном скаку, растерянно и изумлённо застопорились у крыльца.

– Вытаскивайте его оттуда! – нёсся к ним разъярённый Бородач.

В этот миг, Фарбаутр краем глаза уловил движение сбоку и повернулся – там стояла ведьма. Не сходя с места, старуха жёстко ткнула посохом в землю. И горящая изба всколыхнулась.

Полицаи отскочили.

Над входом – где исчез мальчишка – рухнула объятая огнём балка. А за ней с грохотом осыпался и потолок в сенях, взметая пепел и сажу.

И сумасшедше страшно закричала мать мальчишки.


Следующая  глава - 20 января

Показать полностью
4

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  13  Медведь (часть 1)


Фарбаутр стремительно двинулся по сельской дороге, вдоль убогих заборов. Позади дробился топот множества сапог. Прозвучала зычная команда оберштурмфюрера Шенка:

– Первый взвод, оцепить деревню!

– Осмотреть дома! – не оборачиваясь, велел Фарбаутр, и продублировал приказ по русски, для полицаев.

За спиной возник фон Зефельд. Поспешая следом, он с восторгом ребёнка вертел головой по сторонам. Заглядывал чуть не в каждый двор, где бесновались собаки, гремя цепями возле будок.

– Дома?! – искренне удивляясь, рассмеялся младший брат при виде корявых, просевших изб. – Они, что, правда, живут в этих загонах?!

Не обращая на него внимания, Фарбаутр – на ходу – продолжил инструктаж, по русски и немецки, попеременно:

– Искать следы пребывания раненого! Отдельное место! В глухих углах! Далеко от окон! С засохшей кровью на полу, матрасе, соломе!

– Это скорее всего, на сеновалах! – отозвался командир роты СС.

– Если будет найден он сам, подать сигнал! – ещё громче крикнул Фарбаутр. – Окружить! В бой не вступать!

Витя нервно комкал картофельный мешок, глядя на лавину немцев и полицаев, заполнявшую проход меж заборов. Инстинкт, как и три дня назад, у реки, требовал бежать, сломя голову. Разум же, удерживал на месте.

Во-первых, побег не удастся – вдоль окраины уже вытягивалась цепь пехотинцев, отсекая деревню от леса.

А во-вторых, все караваевцы у немцев ведь в списках. Пропажу Вити сразу вскроют. И накажут маму, да и остальных.

Вооружённая орда неумолимо пёрла по дороге. Глядя на её приближение, Витя чувствовал, как костенеют мышцы. Впереди шёл Фарбаутр – прямой, напористый и жёсткий, в неизменных чёрных перчатках. Его сопровождал ещё один офицер, в распахнутом чёрном плаще, с фуражкой на самые глаза. Тень от козырька скрывала верхнюю часть лица, будто там зияла тёмная бездна.

Вите казалось, Фарбаутр целенаправленно идёт прямо к нему! Взгляд машинально выхватил чёрный жезл на его кобуре.

В тот же миг, людской поток позади Фарбаутра стал словно растекаться ручейками. Солдаты и полицаи, по два-три человека, отделялись влево-вправо, и кидались во дворы – к избам, сходу вышибали двери и вламывались внутрь.

«Повальный обыск в деревнях! Георгий говорил, что это будет…» – вспомнил Витя и осторожно перевёл дух. Может, всё не так и страшно. Нужно лишь перетерпеть очередной погром, да выслушать привычные угрозы.

Фарбаутр и редеющая толпа за ним уже достигли середины деревни. Из дома старосты, встревоженные, хлынули селяне, будто разворошенный рой. Витя увидел маму среди прочих.

Фарбаутр прошёл мимо, не повернув и головы. Старики же – баба Лукерья, дед Степан, и многие другие – кто охнул, кто всплеснул руками, и побежали со двора. Каждый к своей избе, откуда доносился треск и грохот ураганного обыска.

Наперерез им бросилась четвёрка полицаев.

– Куда? Куда попёрлись, ну?! – вскинув винтовки, они загородили проход, и отпихнули стариков обратно. – Приказ, стоять всем тут!

– У меня сын один в доме остался! – воскликнула мама в отчаянии, пытаясь прорваться сквозь кордон.

– Смотри, чтоб ты без сына не осталась – прошипел ей чернявый, усатый, похожий на цыгана, полицай.

И мама, побледнев, невольно отступила. Рывком мотнула головой, отыскивая взглядом свою избу, глазами впилась в худую, щуплую фигурку Вити у забора.

Витя отпустил мешок, в волнении поднявшись на цыпочки. Всего один миг, и маму заслонили спины полицаев. Селян тычками и толчками погнали в дальний угол двора, где бешено лаял, и рвался в бой старый, вислоухий пёс Буян.

Цыган-полицай, и ещё один – коротышка – сразу ринулись в дом старосты. Двое других остались сдерживать деревенских.

Фарбаутр с вооружённой свитой был уже совсем рядом – на расстоянии пары изб от Вити.

– Игнатов! – крикнул он в пространство, и сбоку тут же возник Бородач, угодливо согнувшись. – К ведьме!

Бородач поспешно кивнул, и скомандовал через плечо:

– Все за мной давайте!

Из сплошной солдатской массы позади Фарбаутра, один за другим, начали выскользать фигурки последних оставшихся полицаев, будто пиявки. Витя насчитал их восемь человек. Обогнав немецкий отряд, они несмелой трусцой устремились за Бородачом к дому бабы Сейды.

Пара из них – один рябой, другой, напротив, какой-то невзрачный – с опаской озираясь на ведьмину избу, поспешно пробежали мимо, и нырнули в калитку к Совиным.

– Эй, малец, есть ещё внутри кто? – мотнул рябой Вите головой в сторону его дома.

– Никого больше – ответил Витя, и оба полицая, чуть не отпихивая друг друга, вскочили на крыльцо.

Под их ногами треснули доски. Рябой чертыхнулся, чуть не провалившись, распахнул дверь, и глянув на Бородача вдалеке, юркнул внутрь. А за ним и невзрачный.

Остальные шестеро вошли во двор к бабе Сейде. И сразу убавили шаг – чем ближе к порогу, тем тише, пока и вовсе не замерли россыпью кто где, будто игральные шашки на клетках.

Бородач, подойдя к ступеням, обернулся:

– Чего встали? Идёмте!

Никто не стронулся с места, полицаи отводили глаза.

– Захар со Шнурком уже вот так заходили… – пробормотал кто-то. – Так Шнурка медведь поломал, а Захар теперь дурнем всю жизнь после контузии будет.

Бородач в недоумении уставился на них. Затем насупился, и грозно рявкнул:

– Макар! Пётр! Фёдор! Вы что, малые дети?!

Но, полицаи даже не вздрогнули от его рыка. В полном оцепенении они смотрели на окно. Там – за грязным стеклом – в глубине дома темнел плотный, приземистый, безликий силуэт ведьмы, вселяя ужас своей чернотой и неподвижностью.

Двое-трое полицаев откровенно затряслись в ознобе. И вряд ли от того, что на улице ещё сильней похолодало.

Опущенные руки Бородача медленно сжались в кулаки. С перекошенным лицом он зло двинулся на подчинённых. Самые ближние отскочили назад. Бородач же, вдруг, остановился – к забору подходил Фарбаутр и пятнадцать-двадцать солдат с ним.

Витя невольно попятился. Но, Фарбаутр лишь мимоходом скользнул по нему пустым взглядом – столь же безразличным, что и взгляд «Мёртвой головы» в его фуражке.

Второй офицер, в чёрном плаще, и тоже с черепом над козырьком, напротив – посмотрел на Витю с весёлым любопытством. Как на забавную зверушку. И уже через секунду забыл о нём, переключившись на дом бабы Сейды – мрачный и зловещий.

Фарбаутр встал посреди двора, сцепив руки за спиной, в упор глядя на тёмную фигуру ведьмы за окном.

– Сюда её – велел он по-русски.

Кто-то из полицаев сдавленно охнул. Кто-то вздрогнул. Все разом съёжились – будто захотели провалиться, или исчезнуть. И не имея на это возможности, в конце концов, обречённо поникли. Жалобно – а иные и плаксиво – озираясь то на Фарбаутра, то на Бородача. Не ожидая для себя совсем уж ничего хорошего.

Фарбаутр хрустнул пальцами в чёрных перчатках, по его скулам прокатились желваки. Солдаты позади, откровенно посмеивались над полицаями. Фон Зефельд тоже ухмыльнулся.

Бородач со вздохом качнул головой, и взбежал по ступеням. Толкнув дверь, шагнул в проём, скрывшись в сенях.

«Значит, Фарбаутр тоже решил, что Георгий обратится к колдунье… – подумал Витя. – Так может, потому он к ней и не пошёл!»

Бородач мелькнул в одном-другом окне быстрой тенью. Деловито пролетел мимо ведьмы позади, очевидно, заглянув в соседнюю комнату, да и вообще, во все углы. Чёрный силуэт бабы Сейды при этом, даже не шелохнулся. Спустя мгновение, рядом с ведьмой возник Бородач, и схватив за плечо, потащил её за собой. Оба исчезли из виду.

А через минуту скрипнула входная дверь, и Бородач вывел бабу Сейду на крыльцо, цепко придерживая под локоть. Другой рукой колдунья опиралась на посох. Хмурая, насупленная, она тяжёлым взглядом накрыла сразу всех, кто стоял во дворе. И словно притянула к себе их взоры. Даже Витя не смог отвести глаза.

Солдаты и полицаи неотрывно смотрели на ведьму, пока Бородач помогал ей сойти по ступеням. И потому, абсолютно никто – ни один – не увидел, как из печной трубы вырвалась упругой пулей маленькая летучая мышь. Вспорхнув ввысь, она затрепыхалась перепончатыми крылами, и прилепилась к стволу ближайшей сосны, вниз головой. И застыла крошечным бугорком, точно древесный нарост.

Бородач подвёл бабу Сейду к Фарбаутру.

– В доме вроде, только она одна была, господин Фарбаутр! – доложил преувеличенно бодро.

– Проверить! – распорядился Фарбаутр на двух языках. – Чердак и подвал. Все пристройки.

Полицаи скопом кинулись к сараю в конце двора. Солдаты загоготали им вслед. Один кивнул другому:

– Пойдём, Вилли! – и направился к дому. – Может, сапоги-скороходы найдём там!

И спохватился – явно испугавшись своей вольности – оглянулся на Фарбаутра с опаской. Тот, не мигая, смотрел на ведьму, будто в мыслях находясь не здесь.

– Лучше, волшебный кошелёк! – подхватил Вилли. – Чтоб всегда был полный.

– Я тебе его сразу отдам! – рассмеялся первый солдат, расценив молчание Фарбаутра, как одобрение. – В нём же будут только русские деньги!

Грянул дружный хохот. Вилли, и ещё четверо бойцов, перекинув автоматы за спину, затопали по крыльцу. Фон Зефельд тоже весело ринулся за ними. Фарбаутр по-прежнему стоял как камень, но глаза его сверкнули напряжённой искрой.

– Назад – процедил он фон Зефельду достаточно тихо, чтоб не услышали солдаты, и в полной мере жёстко, твёрдо, чтобы удержать.

Дом, почти наверняка – под защитой разных колдовских ловушек, запечатанных проклятий. Которые могут вскрыться от неосторожного прикосновения. А то и взгляда. И потому, не стоило соваться туда первым. Ни самому, ни брату.

Эти мысли, должно быть, ясно отразились у Фарбаутра на лице. Потому, что обернувшийся фон Зефельд, едва открыв рот, тут же и умолк, в кои-то веки, поняв всё без слов.

Фарбаутр перевёл взор на колдунью.

– Где он? – прозвучал его металлический голос.

Ведьма посмотрела исподлобья, и ответила вибрирующе низким тоном:

– Кто?

– Курьер – Фарбаутр вынул руки из-за спины.

И Витя увидел, как пальцы в чёрной перчатке плавно извлекли из рукава тонкую деревянную палочку! Он резко подался вперёд. Неужели, всё – конец?! Фарбаутр нашёл берлогу?! Но, где тогда Георгий? Снова успел скрыться?

«Нет… – разглядел он палочку получше. – Обознался. Это вообще какой-то обломок указки».

Фарбаутр наблюдал за выражением лица ведьмы. Старуха никак не среагировала на деревяшку – лишь зацепила краем глаза, будто пролетевшую муху. Определённо, предмет этот ей ничего не напомнил. И никаких ассоциаций не породил.

Либо, ведьма хорошо притворялась…

– Ко мне курьеры не ходят – произнесла она угрюмо. – Я почты ни от кого не получаю.

«Ещё один крепкий орешек» – констатировал Фарбаутр. Или колдунов подпитывает их врождённая магическая сила?

В облике ведьмы сквозила отречённость, равнодушие. И явственно, почти физически, ощущалась броня – пожалуй, прочнее даже, чем у смешливого курьера. И проломить её не удастся ни кулаком, ни электрическим разрядом.

Предстояла долгая, и кропотливая работа через анакрис, в допросной камере, в подвале. Здесь, на месте – ответов у старухи не вырвать. Чего не скажешь про других…

– Построить вместе с остальными – скомандовал Фарбаутр Бородачу, тут же повторил для Шенка по-немецки.

И круто развернувшись, пошёл со двора.

Фон Зефельд заторопился следом, оглядываясь то на избу колдуньи, то на брата. Очевидно, желая спросить: а как же обыск? Фарбаутр небрежно дёрнул щекой. Если что найдут – покажут.

Бородач снова схватил бабу Сейду за локоть, гаркнул в сторону сарая, где нарочито громко рылись шестеро полицаев:

– Ну?! Слыхали? – и обернулся к Вите. – А ты, рыжий, глухой, что ли? Общий сбор у вашего склада!

Витя по привычке чуть было не снял шапку – показать чёрную шевелюру. Опомнившись – наоборот, натянул её потуже, и выскочил через калитку на дорогу. И сразу же шарахнулся к соседнему забору, чтобы не сбила с ног орава проходивших мимо солдат. Они беззаботно лопотали меж собой, окликали товарищей по окрестным избам, должно быть, передавая приказ Фарбаутра.

Разрозненные группы полицаев и немцев во всех концах деревни выводили на улицу тех немногих селян, которые ещё были дома. И гнали к избе старосты – в общую кучу, куда через мгновение влился и Витя, завертев головой, отыскивая маму. А увидев, рванул навстречу, как и мама к нему.

Они пробились сквозь толпу друг к другу – под многоголосый гомон и собачий лай. Мама порывисто схватила Витю, прижала к себе. И он ощутил её паническую дрожь. Гораздо более сильную, чем тогда, первый раз, когда полицаи рылись у них на кухне.

Маму пронзал ужас при одном лишь взгляде на Фарбаутра, возле дома старосты – у порога. От его совершенно мёртвых глаз, и неподвижного, застывшего лица. Выражения посмертной маски, с каковым он принимал сообщения солдат – очевидно о том, что беглец нигде не обнаружен. Шум, гам, грохот, и лай десятков псов по деревне создавали сумасшедшую какофонию. Солдаты, докладывая о результатах, невольно повышали голос, почти кричали. Офицер в чёрном плаще морщился, кривился. Фарбаутр же, по-прежнему, был невозмутим.

Меж тем, на сбившихся гуртом селян ринулись полицаи.

– Разобраться! Строиться в шеренгу! – со всех сторон заорали злые голоса.

Стариков хватали за ворот, за плечи, толкали, волокли, подгоняли ударами прикладов. Пространство с новой силой заполонил дикий топот, приглушённые стоны, хрипы, тяжёлая одышка, бешеный – совершенно зверский лай пса Буяна, и почему-то – аромат свежей, ржаной выпечки.

Спешно встав в неровный ряд, лицом к избе, к Фарбаутру и солдатам, Витя понял, откуда запах: полицаи забрали хлеб, который утром напекла тётя Пелагея. Почти у каждого в руке был увесистый ломоть – сегодняшняя норма на семью – на завтрак, обед и ужин.

Выравнивая строй селян, полицаи покрикивали с набитыми ртами, смачно жевали тёплую мякоть, и аппетитно откусывали ещё. Витя сглотнул, в желудке заурчало.

– Все на месте? – гаркнул один из полицаев, едва слышный из-за собачьего лая, и с досадой оглянулся на Буяна.

Казалось, пёс – ещё немного – и рванёт вперёд вместе с будкой. Он неистово вздымался на дыбы, из клыкастой пасти клочьями летела пена. Налитые же кровью глаза испепеляли чужаков – полицаев и немцев – сумасшедшей яростью. Особенно страшной от бессилия, невозможности вцепиться во вражескую глотку.

– Заткните собаку! – не выдержал полицай.

Пёс взбеленился сильнее. Беспрерывный, хриплый лай стал похожим на рёв.

Офицер в чёрном плаще, рядом с Фарбаутром, что-то сказал и пружинисто направился к Буяну. Отстегнув на ходу кобуру, он вынул пистолет. Азартно, хищно усмехнулся.

– Господи… – прошептала тётя Пелагея.

Из шеренги, наперерез офицеру, кинулся Трофим.

– Он сейчас умолкнет! Умолкнет! – заблажил старик, прикрыв собой свирепого Буяна. – Он кобелёк-то умный!

Не дожидаясь реакции офицера – а скорее и стремясь её упредить – Трофим схватил пса за цепь и за ошейник. И с трудом поволок – упирающегося – к будке.

Офицер остановился, с интересом наблюдая за борьбой.

– Ну, ну… Буяша, Буяша… – приговаривал Трофим, и пихал рычащую собаку в конуру, ежесекундно озираясь на офицера. – Пелагея! Подай колоду!

Жена старосты вырвалась из строя, побежала по двору к поленнице. И покатила оттуда корявый пень для рубки дров.

Офицер жизнерадостно рассмеялся, мотнув головой. А Трофим перехватил пенёк, и принялся затыкать им проём будки.

Пёс внутри лаял, колотился и бился с исполинской мощью.

– Он не со зла ить! – заискивающе улыбался Трофим. – Он это по службе, господин офицер!

– Господин унтерштурмфюрер – веско поправил подошедший Бородач, ведя бабу Сейду. – Лейтенант, по нашему.

– По вашему – глухо произнёс староста.

Бородач прожёг его угрожающим взглядом.

Но, староста красноречиво смотрел на полицаев, которые щедро делились хлебом с немецкими солдатами. С шутками и смехом отдавая им свои ломти почти целиком. Немцы, взамен, дружески трепали полицаев по загривку.

Бородач выдохнул сквозь зубы, и подтолкнув бабу Сейду к шеренге, отошёл.

Двор же, вдруг, огласился улюлюканьем, воплями и свистом.

На пороге дома старосты появился полицай-цыган, прижимая к груди две большие стеклянные банки с мёдом.

– Видали?! – торжествующе взревел он.

Витя машинально глянул в сторону бабы Сейды. Но – колдунья стояла далеко, почти в конце ряда.

Позади цыгана возник коротышка – тоже с парой банок, туго набитых медовыми сотами.

Обоих – едва они сошли с крыльца – сразу обступили полицаи и солдаты, весело щёлкая пальцами по стеклу.

– Откуда взяли, интересно? – криво ухмыльнулся кто-то. – Вроде, пасеки нигде не видно.

– Да в лесу нашли, наверно, дикий – равнодушно пожал плечами коротышка.

– В ваших списках мёда нет – донесся внезапно, тихий, но твёрдый, жёсткий голос старосты.

Все обернулись. Староста, выйдя из строя, смотрел на вооружённую толпу – сурово, строго, непримиримо.

– Зато, в погребе у тебя есть! – загоготал по-конски, цыган-полицай.

И остальные подхватили, всяк заржав на разный лад.

– Заберите, там ещё пять банок осталось! – мотнул цыган-полицай головой в сторону дома.

В избу с готовностью устремилось несколько человек, как полицаев, так и солдат. Лейтенант сунул пистолет в кобуру, вопросительно оглянулся на Фарбаутра. И не увидя никакой реакции, тоже шустро взбежал по ступеням. Правда, сразу остановился, наткнувшись на четыре большие бочки в сенях – им не хватило места в подвале. Лейтенант попинал сапогом по ближней. Склонившись, понюхал, и резко отпрянул. В бочках хранились солёные грибы.

Мимо протиснулись трое полицаев, вынося оставшийся мёд.

Тётя Пелагея робко потянула мужа-старосту за рукав, к себе, обратно в шеренгу. И Витя словно бы услышал её мысли:

«Пусть подавятся…» – и сам обмяк, смирившись с потерей.

За полицаями из дома вышли и весёлые солдаты – каждый с ворохом мельхиоровых ложек и вилок, видно, думая, что они из серебра.

Бородач скользнул глазами по неровному людскому ряду, сверился с измятым списком, и кивнул:

– Вся деревня в сборе, господин Фарбаутр!

Двор – как глыбой – придавила тишина. Лишь пёс Буян поскуливал в запертой будке, царапался и скрёбся.

Фарбаутр неспешно вышел на середину – рука в перчатке по-прежнему сжимала тонкий обломок указки. К мёртвой тишине добавился могильный, жуткий холод. Воздух ощутимо промерзал. Селяне, немцы, полицаи – все вокруг дышали паром. Солдаты, ёжась, поднимали воротники. Полицаи тёрли ладони.

Фарбаутр же будто сделан был из стали. Он не дрожал, и даже морозных струек Витя не увидел.

Коротко глянув куда-то вбок, Фарбаутр махнул указкой.

Витя машинально повернул голову в том направлении. Впрочем, как и старики в шеренге. К Фарбаутру спешил молодой полицай, уже знакомый Вите: один из тех, что забирал продукты вместе со Шнурком и Репкой.

А в следующий миг Витю продрало до костей. Молодой нёс две его корзины, брошенные в лесу! С ехидным смешком он поставил их перед строем. И вынув из одной грубый Витин нож, с размаху врубил клинок в землю. Витя вздрогнул вместе с ударом.

Фарбаутр встал рядом с корзинами, и направил на них указку:

– Чьё это?

У Вити перемкнуло в горле. Он испугался – вдруг, мама неосознанно сейчас схватит его за руку, или вцепится в плечо! Фарбаутр это увидит, и поймёт!

Мама – слава Богу – не шелохнулась, подумав, видимо, о том же.

В голове сверкнуло вспышкой – Фарбаутр не заезжал в другие деревни! Его цель – Караваево, и только! Вероятно, спустя время, он ещё раз обыскал речной берег, надеясь найти оружие Георгия.

«А нашёл мой тесак и плетёнки… – мрачно догадался Витя.

– Потом увидел и зарубки на деревьях! Которые привели его сюда!»

Витя постарался успокоить дыхание. Фарбаутр не знает, кого искать конкретно. Значит, главное – не выдать себя! Ни словом, ни движением.

«Я там не был… – мысленно произнёс Витя, как заклинание. – А если так, то я Фарбаутра впервые вижу. Не знаю имени его и звания. И должен поступать, как все: как мама и другие…»

Фарбаутр медленно вёл взглядом по шеренге лиц, бледных, напряжённых. Все уставились на нож и корзины. Все, кроме ведьмы. Старуха, опираясь на посох, смотрела оловянными глазами вдаль перед собой.

Фарбаутр допускал и вполне был готов к тому, что она признает лесную находку своей. Но, колдунья благоразумно молчала, то ли бросив помощника на произвол судьбы, то ли желая сделать вид – как и остальные – что эти корзины не из их деревни.

На порог выглянул фон Зефельд. Усмехнувшись, кивнул на людскую шеренгу, звонко выкрикнул:

– Не сознаются? С ними по-другому надо! – он обернулся и окинул взглядом бочки с грибами. – Это их припасы?

Витя стоял в строю почти напротив входа в дом, и видел происходящее, как на ладони. Лейтенант вскинул ногу, упёрся стопой в ближнюю бочку. И напрягшись, надавил.

«Хоть бы не смог… опозорился…» – мелькнула надежда.

Лейтенант усилил нажим, стиснул зубы. Послышался его натужный стон. Бочка шевельнулась – и со скрежетом стала накреняться, всё больше отрываясь от пола. Лейтенант сделал мощный толчок с резким выдохом, и опрокинул бочку. Огромная её грубая туша рухнула на пол. Раздался грохот, треск, отлетела деревянная крышка. И по ступеням густым водопадом, лавиной расползлась склизкая, клейстерная масса, мешанина грибных шляпок и ножек.

Лейтенант отскочил в сторону, брезгливо зажав нос.

– Господи! И они едят это?! – просипел фон Зефельд, протяжно и шумно перевёл дыхание, а затем с интересом посмотрел на селян. – Ну? Теперь говорить будем? Или дальше продолжить? Следующую бочку? Переведи им, Густав!

Фарбаутр в бешенстве сомкнул губы, прогнав по скулам желваки, но – сдержал себя, не обернулся. Фон Зефельд, откровенно веселился, указывая в сторону прихожей:

– Тут ещё есть! И в подвале! Шенк, давайте на спор: через сколько бочек они заговорят?

Командир роты СС ухмыльнулся:

– Проиграете. Ни через сколько. Им это не помешает – кивнул оберштурмфюрер на грибную кашу, вязко стекавшую по ступеням. – Они языком слижут. Сожрут, вместе с грязью.

Солдаты все загоготали. Полицаи – хоть не понимая ни языка, и ни причины – тоже засмеялись угодливо, в такт.

Фон Зефельд, ступая на носки, с улыбкой обошёл грибное болото и приблизился к брату.

– Значит, надо их расстреливать по одному, каждые пять минут! – пожал он плечами.

Фарбаутр привычно пропустил его реплику мимо ушей. У кретина и идеи будут аналогичны. Начни сейчас казнить – и деревенские свалят всё на первого же убитого.

Не глядя он вытянул в сторону кулак с указкой. Бородач поспешно забрал у него тонкий штырь. А Фарбаутр отстегнул от кобуры чёрный жезл. И ткнул им снова на корзины:

– Чьё это?

Селяне молчали. Фарбаутр провернул ободок на рукоятке жезла – раздался тихий, металлический щелчок – и взметнул вполоборота руку, целя жезлом в избу старосты. Полицаи и солдаты тут же оборвали смех.

Витя сжался: сейчас будет молния! И нужно удивиться, испугаться, как остальные селяне!

Фарбаутр вдавил кнопку – и Витя чуть не подпрыгнул, испугавшись всерьёз! Из жезла вылетел нестерпимо яркий синий шар пульсирующих молний. С шипением и треском мерцающее ядро света промчалось кометой к дому, нырнув в дверной проём. Тёмные сени блеснули голубым сиянием – из мрака на миг возникли три бочки возле стены, а шаровая молния скользнула дальше в темноту.

И через мгновение, внутри, в избе, взорвалось бушующее пламя. Со звоном – мириадами осколков – вышиблись стёкла во всех окнах. А следом вырвался тугой огонь, словно из пасти дракона.

Старики, сломав шеренгу, отскочили, сбившись в толпу.

Немцы, полицаи, и фон Зефельд, тоже шарахнулись кто куда подальше. Лишь баба Сейда осталась на месте, как истукан с посохом. И Фарбаутр возле корзин.

В оконных проёмах стеной клокотал ревущий пламень.

Сквозь крышу повалил чёрный дым. По деревне громче залаяли собаки. Старики стояли, объятые немым ужасом. Витя легонько затряс головой – ему привиделись гибкие огненные демоны. Большие и малые, они плясали, извивались, предвкушая ещё более щедрый пир, когда подберутся к зимним заготовкам…

А затем, взметнулся истошный, пронзительный крик, полный отчаяния и боли. К горящему дому бросилась тётя Пелагея.

– Ой, господи-божечки, что ж вы творите?! – её голос рвал барабанные перепонки, кромсал душу. – Вы ж двенадцать десятков лет одним махом! Вы ж нас самих, что тут жили, и наших деток, что тут народились, вы всё наше родное убили!

Запнувшись, споткнувшись, тётя Пелагея упала. Староста поспешил к жене, склонился и крепко обнял:

– Пелагеюшка, не надо. Будет. Они не понимают.

Тётя Пелагея, вдруг, вскинула голову. И с ненавистью глядя на Фарбаутра, солдат, и полицаев поодаль, надрывно простонала:

– Чтоб вам самим гореть! И сгинуть! Чтоб прокляты все были! Чтоб в муках околели! И на том свете чтобы покоя не знали! И никогда прощения бы не получили!

Лейтенант в чёрном плаще, должно быть, увидел перед собой обычную полубезумную старуху. И залился восторженным смехом.

Солдаты вообще не обратили на неё внимания. Их больше занимал пожар, как возможность согреться. Ибо, холодный воздух сгущался, стыл, буквально, на глазах.

А вот лица полицаев побелели. Один растерянно заморгал. Другой начал озираться на товарищей несмело. Трое-четверо украдкой перекрестились. Цыган-полицай расстегнув ворот, зашарил слепо по груди, и выудив какой-то амулет из-под рубахи, вцепился в него трясущейся рукой.

Тётя Пелагея же уткнулась лицом в землю, согнувшись в поклоне перед пылающей, охваченной дымом, избой.

– Дом-батюшка, прощай, наш милый! – горестно вознёсся над двором её голос. – Благодарим тебя за то, что укрывал, спасал, оберегал! Жизнь дал – нам, и нашим деткам! Хранил нас всех под своей крышей! А мы тебя не сберегли! Прости нас! За то, что страшно умираешь! Уж я себя за это вечно корить буду…

И зарыдала, разом обессилев, содрогаясь от спазмов. В будке – утробно, длинно, протяжно – взвыл пёс Буян. Кто-то из солдат передразнил его под общий хохот.

Старики всхлипывали. Витя сглотнул ком. И ощутил, как по лицу стекает струйка. Он неосознанно утёр ладонью щёку – неужели, тоже заплакал? Нет, глаза были сухими. Но, по коже скользнула ещё одна капля. Влажную крапинку Витя ощутил и на носу. Затем – на лбу. И подняв голову, увидел парящие в небе снежинки. Слабый, едва наметившийся ветер сносил их в сторону от пожарища. Белые хрусталики словно бы и сами устремлялись прочь от огня – к людям, оседая на платках, на шапках, убеляя плечи, цепляясь за рукава. Будто не хотели и наземь – боясь быть втоптанными в грязь.

К парящим снежинкам незаметно примешались и пепельные хлопья, сливаясь с ними в медленном танце. Иные ещё тлели, раздувались красными искрами на лету. Снеговые крупинки, как живые, держались от раскалённых точек подальше.

Гул огня же, вдруг, заглушился электрическим треском. Витя быстро обернулся.

Фарбаутр по-прежнему стоял возле корзин, указывая на них чёрным жезлом.

– Чьё это? – повторил он безо всяких эмоций.

Остриё жезла сверкало вспышками миниатюрных, ломких синих молний. Злых, горячих, которым не терпелось на волю.

– Моё! – яростно взвилась, вдруг, лежавшая на земле тётя Пелагея. – Моё! Теперь ты довольный?!

Фарбаутр не повёл и бровью. Глядя пустыми глазами на стариков, он перевёл жезл в сторону следующей избы. Баба Авдотья, её хозяйка, поперхнулась, покачнулась.

– Не губите… – выдохнула в страхе. – Скоро зима же…

– Чьё это? – снова произнёс Фарбаутр, большой палец медленно вдавливал кнопку в чёрный корпус жезла.

– Это мои корзины! – рванул вперёд Витя. – И мой нож!


(продолжение  главы - 18 января)

Показать полностью
8

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  12  Мужчина (часть 2)


С трудом расцепив зубы, Витя глухо произнёс:

– Прости, мама… Мне стыдно…

На удивление, получилось не вымученно, и не притворно.

Слова шли, как и должно при истинном, честном раскаянии от души – просто и весомо:

– Я думал тогда только о себе… Но, и ты тоже должна извиниться.

Мама ошарашенно уставилась на него.

– Это за что?! – грянула она в изумлённом возмущении.

– Не передо мной. Перед дядь Трофимом, и старостой, на которых ты накричала – принялся монотонно перечислять Витя. – На тёть Пелагею, наверно, тоже. И на бабу Матрёну, бабу Авдотью, и остальных.

Мамины глаза ширились и округлялись.

– За то, что заперли позавчера в сарае – добавил Витя. – А ведь они тебя спасали. И спасли. Для меня.

И мама сникла, опустив плечи, как крылья, конечно, всё прекрасно понимая. Наверняка жалея, мучаясь, и укоряя себя, но, не решаясь сделать шаг навстречу. Терзаясь тем же опасением показать свою слабость, что и Витя минуту назад.

– Я завтра поговорю… – пробормотала она, пряча взгляд.

– Извинюсь перед ними…

– Мама, лучше сегодня – веско сказал Витя. – Сейчас, когда все на складе, получают на ужин. Иначе, всю ночь будешь готовиться, и волноваться, и не заснёшь так.

Мама протяжно вздохнула, всё ещё не глядя на сына.

– Замазка засохнет… – произнесла в пустоту.

Витя прошёл к столу, взял стоявший рядом с тазом кувшин, и вылил из него всю воду на глину.

– А я пока схожу в лес. Дров нам на ночь приготовлю – посмотрел он в окно, дождь кончался. – Вернусь, и всё законопатим.

Мама вздохнула ещё длиннее, смиряясь.

– Только, в этот раз не долго – отпустила всё же наставление, но Витя решил не заостряться.

– Я только пару охапок, и назад! – пообещал он, дело оборачивалось куда как отлично.

Мама кивнула, снимая перчатки, вся погружённая в свои мысли. И взяв матерчатую торбу, с которой Совины ходили за продуктами, двинулась к двери. Но, остановилась.

– Витя… – начала она с неловкостью, тут же замявшись.

– Унеси из дома шкуру. Я понимаю, это хорошее одеяло, и зимой пригодится. Вот только этот запах… Выветри её хотя бы. И не во дворе, а в лесу. Подальше. Чтоб в деревню не пришли другие.

Мама робко покосилась в угол – на распятого чёрного волка под белой простынёй. Витя мимолётом тоже глянул на него и ухмыльнулся:

– Придут, прогоним.

Мама укоризненно поджала губы. Витя шагнул к ней.

– Я глубоко шкуру спрячу. Ну… глубоко в лесу – поспешил добавить, видя удивление мамы. – Ты, главное, успокойся.

И – погладив её по плечу – поцеловал в щёку. Мама вымученно улыбнулась, потопталась, мусоля торбу, крепясь и решаясь, и наконец, пошла. На пороге обернулась:

– Поешь – кивнула в сторону печного устья, где на фоне красных углей стоял чугунок. – Свежее. Только сварилось.

И шагнула в темноту сеней.

Едва за ней закрылась дверь, Витя чуть не рухнул – его колени резко подогнулись, по телу пробежала дрожь. В глазах всё поплыло, поехало, словно он долго кружился на месте, и вот сейчас остановился. На организм действительно, со всей яростью обрушился голод, распалённый недоеденным завтраком и долгими переходами по лесу.

Витя ринулся к серванту, досадуя, что теряет время. Но, потерять силы на полпути, будет не лучше.

На полке за стеклом стояла стопка тарелок. Витя вынул глубокую, и повернулся к печи. В чугунке аппетитно парил свекольник. Поварёшка с деревянной ручкой лежала рядом. Витя налил в тарелку два черпачка с гущей, сел за стол. Пальцы едва удерживали ложку – тряслись от нетерпения.

Глаза сами собой порыскали по кухне, увидели на подоконнике блюдце, накрытое ситцевой тряпицей. Под ней лежали два угольно-чёрных куска ржаного хлеба, а так же очищенное яйцо. Ну, и луковица, конечно. Рядом – кружка недопитого утром молока.

Витя сходу, как ястреб, первым делом цапнул лук, сунул в карман. Но, через миг, вытащил обратно. Для конспирации его лучше оставить, чтоб мама увидела привычную картину. А Георгию набрать из коробки – в нижней тумбе посудного шкафа.

Рука, меж тем, уже гребла ложкой свекольник. Горячий бордовый бульон живительной силой тёк в желудок. Витя жадно глотал суп, заедая хлебом. Отпил молока. Откусил пол-яйца.

С кружкой в руке, помчался в мамину комнату. Аптечка стояла у изголовья её кровати – из-за успокоительного, чтоб можно было сразу дотянуться. Хватило пары минут набрать всё необходимое, и рассовать по карманам.

Пласты марли лежали здесь же, в выдвижном ящике комода.

Витя взял один – мягкий, толстый – скрутив его рулоном.

Свечи хранились в кладовке, целый штабель. Отец их заготовил пару сотен.

– В деревнях со светом часто перебои – говорил он.

И точно – будто чувствовал. Караваево, как и соседние сёла, лишилось электричества почти тотчас с приходом немцев.

Говорили, линию обесточили партизаны. Немцы от этого, правда, мало пострадали, установив генераторы там у себя в цитадели. А вот селения погрузились во тьму. Только свечи и спасали – керосин был роскошью наравне с мукой и мясом. Витя извлек пять штук, прикинув, что Георгию должно хватить на месяц. А дольше он вряд ли станет тут пережидать…

Одним махом допив молоко, проглотил вторую половину яйца. Выхватил ложкой из тарелки куски свёклы и моркови, покидал на газету, завернул в кулёк, пихнул в боковой карман полупальто. Следом туда же свёрточек с солью. И посмотрелся в зеркало, оставшись довольным: весь упакован, чем нужно, а руки свободны!

Теперь, проблема со шкурой. Витя прошёл к углу, окинул взглядом растянутую белую фигуру. Простыня, конечно, никуда уже не годится – дома ей делать нечего. Да и во дворе не бросишь – могут, действительно, волки сбежаться на запах.

Но, тащить шкуру как есть – в простыне – значит, быть видным за много сот метров.

Решение созрело миг спустя. Витя кинулся опять к печи, лязгнул заслонкой, подхватил с пола железный совок. И принялся вычерпывать золу, ссыпая её в ведро, стоявшее рядом. Когда набралось до краёв, огляделся ещё раз по дому – вроде, ничего не забыл тут. И вытащив из угла свой трофей, схватив ведро в другую руку, заторопился наружу – всё через тот же сарай.

На улице, не разворачивая шкуру, поставил крестовину у столба под навесом. И щедро осыпал простыню пеплом со всех сторон. Белая материя стала чёрно-серой, свинцовой, в цвет нынешнего неба.

– То, что надо… – переводя дыхание, кивнул Витя.

И юркнул обратно в сарай, почти сразу вернувшись с топором и штыковой лопатой. Мелькнула мысль, привязать её для удобства к крестовине, но – время… Время уходило. Поэтому, он разом сгрёб лопату, шкуру и топор, прижал к груди. Глянул в сторону избы бабы Сейды – во дворе, и в окнах было пусто. И с неудобной своей ношей наперевес, потрусил к лесу, ускоряя бег, и ворвавшись в чащу, как в атаку.

Первые метров пятьдесят, ему, действительно, пришлось сражаться с ветвями, сучьями и заграждениями цепких колючих кустов. Потом, приноровившись к размерам своего груза, он заскользил меж деревьев гибче, тише, почти виртуозно огибая пни, стволы, и ощерившийся кольями валежник.

Глаза инстинктивно рыскали по сторонам – не возник ли кто, вдруг, вдали – меж деревьев? Не крадётся ли следом?

Заодно ещё присматривал, где каких дров набрать, нарубить, возвращаясь домой.

К ручью его вынесло, казалось, быстрее, чем прежде.

Витя и сам не заметил, как прыгал уже по камням, таки опять оступившись, но хотя бы не сильно.

Георгий – должно быть – услышал плеск воды, осторожно выглянув из тёмного жерла берлоги. А затем – с усилием, выполз – бледный, чуть не прозрачный.

«К утру ему точно было бы худо…» – уверился Витя.

Взгляд Георгия, естественно, упёрся сразу в странное сооружение под простынёй, которое приволок Витя. Лицо приобрело недоуменный вид, даже рот сам собой открылся.

– Это что… воздушный змей? – проговорил Георгий.

Витя бросил наземь топор и лопату, рванул простыню.

– Одеяло! – открыл он на обзор чёрную, дегтярную шкуру.

Георгий выпучил глаза. Затем, оторопело посмотрел на Витю – с явственной тревогой.

– Никто не видел, как я пронёс! – успокоил Витя.

Поднатужившись, Георгий встал на ноги, не отрывая взор от оскаленной волчьей пасти. Завороженно вытянул руку, коснувшись смоляного меха. Провёл – погладил кончиками пальцев – по ворсу.

Витя сделал шаг вперёд, и передал крестовину со шкурой Георгию, как знамя.

– Сейчас один лапник уже не согреет – сказал он. – А мама рада, что я унёс это из дома.

– Уж представляю… – отозвался Георгий, поглощённый созерцанием распятого волка. – Надеюсь, это не в подарок? Ведь не приму. Слишком царский. Беру с возвратом. Ух, какой душистый!

Он погрузился лицом в мех, вдохнул всей грудью, и зажмурился в блаженстве.

– Лишь бы его сородичи не пришли на запах – заметил Витя.

– Нет, медвежий дух сильнее будет – Георгий потрепал иссиня-чёрную полосу на холке шкуры. – Отец добыл?

И Витя сразу помрачнел, едва нахлынуло воспоминание.

– Я сам… – буркнул угрюмо, перехватив изумлённый взгляд Георгия, похлеще всех предыдущих.

И полез по карманам, желая сменить тему. Уж слишком сомнительным и маловероятным получался рассказ про схватку с волком. А ведь ещё и мама вечером с расспросами насядет!

– Вот… – один за другим, Витя вынимал и протягивал Георгию свечи, марлю, спички.

Через миг, у Георгия в руках уже была целая охапка, куда Витя добавил ещё и груду медикаментов.

– Я там набрал из аптечки разного – пояснил он. – Вдруг, что пригодится.

Георгий шарил глазами по упаковкам таблеток, пузырькам с мазями, едва удерживая этот ворох в ладонях.

– Аспирин… пирамидон… мазь Вишневского… Виктор! – он в восхищении покачал головой, совершенно сражённый. – В тебя вселился мой ангел-хранитель!

Сверху Витя положил на общую кучу несколько луковиц, пакетик с солью, и – полуразвёрнутый кулёк. Меж бумагой темнел ржаной хлеб, и свекольные кусочки.

Взгляд Георгия тут же изменился, став строгим, суровым. Сквозь зубы прорвался сдержанный выдох.

– Так! Мне казалось, я дал инструкции по-русски, и мы поняли с тобой друг друга! Забери свою порцию! – указал он подбородком на свёрток с едой.

Витя, медленно, но упрямо поднял на него глаза.

– Я свою уже съел – ответил он как можно твёрже. – И у меня ещё ужин будет. А вы сегодня одним луком не наедитесь. И лягушку приготовить тоже сил не хватит.

Кивнул Георгию на бедро, на кроваво-грязную рану.

– А я не сумею… – прибавил Витя смущённо, отвернувшись.

Георгий в задумчивости пожевал губами, глядя на хлеб со свёклой. Нахмурился, взвешивая все озвученные аргументы, и признавая – пусть с трудом – их правоту. Однако же, и решение принимая через силу, совсем как мама.

– Что ж, логично – наконец, согласился он. – Сделаем сегодня исключение. Но, мы договаривались ещё кое о чём! К друг другу быть на «ты»!

– Я помню… – глухо ответил Витя. – Но, не могу. Вы старше.

– Я всегда буду старше! – констатировал Георгий. – Для тебя причина только в этом? Равенство не всегда зависит от количества лет. Иначе, весь мир разделился бы по возрастам на касты.

Витя шмыгнул носом, глядя в землю, пробубнил ещё тише:

– Мне непривычно.

– Мне тоже! – пожал Георгий плечами. – Что из всех моих знакомых, один обращается ко мне, как к толпе народа!

Витя искоса глянул на него.

– Так может, и хорошо? Буду выделяться.

– Кхм… – поднял брови «домиком» Георгий, разглядывая Витю, словно впервые. – Оно конечно, интересно… Вот только, боюсь, выделяться стану как раз-таки я. У нас принято общаться по простому.

И Витя разом тут же встрепенулся, оживившись, готовясь выстрелить вопросом: у вас – это где?! Но, Георгий выдохнул протяжно, с сожалением:

– Ладно, дистанции для того и существуют, чтобы их сокращать. В конце-концов, действительно, всему своё время. А мне сейчас, время подлататься… – и принялся распихивать по карманам еду и лекарства.

– Вот, ещё – Витя вынул из-за пазухи и протянул ему перочинный нож. – Чтоб прочистить рану и прижечь.

Георгий коротко глянул, улыбнулся:

– Да, вещь нужная! Поэтому, у меня всегда с собой – и сморщившись, согнул подстреленную ногу, отщёлкнул каблук, из корпуса которого выскочило обоюдоострое лезвие. – Нож в лесу дороже спичек!

Витя восторженно смотрел то на клинок, то на сапог.

Георгий меж тем, осторожно начал опускаться наземь, готовясь лезть в берлогу.

– Я помогу! – поспешил к нему Витя.

– Помоги – кивнул Георгий. – Волку слезть с креста. Хватит ему греть эти палки.

Витя, бросившийся было к шкуре, на полпути замер.

– Но… А как же это? – указал он на пулевой разрез, пропоровший Георгию штанину. – Я могу держать вам свет, и подавать инструменты!

Георгий покачал головой:

– Нет, Виктор, не надо тебе это видеть.

Витя, сжав губы, смотрел на него исподлобья. И Георгий, вдруг, хрипло захохотал.

– Да и не поместимся вдвоём в норе! – оглянулся он на берлогу.

Витя огорчённо вздохнул, и взялся за шкуру, растянутую настолько туго, что волк походил на чудовищного нетопыря.

– Тогда, я лапник нарублю вам – сказал уже Георгию в спину. – И дров приготовлю на ночь.

Георгий с кряхтением влезал обратно в берлогу, ногами вперёд. И снова помотал головой.

– Не нужно, Виктор. Шкуры на сегодня хватит. А дрова и ветки придётся складывать снаружи. Не ровен час, кто-нибудь увидит эту кучу. Решит проверить, подойти.

Витя в мыслях чертыхнул себя: опять не догадался об элементарном!

– Тогда, я просто рядом тут побуду! – свернув шкуру, Витя просунул её в проём. – Спущусь на помощь, если что.

– Договорились – кивнул тот. – Ещё можешь ямок накопать у воды. К утру улов лягушек будет.

– Так и сделаю! – схватил Витя лопату, и вскочил с колен. – А вы меня, чуть что, зовите сразу! Не стесняйтесь!

Георгий усмехнулся:

– Уже зову. Последняя просьба.

Витя с готовностью подался к нему, резво склонившись.

– Дай-ка мне ту палочку… Она с тобой ведь? – вздохнул Георгий с лёгкой грустью. – Пусть ещё разок сослужит.

Витя, вздрогнув, отпрянул: столь неожиданной оказалась просьба. А затем, видя, что Георгий ждёт – засуетился.

– Да! Сейчас… Сейчас… – он торопливо расстегнул, едва не оборвав, верхние пуговицы полупальто, выдрал палочку из-за пазухи и благоговейно, почтительно протянул её владельцу.

– Спасибо, Виктор! – Георгий принял палочку, и тут же, по простецки сунул в зубы, как пиратский нож.

Затем, сграбастал в обе руки свёрнутую шкуру и порванную простыню, и полез с ними далее вглубь подземелья, через миг исчезнув во мраке.

Витя осоловело смотрел ему вслед. В голове крутилась мысль: значит, палочка не только взрывать умеет? А что ещё? Чем она Георгию поможет? Что он с ней сейчас будет делать?

Глядя в непроницаемую душу берлоги, Витя обратился в слух. И вроде бы даже различил глухой шорох – но, оно и понятно: Георгий обустраивается, оборудует место, готовясь к болезненной, адской процедуре.

Вскоре, затихли и эти слабые звуки – в берлоге настала полная тишина. Снаружи ветер шумел в кронах сосен и елей, переливчато журчал ручей.

Витя просидел у входа минут двадцать – сам не зная, чего ждёт. Какого-то чуда? Волшебства? Взмахов палочки с серебристым перезвоном колоколец? И исцеления раны прямо на глазах? Где вздувшийся, кровавый рубец в один момент затянется, явив взору чистую, белую кожу?

«Ведь и правда, как ребёнок!» – раздражённо встал он, вспомнив про задание, работу.

В течение следующего получаса Витя накопал с десяток ям вдоль берега. Заодно, исследовал и сам ручей, пытаясь высмотреть в нём рыбу – но в мутной рыжей воде темнели лишь коряги с камнями.

И нет-нет, да озирался в сторону поваленного корневища. Подспудно надеясь увидеть магическое свечение из подземелья: рубиновое, зеленоватое, или голубое.

Но, берлога оставалась нема и черна, словно могила.

Поэтому, когда оттуда донёсся приглушённый стон, Витя даже обрадовался, бросив всё, и кинувшись к овальному проёму. В глубине, в утробной тьме мерцали отблески свечи, копошилась огромная человеческая тень на земляных стенах – судя по движениям рук, втирала в рану мазь.

Прошло ещё солидное количество времени, прежде чем Витя, наконец, услышал обессиленный голос Георгия из берлоги:

– Виктор… Ты на посту?

– Я здесь! – живо откликнулся Витя. – Вы залечились?

– Насколько возможно… – ответил Георгий и усмехнулся. – Всё, без мёртвой воды больше никуда и никогда!

– Без какой? – опешил Витя – Без мёртвой?

– Да, любые раны заживляет – буднично пояснил Георгий. – Не надо ни чистить, ни зашивать. Всё лишнее разве что вынуть. Пулю там, или осколок.

«У бабы Сейды есть, наверно… – машинально подумал Витя. – Вот только, надо сперва рассказать про саму бабу Сейду…»

Георгию же, сейчас, было явно не до разговоров. Что он сразу и подтвердил устало:

– Виктор… Я, пожалуй, до утра уже не выползу отсюда. В спячку впадаю…

– Конечно! Отдыхайте! – воскликнул Витя.

– Нам обоим отдых нужен… – произнёс Георгий, тяжело дыша. – Ты сегодня много сделал. Не знаю, как и наградить.

«Научить, что с палочкой делать!» – чуть не вырвалось у Вити. И опять Георгий будто прочёл его мысли:

– Но, чую, сколько у тебя вопросов. Давай отвечу на всё завтра. А сейчас, домой, Виктор… Скоро стемнеет…

Голос Георгия сонно слабел, погружаясь в дрёму. Витя услышал, как он дунул выдохом легонько, и погасла свеча.

– Спокойной ночи… – сказал Витя в сумрак.

– И сам Виктор выспись! – отозвался Георгий. – Вдосталь, крепко, и тепло.

Витя распрямился, повёл вокруг взглядом – сгущались сумерки. Ночь, будто, зарождалась прямо здесь, в чащобе, медленно поднимаясь с чёрной земли, цепляясь за древесные стволы, и взбираясь выше по корявым ветвям – в небо.

Спрятав лопату в кустарнике, Витя перешёл ручей, и побрёл к дому. Размышлять совершенно не хотелось. Какой резон ломать голову, если ответы и так скоро будут?

На подступах к деревне он механически набрал большую охапку хвороста. Но сразу же и бросил. Лесная эта солома, как и лапник, в октябрьские ночи тоже не согреет.

Пришлось рисковать – махать топором в полумгле, срубая с поваленных брёвен наиболее толстый сучкарь. Тепла от его перегоревших, тлеющих головешек должно хватить до утра. А назавтра можно распилить и сами брёвна, наколоть поленьев.

Домой Витя пришёл уже в полную темень. Изба благоухала ароматом печёной картошки. Раньше мама её варила, в мундире, конечно – чистить такую мелкую было не только мучением, но и расточительством. Каждый миллиграмм еды шёл на вес золота, а сколько их терялось, даже с ювелирно тонко снятой шелухой?

По той же причине картофель затем, стали запекать в печной золе, что позволяло так же есть и кожуру.

Витя свалил дрова у очага. Неодобрительно покосился на пустой чистый таз из-под глины на табурете у окна.

– Я ж сказал, законопатим вместе… – пробурчал он в направлении маминой комнаты, откуда слышался шелест книжных страниц.

Мама захлопнула томик. Раздался скрип пружин – встала с кровати, и вышла на кухню.

– Будет тебе ещё конопатить, мне едва хватило на одно окно – кивнула она в сторону таза. – И потом, сам виноват, говорил, что быстро вернёшься.

Голос её вновь стал прежним – тёплым, и домашним. И облик более не напоминал сухую домоправительницу. Мама куталась в пуховую шаль, но не зябко, а уютно и спокойно. Лучась искорками в глубине карих глаз.

«Значит, разговор с деревенскими прошёл нормально!» – понял Витя.

Мама – и правда – выглядела лёгкой, посвежевшей, будто омолодилась, сбросив с души тяжкую накипь.

– Я шкуру прятал получше – Витя открыл печную заслонку, и принялся запихивать туда принесённые дрова.

– Витя, откуда вообще этот ужас взялся? – поёжилась мама, проходя к накрытому столу. – Что там в лесу случилось?

«Ну, вот…» – Витя подбирал слова, чтоб рассказать помягче; да не увлечься, не сболтнуть лишнего – про Георгия, про палочку. И вдруг – нашёлся:

– Ты хочешь это на ночь услышать? Сама же жаловаться потом будешь. И мне ещё кошмары приснятся… – схитрил он для надёжности, увидев, как мелькнул страх на мамином лице.

После чего, сразу ринулся в сарай – чинить дверь. И разговор отложился на завтра. К тому времени Витя надеялся придумать и отрепетировать более-менее стройную историю, которая, конечно, потом разойдётся по всей деревне.

Мама перед сном действительно старалась не накручивать себя. И всегда читала вслух какую-нибудь волшебную сказку.

Витя – как ни стыдно было в том признаться – хорошо под неё засыпал. А мама стремилась ненадолго – хотя бы до утра – раствориться в добром, светлом, вымышленном мире.

Сегодня это была «Марья Моревна». Но, Витя – лёжа в постели, и глядя в бревенчатый потолок – слушал вполуха. Ведь у него появился шанс увидеть настоящий неведомый мир, откуда пришёл Георгий. Сильно ли он похож на сказочный? Что ещё там есть, помимо палочки с могущественной убойной силой; порошка, позволяющего высоко прыгать; мёртвой воды…

«…грибной крупы и алатырь-камня…?» – рука инстинктивно нащупала янтарь под подушкой.

Впервые, отчётливо, он вдруг, осознал, что ведь и баба Сейда с её посохом – тоже часть чего-то большего и тайного. А вовсе не угрюмая одиночка с набором колдовских диковин.

Другое дело – почему она предпочитает жить отшельницей – во всех смыслах – как среди своих, так и среди обычных смертных? У них так принято?

Или, всё-таки, баба Сейда – исключение, а у магов есть свои деревни? А то, и города? В которых все на «ты» друг с другом, просты в общении, веселы и дружелюбны. Где нет, да и быть не может, голода и холода. А есть много магии! Как грандиозной, от которой захватывает дух, так и симпатичной, почти что – карманной – помогающей в быту. Ну, и конечно, детской, озорной – шумной, быстрой, громкой! Наверно, чуточку и вредной! Куда ж без розыгрышей, шалостей и забавных чудес?

Попасть бы как-нибудь туда… И остаться жить, вместе с мамой. Можно в небольшом селе, в такой же вот избе, возле волшебного леса. Среди густых садов соседей-чародеев. Где край деревни омывает, вьётся синей лентой речка, и горбатый мостик – изящный, как игрушка – соединяет берега. Там летом солнечно всегда, а зимой по-новогоднему красиво. И небо чистое ночами, ярко-звёздное, с пыльной россыпью Млечного пути круглый год.

Воображение Витино настолько разыгралось, что закрыв глаза, он увидел необъятные зелёные просторы под лазурным небосводом. Золотое солнце озаряло тёплым светом пряничные домики вдоль песчаной дороги.

За пределами деревни тянулись картофельные поля с густой ботвой. А ещё чуть дальше – целые плантации клубники! Крупные, похожие на самоцветы, капли ягод аппетитно мерцали в океане изумрудных листьев.

Извилистая жёлтая дорога же, тянулась к горизонту, где темнела огромная ветряная мельница. Старая, но основательная, крепкая, она походила на живого стража-великана. Неспешное вращение её лопастей внушало спокойствие и абсолютную уверенность в древней, мощной магической защите. Ощущалось подсознательно – однако твёрдо: пока мельница работает – деревне и щедрому мирку под её сенью ничто не угрожает.

«Вот настоящая сказка!» – задохнулся Витя счастьем, и раскрыл глаза. И сразу же протёр их в изумлении: за окном серело утро. Ну, конечно…

Стенные ходики показывали начало десятого. Захотелось тут же вскочить, и бежать в лес – к Георгию. Но, Витя удержался. Он, наверняка, ещё спит, впервые-то за столько дней заночевав не под открытым небом! В сухости, да тепле.

Впрочем, не так уж и тепло… Витя откинул два ватных одеяла, и словно нырнул в замороженный воздух. Головешек на всю ночь не хватило. Или не справились с заметно окрепшими холодами: в окне Витя увидел бабу Матрёну, она с вёдрами шла к колодцу. Изо рта её клубился пар.

А в берлоге-то, поди, сейчас вообще, как в леднике – заиндевевшая земля остыла насквозь! Медведь бы грелся своим жиром, а Георгию и волчья шкура не поможет. И огня внутри не разведёшь – слишком мало там места. Предстоит копать, углублять берлогу, расширять пространство.

Витя глянул в мамину комнату – постель уже была пуста.

Значит, мама пошла к старосте, за продуктами на завтрак. До её возвращения нужно успеть отнести к берлоге подменную одежду, в чём рыть землю. Потом вернувшись, отремонтировать крыльцо, и с чистой совестью, под видом сбора дров, уйти обратно в лес!

Из груды тряпья в кладовке Витя выдернул старые брюки и пожёванную телогрейку. Сунул и то и другое в картофельный мешок. Подумал, что нужны дополнительные свечи для работы в подземелье. Или, Георгий сделает факел?

«Подожди-ка…!» – одёрнул сам себя и подбежав к кровати, вынул из-под подушки алатырь-камень. Может, получится через него протянуть в берлогу солнечный луч! Как тогда, в дупло к пчёлам! Или усилить огонь свечи, если солнца не будет.

Витя пихнул янтарь за пазуху полупальто, и осмотрелся на кухне. Неплохо бы и на сегодня захватить Георгию еды – лягушки с луком много сил не дадут. Но, какой еды? Теперь-то уж он точно ничего не примет. Категорически.

«В лесу бы что-нибудь добыть… – подумал Витя. – Хоть в том же ручье!» Ведь если он и не увидел в нём рыбу, это ещё не значит, что её там нет. Удочки дома имелись. Но, будет ли им с Георгием сейчас до рыбалки?

«Полдня копать. Потом крепить стены, утеплять, таскать лапник… – прикинул Витя. – А удить кому и когда…? Не раньше, как только завтра. Выходит, Георгию предстоят ещё сутки на скудном пайке…»

Но, можно сделать рыбную ловушку! – осенило его. Отец учил!

Порывшись в сарае, он нашёл металлическую сетку. Папа показывал, как её закручивать, превратив в лабиринт-улитку.

Мелкая рыбёшка выскользнет, конечно. Так она и не нужна! А вот средняя и крупнее – выбраться не сможет.

Здесь же, в свалке разнообразного хлама Витя откопал и кастрюлю – грязную, мятую, без ручек. Но, вполне пригодную для ухи. Лишь бы не было дырок.

На улице он осмотрел её дно – целое, вроде. Собираясь бросить кастрюлю в мешок к одежде, Витя глянул в сторону двора и калитки – не идёт ли мама?

И вдруг, услышал лай собак – одной, другой, третьей и далее по всем дворам. А миг спустя, различил новый – чужой звук! Рокот автомобильных моторов. Витя замер, напрягся – нет, не показалось… Рёв двигателей, натужный, упорный – приближался.

Ноги, будто сами, понесли Витю к забору. И уже издали он увидел, что в Караваево – из леса – въезжают колонной три армейских тентовых грузовика. Между первым и вторым следовала чёрная, сияющая легковая машина.

Все четыре автомобиля разом встали на окраине деревни, под лаянье десятка псов. Из грузовиков гурьбой посыпались немецкие солдаты и полицаи вперемежку – в толпе мелькнул Бородач.

«Приехали за утренней данью…?» – трепыхнулась птичкой растерянная мысль. Не похоже. Молоко и яйца всегда забирали два-три полицая и приёмщик-немец на телеге… Сейчас же – явно, назревало что-то более серьёзное. Нехорошее. Опасное и злое.

Меж тем, открылась задняя дверца чёрной машины. И Витя выронил кастрюлю – она звякнула где-то под ногами: из автомобиля вышел Фарбаутр.


(Следующая  глава - 17 января)

Показать полностью
3

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  12  Мужчина (часть 1)


Витя, вздрогнув, судорожно схватился ладошкой за грудь – и пальцы сразу ощутили палочку во внутреннем кармане.

«Значит, она и правда умеет взрывать?!» – искрой сверкнула мысль. И виденное им у реки – было настоящим?!

А секундой позже пришло осознание сказанных Георгием слов: не показывать в деревне палочку! Никому! И Витя почувствовал, как по спине скользнула ледяная змейка.

Он вспомнил, что когда проснулся утром, палочка лежала на столе, возле фотографии отца. А это значит – мама её видела, и даже брала в руки!

Кроме того, ночью к ним приходил староста с дровами! А возможно, и его жена – тётя Пелагея – пока Витя метался в постели в бреду. И вероятно, кто-нибудь ещё из деревенских – проведать: как, да что – и сколько их могло перебывать в доме за прошедшее время, чувствуя вину за собой!

Да – вряд ли старики, конечно, придали значение обычной короткой палке. А может, и не заметили её вообще.

Но, если тот офицер с чёрным жезлом – Фарбаутр, начнёт давить вопросами, или пытать, кто знает – что они вспомнят с перепугу? Какие детали, виденные мельком, вдруг, всплывут в уме?

Витю окатило холодной ветреной волной. Пространство вокруг потемнело, сгустившись огромной сумрачной тенью.

– Смотри-ка, даже природа нам помогает! – услышал он натянуто-бодрый возглас Георгия. – До последнего удерживала дождь, пока мы убежище не отыскали!

Вскинув голову, Витя увидел, что солнце действительно померкло. Голубое небо заволакивал однотонный серый слой перистых облаков. Лесной воздух набухал тяжёлой влагой.

– Поспеши, Виктор, чтоб самому не намокнуть – сказал Георгий. – И пока будет лить, сиди дома, не нервируй маму.

Витя в растерянности посмотрел на него:

– А если будет лить до утра?

– Значит, жди до утра! – твёрдо ответил Георгий. – Я потерплю, сил ещё хватает.

И улыбнулся ободряюще-тепло – на дорожку.

Но, Витя никак не мог заставить себя сдвинуться с места, весь переполненный массой кричащих вопросов.

Сказать ли Георгию про маму, старосту и – возможных остальных? А может и палочку, тогда, отдать? Вот только почему он сам её не забирает, оставшись безоружным? Или уверен, что здесь ему ничто не угрожает?

«Ну, конечно! – мысленно воскликнул Витя. – Если уж медведя тут не нашли, то чего опасаться человеку? Георгий, наверняка, это понимает! А палочку вернуть не просит потому, что доверяет, обижать не хочет! Использовать её я всё равно не смогу, не знаю как. Но, он ведь покажет?! Потом!»

– Беги, Виктор. Будет у нас ещё время на разговоры, много часов – словно угадал Георгий его мысли. – Если сейчас почём зря не растратим секунды.

Витя сглотнул; кивнул, как клюнул, и не найдя нужных слов напоследок, молча бросился к ручью. Но, на полпути, не утерпев, обернулся.

– А если у меня уже видели эту палочку в деревне? – замирая, с дрожью в голосе, крикнул он. – Ну… случайно!

Георгий задумался на пару мгновений, глядя в землю. И легко пожал плечами, усмехнувшись.

– Значит, не повтори этот случай.

И у Вити тотчас отлегло от сердца. Невольно подражая Георгию, он резво поскакал по мокрым камням через ручей. На середине вновь провалился в воду всё тем же ботинком. Но, только с досадой крякнул, и мгновенно вернулся к своим мыслям. Палочка! Оружие!

Продравшись сквозь кустарник в гущу леса, он оглянулся: тот берег и берлога пропали из виду за плотным скоплением сосновых и еловых стволов. Раздёрнув пуговицы полупальто, Витя выхватил на бегу палочку из-за пазухи. Перед глазами сразу же мелькнула джутовая нить на рукоятке. Витя едва сдержался, чтобы не треснуть кулаком себя по лбу: за слепоту, за тупость!

Не увидеть, не заметить явного – оборванной петли! И додуматься самовнушением, что эта палочка служила Георгию лишь для подачи знаков!

А зачем тогда цеплять её к руке, как нечто ценное и дорогое? Не всё ли равно, чем сигналить? Любой деревяшкой – вон, сколько их валяется вокруг, корявых и грязных!

Эта же – полированная, гладкая, холёная, лощёная! Ну, вот где были его глаза и мозги час назад?! Витя фыркнул сердито, и смахнул со щеки первые дождевые крапинки, глянув вверх. Сквозь листву и ветви прорывались мириады капель – лес наполнялся шелестящим шумом.

Витя прибавил ходу, петляя меж кустов и деревьев. И сунув палочку обратно во внутренний карман, принял твёрдое, непреклонное решение: отныне и всегда искать ответы, а не выдумывать их! Размышлять – пускай мучительно и сложно, заходя в тупик – но, никогда не заниматься самообманом! И конечно же – верить своим глазам! Не подвергать сомнению увиденное, сколь фантастическим бы это зрелище не казалось!

Сейчас Витя недоумевал: как у него вообще получилось убедить себя, будто волшебная сила палочки ему померещилась – после алатырь-камня?! После тех чудес, которые он творил, сжимая колдовской янтарь в собственных руках?! Можно ли, единожды уже видев магию – уверять свой разум, что её не существует?! Да ещё и упорно искать очевидному какие-то успокоительные объяснения!

«Но, стоп! – запнулся Витя. – Кто же тогда Георгий? Маг? Однако, он сказал, что нет… Соврал? А палочку зачем раскрыл? Молчал бы и дальше, не подавая виду…»

Витя нахмурился, не понимая, как сложить два эти факта воедино. Не маг – с волшебной вещью… И вдруг, его осенило! Ведь у самого же – дома, под подушкой – лежит магический камень, подаренный бабой Сейдой! Разве это делает Витю колдуном? Собственно, как и палочка за пазухой!

«Значит… значит – размышлял он на бегу, не реагируя на дождь и ручейки за ворот. – Значит, палочку Георгий мог тоже получить в подарок от мага! Или заслужить, заработать!»

Следом же прошибла фейерверком догадка: а сам Георгий решил передать её теперь мне – за мою помощь! Потому, и оставил! И научит, что с ней делать! Как обращаться!

«И я смогу взрывать! Валить деревья! Швырять их, как спички, и наверно, многое другое! Будто, сказочный герой!» – счастливым мотыльком трепыхалась радость в голове.

А прибавить к этой палочке ещё алатырь-камень, то Витя станет пусть и не волшебником, то – во всяком случае, очень похожим на такового! Среди обычных людей уж точно!

Но, восторженный подъём вновь сменился загвоздкой: если Георгий связан с колдунами, то почему за эти три дня не обратился к бабе Сейде? Не представился ей и не попросил помощи. Не знал, кто она такая?

Да на бабу Сейду достаточно бросить один взгляд! Витя, по приезду в деревню, сразу понял – это ведьма! Мама тоже, едва увидев соседку, поёжилась и шепнула папе:

– Лучше не ссориться. А то, чего доброго и проклянёт…

Тогда возможно, и Георгий решил, что она злая старуха. Немудрено, при её-то виде.

Остальные жители деревни, наверно, и тем более надежды ему не внушили. Усталые измученные старики, которым и самим нужна помощь. Да и в лес они почти не ходят. А пробраться к чьей-либо избе, пусть даже ночью, Георгий не рискнул. Ибо, тотчас залаяли бы собаки, переполошив, подняв на ноги десятки незнакомых Георгию людей, от которых ещё и неизвестно чего ждать.

«Особенно, от угрюмой бабы Сейды! – усмехнулся Витя. – Надо будет рассказать Георгию о ней подробно. Она ему точно поможет! Тем более, когда узнает, что он побил полицаев!»

Ведьмино жилище как раз и показалось первым, на краю леса вдалеке. А за ним и другие караваевские избы.

Дождь пошёл сильнее, деревня будто вымерла, совершенно обезлюдев. Упругие, косые штрихи бесперебойно, дротиками молотили по скатам крыш – вода потоками скользила вниз, стекая в жестяные желоба. А оттуда водопадом извергалась на землю. И ручьями мчалась к заборам, где прорывалась меж штакетин, убегая дальше – по деревне, на свободу. Заливая тропинки, пополняя лужи, и гоняя мелкую сель по канавам.

Витя прислонился к сосне, укрывшись под её ароматной кроной. И быстро обшарил взглядом собственный, затопленный двор. Мама, разумеется, тоже дома. И в ближайшее время, конечно, никуда не уйдёт – в такой-то ливень.

На горизонте слабо, едва слышно громыхнуло – не иначе надвигалась гроза, усугубляя положение! Дождь действительно мог зарядить до утра. А столько ждать было смерти подобно, безо всякого преувеличения. Хоть Георгий и крепился, но не прочищенная рана обернётся ночью лихорадкой. И сбить потом жар в одиночку Вите вряд ли удастся.

А если и сумеет, то – дальше дело может обернуться ампутацией ноги!

Вот только как собрать лекарства, марлю, свечи, еду и остальное, чтоб не увидела мама? Тайком? Но, вся изба – две комнаты и кухня – от маминых глаз не укрыться. Особенно теперь, когда Витя вернётся после недавней ссоры.

Мама и сейчас, поди, плачет. Может даже не одна, а в кругу сердобольных соседей – тёти Пелагеи, бабы Авдотьи и других селян.

«Впрочем, нет… – вспомнил Витя. – Она ж переругалась со всеми…»

Значит, наверно, мечется по дому, смотрит по окнам. И вот-вот бросится на поиски – в лес.

Щелчком возникла идея: дождаться маминого ухода и быстро похватав необходимое, бежать опять к берлоге!

Но, гром в небесах пророкотал, как рычание – ближе, ниже, тяжелее, и Витя словно очнулся: ведь это будет свинство. А Георгий скажет – подлость! Причём, мерзкая! Особенно, если мама простудится под дождём, и сляжет.

Да и вообще, он велел навести в семье порядок! Чтоб дома был покой и мир.

Витя тряхнул головой. Тогда, придётся войти в избу с понурым видом. Раскаяться, повиниться. Безропотно выслушать маму. Не спорить, и не возражать.

«И согласиться с тем, что я ребёнок?! – сразу мысленно взвился он на дыбы.

Да, если так нужно для дела… – прозвучал в уме заметно повзрослевший, собственный голос – И вытерпеть все мамины объятия, и десятки поцелуев по щекам, глазам, лбу и носу.

«И ещё её слезы, рыдания!» – передёрнувшись, скривился Витя. Вот это будет каторга, мучение! Успокаивать битый час и раздражаться, стараясь не показывать виду. Деревянными руками гладить по трясущимся плечам; укутывать кофтой, или шалью; совать кружку с холодной водой. А главное – что дальше?

А дальше… – напрягся Витя – А дальше, наплакавшись, мама заснёт… Она всегда так возвращается в норму.

В острой форме это проявилось, когда пришла похоронка на отца… Именно тяжёлая дрёма после истошных рыданий не лишала маму сил в те дни. И не дала иссохнуть, позволила выжить…

Витя задумчиво замер.

И вдруг понял, что кажется, вот оно, решение проблемы!

Дать маме выплеснуть свои эмоции и чувства! Лучше всего – через край! Ну, ещё помочь валерьянкой, и уложить в кровать.

И со всех сторон будет польза! Мама выговорится, наступит примирение. А тех нескольких часов, проведённых ею во сне, вполне хватит, чтобы собрать всё нужное, отнести Георгию, и успеть вернуться!

Витя кивнул себе с довольным видом.

В хмуром, пасмурном небе по-прежнему громыхало – гроза приближалась, но – как-то не так, необычно. Витя только сейчас сообразил, что грохот звучит совершенно непрерывно, перерастая в чудовищный гул, от которого дрожит земля, и тихонько дребезжат стёкла в окнах.

«Это не гром!» – внезапно осознал он.

Из серых туч и дождевой завесы вырвался огромный немецкий самолёт – Витя увидел чёрные кресты на хвосте и крыльях снизу. Будто Змей Горыныч – длинный и мощный – он с рёвом пронёсся над ветхими избами тёмной громадой. Винты кромсали в клочья пелену облаков, хвост оставлял за собой глубокую борозду в колышущейся хмари.

Миновав деревню, самолёт помчался дальше, в бреющем полёте над лесом – очевидно, к полю на той стороне, где немцы оборудовали аэродром.

«Значит, грозы не будет!» – восторженно отметил Витя, глядя ему вслед.

Да и дождь пошёл на убыль, словно самолёт поволок его за собой. Нахохлившись, Витя вынырнул из-под сосны, и помчался пулей к дому.

Пересекая двор, метнул взгляд на окна, выходящие к лесу, но мамы нигде не увидел. И скользнул в чёрный проём дощатого сарая, примыкавшего к избе с тыла. Под ногами сразу чавкнула вода. Витя сперва решил, что это в ботинке, которым он черпанул из ручья. И тут же увидел на земляном полу лужу, накапавшую с прохудившейся крыши. Чуть дальше блеснула ещё одна, побольше. Огибая её, Витя направился к открытой двери, обратившись в слух, ожидая уловить мамины всхлипы из комнат. Однако, в избе было тихо.

Может, она сама уже уснула? – подумалось с надеждой – Это хорошо бы…

«Нет! – возразил себе Витя. – Мама никогда не успокаивалась, если меня нет дома!»

Он просочился через ведущую из сарая в избу открытую дверь. Машинально потянул её за собой, чтоб затворить – но, не смог сдвинуть с места. Дверь намертво застряла. Витя оглянулся: нижний край двери притёрся к полу – видимо, просели петли. Он дёрнул дверную ручку раз, другой – всё бесполезно. Толкнул назад, но дверь и тут не стронулась с места.

Витя размахнулся ногой, пнуть по двери со всей силы, и застыл. Насторожился, не понимая почему. Что случилось, что смутило? Нечто странное, неосязаемое, но вселившее тревогу…

Он медленно поворотился к дому, и вновь резко замер, едва вдохнув. И глаза его – помимо воли – расширились от страха. Оцепенелой судорогой сковались мышцы.

Ибо, в воздухе витал ужас. Он сочился из дома, вместе с запахом, который – Витя был уверен – он будет помнить всю оставшуюся жизнь! Дух сырого леса, сухих нор, грубой шерсти, свежей плоти и горячей крови. Волчий запах!

Как взрыв, мелькнула мысль: те самые! Проникли через незапертую дверь!

Старики в последнее время часто говорили, что грядущая зима будет голодной для всех. Немцы ведь не только урожай забрали, но и истребили живность в лесу. А значит, жди волков в деревне – их брюху тоже станет туго. Да только ни поросят, ни овец им на добычу теперь здесь нет. Одни тощие собаки, да измождённые люди…

– Мама…! – прохрипел сдавленно Витя, и рванул в избу.

Он влетел на кухню, готовый ко всему, чему угодно. Но, мама – невредимая – спокойно стояла к нему спиной, перед столом у окна, и что-то замешивала в большом тазу.

«Тесто, что ли…? – оторопело подумал Витя. – Так муки же нету… А хлеб для деревни всегда печёт тёть Пелагея…»

Взгляд беспокойно заметался во все стороны. И запнулся за нечто белое, распластанное в углу. Какая-то высокая, широкая фигура, накрытая старой простынёй – из-за чего казалось, будто там стоит большое привидение.

«Чёрный волк на крестовине! – чуть не крикнул Витя. – Вот откуда запах! Как же я забыл-то?!»

Мама явно не решилась прикоснуться к Витиному трофею, лишь боязливо его укрыла.

Витя обречённо сник: ну, сейчас начнутся причитания. В том числе и из-за шкуры, которой провонял весь дом.

Однако, мама не оставила своё занятие, по-прежнему продолжая месить – напористо, жёстко и сильно. Будто ничего и не случилось. Лишь глухо бросила Вите вполоборота:

– Закрой дверь в сарае. Дует.

Витя глянул назад, машинально ответив:

– Её заклинило там.

– Да? – мамин голос прозвучал, вдруг как-то непривычно едко. – А мужчина в доме зачем? Чтоб дверью только хлопать?

Витя вздрогнул, глядя на худую мамину фигуру, и ощутил, как полыхнули щёки.

«Ведь действительно! Отец бы это так не оставил… – словно обухом огрела мысль. – А я и не подумал даже…»

Внезапный стыд горячей краской залил теперь всё лицо, и растёкся дальше – по затылку, огнём охватывая уши. Мама деловито работала: мяла и толкла непонятное месиво в тазу.

– Я… я починю… – услышал Витя своё бормотание.

– И крыльцо! – сразу отозвалась мама. – На нём ногу сломать уже можно! А разделительный забор? Будем ждать, когда упадёт? Или, что его баба Сейда укрепит?

Витя заморгал, не зная куда деваться. Чувствуя себя растерянно и глупо, будто схваченный за шкирку. Нет, мама говорила справедливые и правильные вещи, строго всё по делу. Но, как неожиданно! Ломая Витину стратегию, расчёты, да и планы в целом! И ведь не возразишь! Да и нельзя!

В голове металось – что ответить? Будто были варианты, кроме как вновь пролепетать:

– Я всё отремонтирую… Я понял…

Мама тотчас обернулась, и посмотрела на него в упор.

– Хотелось бы верить. Что понял.

Взгляд её, буквально, пронзал насквозь и Витя быстро опустил глаза. Он не узнавал сейчас маму – всегда такую тихую, печальную после гибели папы. Теперь же, перед ним стояла дама: строгая, уверенная в себе. Которая вовсе не собиралась плакать.

«Как графиня…» – Вите вспомнился рисунок из старинной книги, изображавший суровую леди в тёмном платье до горла, и в тонких перчатках.

Удивительно – но у мамы на руках они тоже были! Вот только облепленные какой-то мерзкой, склизкой грязью с комьями и – то ли перьями, то ли волосами вперемежку! Витя выпучил глаза.

– Мам, что это?!

Мама лишь мельком бросила взгляд на свои руки.

– Замазка из глины и пакли. Нужно щели конопатить в окнах и стенах. Кстати, тоже мужская работа!

И повернулась к тазу на столе, погрузив в него ладони, надавив на месиво всем телом.

– Сам же чувствуешь, как холодно дома! – работая, с натугой, добавила она. – Особенно, под утро. А впереди зима.

«Дрова ещё нужно готовить…» – продолжил Витя в мыслях, со вздохом.

Да и без них, если развивать тему, мужских обязанностей по хозяйству наберётся – месяц со двора не выйдешь…

– А ты думал, мужчина делает лишь то, что хочет, и когда захочет? – сухо сказала мама, услышав его вздох. – Да ещё и сам себя назначает мужчиной? Потому, что нос по возрасту дорос?

Встряхнув руками, мама сбросила глину в таз, и снова развернулась к Вите.

– Или просто решив в один прекрасный день, что теперь он мужчина? – словно припечатал вердикт её звонкий голос. – Что достаточно об этом только заявить?

Витю обожгло изнутри, он резко вскинул голову. И даже почувствовал, как сверкнули его глаза. Детский ум – пусть и не мог сформулировать точно – но ясно понял: мама перегнула палку!

Да, Витя считал себя отныне мужчиной. Так ведь не на пустом же месте! Хотелось крикнуть про грибы, волков! Но… Разве это будет по-мужски?

Витя плотно сомкнул губы, и весь сжался, подтянулся, загоняя возмущение вглубь.

– Я всё буду делать по дому – негромко, но твёрдо сказал он. – Всё, что должен. Отремонтирую крыльцо. Поправлю дверь. Поставлю забор. Залатаю крышу в сарае… – вспомнил про лужи в пристройке – И вообще, всю тяжёлую работу. Всегда. Без напоминаний.

Мама смотрела на него молча несколько секунд – пытливо, словно оценивая на прочность и самого, и данное им обещание.

Витя не отвёл взгляд. Он искренне сказал свои слова.

Однако, в голове, в висках, тревожно застучали молоточками мысли: ведь я загнал себя в ловушку! Как уходить теперь в лес? А собирать лекарства и продукты? И не только сейчас, но и завтра! И послезавтра! Может, по ночам? Или утром, очень рано?

Одна отрада, что мама осталась довольна, таки победив.

Явно понимая это, она кивнула, и снисходительно оборонила, вновь принимаясь за глину:

– Ладно, на крышу не лезь только.

И Витя дёрнулся, как от удара, покоробленный её тоном.

– Почему? – сразу ощетинился он. – Потому, что думаешь не справлюсь? Или упаду? Потому, что тут я снова ребёнок?

Мама вздохнула, привычно-скучливо:

– На крыше доски гнилые.

– Там не высоко! – с горячностью воскликнул Витя. – А упаду, так снова встану!

– Витя, я запрещаю! – мама раздражённо обернулась.

И Витя вдруг, остыл в один миг.

– А папа стал бы слушать? – спросил он спокойно.

Мама вспылила, хотев столь же горячо возразить, но – будто поперхнувшись, сбилась, замешкалась. Смутилась, не найдя сходу ответа.

– Папа поступил бы, как нужно – продолжил Витя. – Не дожидаясь разрешений. И тем более, не спрашивая их.

Мама смотрела на испачканные перчатки – отстранённо пошевелила пальцами, сжала-разжала кулачки.

– Отец и не повышал бы на меня голос… – произнесла она тихо. – А если бы и крикнул, то нашёл бы силы извиниться. Как и подобает мужчине.

Витя отвёл взгляд – это был явный намёк на утреннюю ссору. Мама била по больному в самый неожиданный момент – случайно, или нарочно, но однозначно, точно в цель. Витя переступил с ноги на ногу, собираясь с духом – ведь даже не успел подыскать соответствующих фраз, и выражений. А уж боязнь показаться слабым – и вовсе главный враг извинений.

С трудом расцепив зубы, Витя глухо произнёс:

– Прости, мама… Мне стыдно…

На удивление, получилось не вымученно, и не притворно.

Слова шли, как и должно при истинном, честном раскаянии от души – просто и весомо:

– Я думал тогда только о себе… Но, и ты тоже должна извиниться.

Мама ошарашенно уставилась на него.

– Это за что?! – грянула она в изумлённом возмущении.


(продолжение - 15  января)

Показать полностью
7

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  11  Письмо (часть 4)


Едва Фарбаутр взял трубку, отец велел ещё раз, и – подробно, описать бойню в лесу. Голос его был тревожным, беспокойным.

Днём он обсуждал проблему Фарбаутра с начальником отдела Аненербе – Зондеркоманда «h». И тот, услышав о десятках взрывов без осколков; о переломленных пополам стволах сосен; о дереве, с полсотни метров заброшенном в реку – показал бригадефюреру папку: донесение из Чехословакии.

– Неделю назад похожее случилось в Чески-Крумлове! – говорил теперь Фарбаутру отец. – Напали на наш конвой, который вёз захваченную ведьму. Тоже были вырваны деревья с корнями. И гремели взрывы как от гранат! И никаких осколков, и следов от взрывчатки! А вчера там на контакт вышел маг, пообещавший передать нам это оружие.

И прозвучало имя – Томаш Горак.

У Фарбаутра бешено заколотилось сердце – значит, Аненербе его опередило, получив тот таинственный, мощный артефакт?

Но, через минуту сердцебиение пошло ровнее. Ибо, отец сообщил, что маг-перебежчик оказался бесполезен ввиду произошедшего на него покушения. Видимо, собратья-колдуны пытались ликвидировать отступника, как и ранее других.

– Пытались? – уцепился Фарбаутр за слово. – То есть, он ещё живой?!

– Живой… – глухо ответил отец. – Но, ничего не помнит, и не соображает.

– Скрой его от всех! – перебил Фарбаутр. – Убери даже фотографии из агентурного дела! Наложи секретность! Высшую степень! И пришли ко мне! Транспорт я обеспечу!

Отец на том конце провода умолк ненадолго, а затем, с осторожностью спросил, понизив голос:

– Сын… ты что-то знаешь?

– Узнаю! – рубанул Фарбаутр и оглянувшись по пустому помещению узла связи, тоже тихо добавил. – Это нужно для нашего ближнего круга.

В трубке раздался прерывистый выдох. Видимо отец там, в Берлине, тоже кинул взгляд по сторонам.

– Чеха привезёт твой брат – придушенно сказал он.

Не теряя времени, Фарбаутр нанёс визит начальнику отделения гестапо. И поставив на стол пузырёк мёртвой воды, договорился надавить на командира полка – дабы тот выделил транспортный самолёт в распоряжение СС.

Ещё через час с полевого аэродрома взлетел «Юнкерс», взяв курс на Берлин. Вместе с ним Фарбаутр отправил в штаб-квартиру Аненербе копии рапортов и свой отчёт о событиях сегодняшнего, сумасшедше длинного дня. Полным завершением которого стал доклад командира роты СС: беглец к реке не возвращался! Во всяком случае, разведчики не обнаружили свежих следов. Но, заняв позиции, остались на месте. Может, русский задумал наведаться, когда стемнеет. А сейчас – отлёживается где-то в гуще Котельского леса.

Либо, раненый, обратился за помощью к кому-то из тех четверых магов в деревнях! Возможно, имеет смысл провести там обыски. Но, Фарбаутр сразу же отмёл эту идею. Беглец в первую очередь должен предусмотреть такой вариант, и вряд ли сидит в чьём-то подвале.

В крайнем случае, колдуны могут спрятать его у соседей, или поблизости в лесу.

А если и так, то нужно точно знать, в какую деревню ехать. Или, нагрянуть ко всем четверым магам сразу. Если проверять поочерёдно, они успеют предупредить друг друга и перепрячут курьера. У Фарбаутра же нет возможности накрыть и обыскать все три селения разом, включая окружающий их лес. Начальник штаба второй раз навстречу не пойдёт, не выделит людей – ни батальон, ни роту.

Конечно, через Бородача Фарбаутр приказал деревенским осведомителям наблюдать за ведьмами и колдуном. Но не особо надеялся на результат – беглец, всё же, крепкий орешек, чтоб попасться так просто.

Полночи Фарбаутр осматривал его сброшенную в лесу телогрейку, распотрошив вдоль и поперёк, прощупав все швы, перебрав ватный наполнитель. И ничего не нашёл – хоть, в общем-то, того и ожидая. Будь в ней что ценное, русский вряд ли бы её скинул.

Да впрочем, у курьера не оказалось и вещей, совсем уж обязательных для выхода на задание. Тем более – в лес. Ни ножа, ни часов. Как он ориентировался во времени? Особенно, если назначал кому-то встречи в чащобе.

С другой стороны, часы способны многое рассказать о своём владельце. Поэтому, не исключено, что русский швырнул их в ручей – там, где снял телогрейку…

Утром от отца пришло сообщение: самолёт прибыл в Берлин, и брат вылетел на нём в район Чески-Крумлова.

Русский же у реки так и не появился. Ни за эти, ни за следующие сутки.

Однако, Фарбаутр продолжал держать засаду, допуская, что беглец мог разгадать ход его мыслей. И вполне вероятно, сейчас просто берёт на измор. Ждёт, когда наблюдение рано или поздно, всё же снимут.

Но, Фарбаутра устраивала эта тактика. Нужно было, чтоб русский не обшарил берег до того, как привезут чеха. У которого Фарбаутр намеревался любым способом вытянуть сведения о таинственном оружии.

Он перевёл взгляд на подставку для жезла, где лежал тонкий обломок указки. Теперь, когда план удался, можно ехать к реке. И проводить там обыск со знанием дела.

Фон Зефельд поднялся с дивана, плюхнул стопку рапортов ему на стол, кивнул на верхний лист – отчёт самого Фарбаутра о деле:

– А этот твой оперативный источник не может сообщить про русского ещё раз? Или, хотя бы дать наводку.

У Фарбаутра перед глазами – на миг – возникла записка, превратившаяся в чернильную кашу. И раздражённый выдох прорвался сам собой. Фон Зефельд иронично кивнул.

– Ясно, понятно. Информатор анонимный, и у тебя с ним односторонняя связь.

Фарбаутр сгрёб рапорты, и жирно зачеркнув последнего «Густава», протянул брату мамино письмо.

– Отдашь обратно.

Фон Зефельд взял листки, обильно усеянные чёрными кирпичиками закрашенных слов.

– Твой обычный ответ?

Игнорируя укоризненный взгляд фон Зефельда, Фарбаутр снял телефонную трубку – прямая линия с дежурным – кратко бросив:

– Ко мне!

Фон Зефельд плавно помахал в воздухе письмом, чтоб подсохли чернильные прямоугольники среди текста.

– Мама всё равно не станет звать тебя иначе. Ты её знаешь – заметил он.

«Значит, и мои ответы будут неизменны!» – в мыслях припечатал Фарбаутр.

Вошёл дежурный, замерев в проходе.

– Оповестить оберштурмфюрера Шенка и русских! Завтра поисковая операция в лесу! Выезд в семь часов утра! – распорядился Фарбаутр.

Дежурный кивнул – быстро и чётко. Фарбаутр мотнул головой на фон Зефельда.

– Разместить унтерштурмфюрера на отдых. Подать ему ужин.

– Будет сделано, господин Фарбаутр! – отрапортовал дежурный, и оживившись, повернулся к фон Зефельду: – Есть медвежатина! Хотите попробовать?

– Отведать в России русского медведя?! – воскликнул тот. – Конечно!

И посмотрел на Фарбаутра.

– А ты? Так по-прежнему на ночь ничего и не ешь?

Фарбаутр, не удостоив его взглядом, перебирал бумаги

на столе – сортировал рапорты, сложенные фон Зефельдом в стопке как попало.

– Господин унтерштурмфюрер! – дежурный распахнул дверь, приглашая фон Зефельда следовать за ним.

И слегка отшатнулся – на пороге стоял связист.

– Господин Фарбаутр! Сообщение из Чески-Крумлова! – доложил он.

Фарбаутр за столом резко подался вперёд. Фон Зефельд тоже весь подобрался. Связист оглянулся на дежурного, и тот по знаку Фарбаутра покинул кабинет.

– В трактире пусто – процитировал связист. – Хозяева и прислуга скрылись за полчаса до приезда бригады.

– Как?! – вскочил Фарбаутр, опрокинув стул.

– Я не знаю… Всё, что передали… Я записал… – связист протянул ему клочок бумажки. – Там неразборчиво, мой почерк…

Фон Зефельд выхватил у него листок, пробежал глазами.

– Это что ж… Три дня сидели спокойно, а тут – вдруг? Перед самым нашим носом…? – пролепетал он в недоумении.

Фарбаутр яростно стиснул зубы, по скулам прокатились рельефные желваки, грозя лопнуть. Ведь получается, хозяева трактира и обслуга – тоже колдуны, маги, как Горак! И вот – их так бездарно, нелепо, по-дурацки упустили! А возможно, что и Карел был в числе работников пивоварни!

– Кому ты говорил про трактир? – рыкнул он брату. – Кто ещё был с тобой при передаче сообщения?!

И не дожидаясь ответа, жёстко посмотрел на связиста. Тот попятился, испуганно мотая головой.

– Господин унтерштурмфюрер велел мне выйти!

– Я был в комнате один! – подтвердил фон Зефельд.

– Я даже не знаю, о каком трактире речь! – дрожащим голосом добавил связист, чуть не плача.

«Верно…» – вспомнил Фарбаутр. Про «Хмельной трактир» и Чески-Крумлов во всём полку было известно лишь двоим: ему – Фарбаутру, и брату.

Даже будь у колдунов повсюду уши – через животных и птиц, как говорил агенту чех – название города и трактира меж собой Фарбаутр и фон Зефельд вслух не произносили.

– Но, если кто и узнал! Как он успел бы так быстро передать в Чески-Крумлов?! – фон Зефельд нервно скомкал бумажку с текстом в кулаке. – По рации если только…

– Мы бы запеленговали её выход в эфир! – тут же возразил связист.

«У магов есть и другие способы!» – с тяжёлой злобой подумал Фарбаутр, вспомнив фарфорового голубя.

Хотя, птица, конечно, тоже не смогла бы так быстро долететь – буквально, за несколько часов! Но, колдуны, наверняка, располагают и иными каналами связи. В том числе и сверхъестественными, магическими…

Другое дело, что деталей и подробностей они знать не могли. А значит, утечка информации из этого кабинета – маловероятна.

– Кто принял у тебя сообщение в штаб-квартире? – резко перевёл Фарбаутр взгляд на фон Зефельда.

– Отец, лично – удивлённо ответил тот. – Только, он ведь передал потом кому-то дальше. Когда планировал обыск в трактире.

Фарбаутр, будто сдувшись, заторможено поставил стул, и сел, уставясь на ворох бумаг перед собой.

– Ты думаешь, у колдунов в Берлине шпион? – тихо произнёс фон Зефельд, шагнув к столу.

Фарбаутр сделал знак рукой, велев связисту выйти.

Связист тотчас скрылся за дверью. Фон Зефельд же подошёл ещё ближе, тревожно глядя Фарбаутру в лицо.

– Прямо у нас в штаб-квартире?! – прохрипел он.

Фарбаутр поднял на него глаза – холодные, стальные.

– Передай в Чески-Крумлов: осмотреть в трактире каждую бумажку! Каждый кирпич! Всё их пиво на экспертизу! У всех солдат, которые там пили, взять анализы крови!

Фон Зефельд беззащитно заморгал, как ребёнок.

– Иди! – глухо рявкнул Фарбаутр с нажимом.

Помявшись секунду, брат – неловко, деревянно – развернулся, и покинул кабинет, забрав портфель с дивана.

«Вряд ли там конечно, найдут что-то серьёзное – устало размышлял Фарбаутр. – А информатор вообще может быть где угодно. Как в самом сердце Аненербе, на вилле Вурмбах, так и в её чешском отделении…»

Открыв ящик стола, он сбросил туда стопку рапортов.

Пускай шпиона выявляют на месте – в Берлине, или в Праге. Это их упущение, им и разгребать проблему.

Фарбаутру же целесообразнее будет заняться созданием своего собственного оперативного отряда. С полномочиями выезжать в любую точку света, не ставя штаб-квартиру в известность. По-другому провалов, подобных сегодняшнему, не избежать…

Утро выдалось свинцово-мрачным и холодным. Десятки человек – рота СС и полицаи – загружались в три тентовых грузовика на плацу, бряцая оружием, и выпуская морозный пар. Машины бодро урчали в предвкушении дороги. Напротив грузовиков, как командир перед подчинёнными, стоял холёный, породистый «Вандерер».

Фарбаутр стремительно шагал к автомобилю-красавцу, натягивая чёрные перчатки, когда сбоку появился хирург. В белом халате, с кровавыми пятнами на рукавах.

– Я закончил исследование тела – доложил он. – Всё чисто.

Фарбаутр остановился, повернувшись к нему.

– Ни в крови, ни в тканях нет следов какого бы то ни было препарата – сказал хирург. – Там вообще ничего нет, кроме последствий хронического пивного пьянства.

– Кожа на лице? – напористо спросил Фарбаутр.

– Кожа на лице, дыхательные пути – без изменений. Без признаков воздействия чего-либо извне! – чётко и уверенно ответил хирург.

Фарбаутр жёстко сомкнул губы, с резиновым хлопком надев вторую перчатку. Хирург смотрел на него с каким-то странным выражением, смесью брезгливости и осуждения.

– А вот ваша инъекция ему в шею… – покачал он головой. – У него выжжен мозг. Обуглен, как запечённая в золе картошка!

Фарбаутр отвернулся, и последовал дальше, оставив хирурга позади.

Возле «Вандерера» стоял фон Зефельд в чёрном плаще нараспашку. Тень от козырька его фуражки скрывала верхнюю часть лица тёмным провалом, как вуалью.

– Я тоже с вами! – заявил он со звонким азартом.

Через сорок минут машины прибыли на место – изрытый, истерзанный взрывными воронками, лесной берег реки.

За минувшие трое суток, однако, природа постаралась скрыть варварство бойни. Почву густо усеивала золотая листва клёна, берёзы и липы. Сотни ярко-жёлтых чешуек трепетали и на чёрных ветвях, беспрестанно осыпаясь крупным, шелестящим дождём, словно банкноты из щедрого кошелька. Толстые стволы ясеня казались колоннами, поддерживавшими свод гигантской сокровищницы. У их подножья сияли груды золота, ослепляя взор.

На миг возникло ощущение, что сейчас, во мраке дальних сосен вспыхнут рубиновые глаза дракона, охраняющего всю эту сказочную роскошь.

Фон Зефельд вертел головой, осматривая местность.

Солдаты и полицаи, откинув борта грузовиков, спрыгивали наземь. Пока они строились в два ряда, Фарбаутр принял краткий доклад разведчиков: русский не объявлялся.

«Хорошо!» – отметил он в мыслях, и повернувшись к длинной шеренге роты СС и полицаев, воздел в руке тонкий штырь – обломок указки.

– Искать похожее! – Фарбаутр двинулся вдоль строя, чтобы палочку увидел каждый. – Поднимать пласты земли и мха! Раскапывать муравейники и кротовые норы! Смотреть в дуплах, под корнями, и на ветвях! Любой предмет, идентичный этому хоть минимально, немедленно предоставить мне! Выполняйте!

Командир роты СС разбил участок поисков на сектора.

Солдаты и полицаи, с малыми пехотными лопатками, врассыпную разошлись по всем сторонам. Лесное пространство наполнилось шорохом листьев, треском хвороста, и гулким гомоном озадаченных голосов.

Золотой слой лимонных лепестков через полчаса стал вывернутым наизнанку, безобразно грязно-бурым. Вперемежку с разбросанной чёрной землёй и гнилыми сучьями. Среди каковых, однако, не попадалось ничего и близко напоминающего гладкую палочку, или сломанные её половинки.

Оберштурмфюрер Шенк увеличил поисковый круг. Полицаи, в излишнем рвении, и вовсе попёрлись вглубь леса.

Фон Зефельд, поначалу активно включившийся в процесс, очень скоро потерял к нему интерес. И как мальчишка, теперь лазил по взрывным воронкам.

Фарбаутр же, всё чаще посматривал на реку. Неужели русский швырнул своё оружие туда, в поток и омут? Выкинул, словно, обычную палку – насовсем?

Такое не укладывалось в голове. Фарбаутр скосил взгляд на жезл, пристёгнутый к кобуре. Взять его – этот артефакт не может взрывать. И швырять деревья. А ресурс и сила в нём ограничены зарядом батареи. В сущности, он вообще легко заменим, являясь пусть и тонким, но всё же конструкторским механизмом.

Однако бросить жезл в воду было б равнозначно, что утопить самого себя!

Он неосознанно провёл пальцем, точно погладил, по тонкому полированному корпусу чёрного металла. Неужели та убойная палочка имеет гораздо меньшую ценность, что русский так легко пожертвовал ею…?

Со стороны реки раздался лёгкий всплеск – словно бултыхнулась рыба. И одновременно с ним, позади Фарбаутра прозвучал весёлый возглас брата:

– Ух ты! Это кто? Ондатра?!

Фарбаутр обернулся. Из воды, почти у берега, торчала гладкая, сверкающе мокрая голова выдры. Восторженный фон Зефельд торопливо подошёл ближе, встав рядом.

Зверёк чуть вздрогнул, но не исчез – остался, глядя живыми глазками-угольками на братьев. И кажется даже слегка удивлялся, какие они одинаково стройные, высокие, в красиво ушитой форме, с маленькими серебряными черепами в фуражках.

Перед взором Фарбаутра же, возникло видение длинного, прямоугольного пруда на фоне темнеющего замка в туманной дымке. В воде шумно барахтался – грёб к берегу – смоляной ризеншнауцер, со старым потрёпанным ботинком в зубах.

– На нашу Хильду похожа… – произнёс фон Зефельд. – Как мы учили её команде апорт в пруду, помнишь?

И Фарбаутр понял, что брат думает о том же.

– С Хильдой занимался только я! – жёстко сказал он. – Ты в ней видел лишь игрушку!

И рывком развернувшись, направился обратно в лес.

Фон Зефельд легкомысленно пожал плечами с насмешкой. И не сводя с выдры глаз, тихо потянулся к кобуре, отодвигая полу плаща. Но, едва он отщёлкнул застёжку, зверёк юркнул под воду.

– Ах ты ж! – вскрикнул фон Зефельд, быстро выхватив пистолет, и кинулся к речной кромке.

Фарбаутр мельком оглянулся, услышав топот и плещущее чавканье под сапогами – фон Зефельд, влетев по щиколотку в прибрежную грязь, крутил головой влево-вправо.

– Куда делась…? – выдохнул он в охотничьем запале, и побежал по течению, вломившись в папортниковую поросль.

К Фарбаутру, меж тем, уже шёл оберштурмфюрер Шенк, с безнадёжным, убитым видом. Бойцы СС – по одному, по двое – сходились в общую группу поодаль, за его спиной.

«Значит, палка потеряна безвозвратно… – резюмировал Фарбаутр. – Придётся работать с обломком указки. Показывать колдунам. Четверым, что есть в распоряжении. Вырывать у них ответы. И принимать меры личной безопасности, помня судьбу чеха из пивного трактира. А так же, подготовить ловушки, если кто-то явится с тем зельем, стирать мне память…»

И в этот момент – со стороны реки – звеняще громко прокричал фон Зефельд:

– Опа!

Фарбаутр крутанулся на месте. Брат стоял в хвощовых зарослях по пояс, и тыкал пистолетом на нечто у своих ног.

– Господин Фарбаутр, смотри-ка! Иди сюда!

Фарбаутра будто передёрнуло током. Сделав всем знак стоять на месте, сам ринулся к фон Зефельду, свирепо исказившись. Намереваясь жёстко одёрнуть – дабы впредь не смел глумиться при людях.

Но, едва он ворвался в гущу папоротника, фон Зефельд вскинул ладонь, веля не двигаться дальше.

Среди сплошной и плотной широкой листвы зияло пятно смятых и сломанных стеблей. Фон Зефельд стоял на самом его краю.

– Кто-то лежал тут! – кивнул он на зелёную проплешь в высоких кущах. – И совсем недавно!

Фарбаутр опустился на корточки, поднял продолговатый, веерный как пальма, пожухлый лист. Если судить по степени увядания – он был поврежден как раз, примерно, трое суток назад!

Фарбаутр вскочил на ноги. Значит – русский шёл встречаться с кем-то вне деревни! Сюда, в условленное место!

И этому же человеку перекинул своё оружие! За миг до того, как попасть в плен!

Рука в перчатке с резиновым хрустом сжалась в кулак.

Всего-то и требовалось обыскать тогда берег! И получился бы двойной улов!

А теперь, выходит, и засада тут торчала совершенно напрасно! Русский, едва сбежав, наверняка, сразу встретился с тем своим контактом, забрал оружие, и сейчас уже далеко.

«Но, тот, кто его тут ждал, скорее всего, наоборот, живёт очень близко! – тут же возразил себе Фарбаутр. – Зачем бы двум абсолютным чужакам встречаться именно здесь, возле населённых пунктов? А значит, лежавший в кустах – это, явно, кто-то из местных!»

Он лихорадочно осмотрел лежбище, надеясь найти хоть нитку, а ещё лучше оборванную пуговицу. Да и вообще любую деталь, которая поможет вычислить подозреваемого среди жителей ближайших деревень.

Из леса донёсся задыхающийся оклик по-русски:

– Господин Фарбаутр! Нашли зарубку на стволе!

Фарбаутр быстро повернул голову – к реке торопливо семенил Бородач, и с ним пара щуплых полицаев. Один, рябой, махал рукой назад, в дремучую чащу:

– Я, на сосне, гляжу, издалека, светлеет что-то! Ну, подбежал, а там и затесь! Недавняя совсем!

Фарбаутр исподлобья глянул в сторону разведчиков СС.

– Им был приказ ждать в засаде тут, на берегу! – вступился оберштурмфюрер Шенк за подчинённых. – Поэтому, так глубоко они не забирались.

Фарбаутр молча устремился к полицаям. А те суетливо кинулись обратно, указывая дорогу. Фон Зефельд и солдаты толпой двинулись за Фарбаутром следом.

Сосна, крупная и основательная, как монумент, росла метрах в десяти от реки, распластавшись толстыми корнями по земле. Небольшой древесный скол белел на ней будто вскрытая под кожей гигантская кость.

Фарбаутр посмотрел на дальние деревья. Тут и там, вразброс – через два ствола на третьем мерцали такие же мелкие белые пятна, выстраиваясь в неровную цепочку. Словно путеводные звёздочки, прокладывавшие курс в недра лесной чащи.

Меж сосен и елей смутно мелькали другие полицаи. Эхом доносились их голоса:

– Вот ещё одна зарубка!

– И у меня тут тоже!

Рябой полицай хлопнул ладошкой по сосновому стволу.

– Кто-то помечал себе дорогу. Чтоб не заблудиться. Аккурат, небось, от самой деревни.

– А какая там у нас деревня? – спросил у него другой полицай.

– Так Караваево! – прикинул рябой по зарубкам. – Где ведьма та живёт, что Шнурка прокляла.

«Сейда Лопарёва – моментально зарегистрировал в уме Фарбаутр. – Одна из четверых!»

Но, вряд ли она бы оставляла зарубки – маги отлично знают свой лес. Да и маловероятно, что приземистая, грузная старуха лежала в папоротниковых зарослях. Фарбаутр видел её, как и остальных, посетив каждую деревню.

Зато, могла послать на встречу кого-то вместо себя. Любого деревенского – помощника ли, должника. А уж тот, отправляясь в незнакомый для себя лесной район, логично делал на стволах пометки для возврата домой. Куда и унёс оружие беглеца.

В тот же миг, в чащобе раздался радостный крик полицая:

– Глядите!!!

Фарбаутр и остальные разом обернулись. Меж густых елей и сосен чуть не вприпрыжку мчался совсем молодой парнишка с винтовкой за плечом. В одной руке он тащил две здоровенные корзины. В другой – не менее увесистый грубый нож.

– Кто-то бросил! Когда удирал, наверно! И грибы там рассыпаны кучей! – подбежав, мотнул он головой назад, и в восторженном возбуждении рывком протянул Фарбаутру нож.

Бородач отбил его руку в сторону.

– Ну, куда ты суёшь-то?!

Фарбаутр нож не взял, но накрыл его цепким взглядом.

Примитивная крестьянская поделка: заточенный кусок толстого железа с чёрной резиновой обмоткой вместо рукояти. Фон Зефельд забрал его у полицая, и с тяжёлым свистом рассёк воздух, как мечом.

Столь же неказистыми были и плетёнки, сотканные, будто из толстых канатов и узлов.

Но, теперь всё точно вставало на свои места. Посланник ведьмы заодно грибов решил набрать. Увидя же, что курьер из «Фемады» схвачен – естественно, кинулся в деревню сообщать, бросив нож и корзины. По которым его гарантированно можно найти. И заставить говорить, если ведьма будет упорствовать. Кто знает, может, и раненый беглец ещё прячется там же.

Фарбаутр выдохнул резко, шумно, и обернулся к роте СС.

– Выдвигаемся в Караваево!


(следующая  глава - 14 января)

Показать полностью
6

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  11  Письмо (часть 3)


Вызванные Фарбаутром два офицера и Бородач вошли в комнату одновременно. Оберштурмфюрер СС, и начальник штаба – оберст-лейтенант – изумлённо смотрели на командира полицаев, впервые присутствовавшего на подобном совете. Но, Фарбаутру было не до этики и иерархических субординаций. Время работало против него.

Отмечая указкой свои обозначения на карте, Фарбаутр произвёл расстановку сил. Подразделения вермахта – двумя батальонами – должны оцепить территорию вокруг деревень. Солдат необходимо выстроить в лесу живой цепью – на расстоянии прямой видимости – чтобы иметь возможность подавать друг другу жесты и знаки.

Рота СС и полицаи будут действовать внутри овала. Их местоположение отмечено флажками. Принцип всё тот же: быть в видимом контакте, наблюдать за местностью. И оповестить визуальным сигналом, когда в поле зрения появится курьер.

– Выдвигаться на позиции сейчас же! – подытожил Фарбаутр. – В режиме марш-броска!

И ринулся было к двери, не тратя слов на завершение совещания. Но тут взвился на дыбы начальник штаба: поднять два батальона ради поимки одного человека?!

Фарбаутр резко обернулся.

– Мне не нужно его ловить – с ледяным спокойствием ответил он.

«Уже хотя бы потому, что этого ждёт Птичник. Который предоставил информацию сразу, без всяких условий» – добавил себе в мыслях.

Что ясно говорило: Птичник ведёт свою игру.

Да только вот играть в неё Фарбаутр не собирался. И едва прочитав записку, сходу решил: установить за курьером лишь слежку. Выяснить, кого он посетит, и – самое важное – куда пойдёт потом дальше.

Оберст-лейтенант упорствовал: если конечная цель курьера более-менее известна, то почему не разместить наблюдателей у этих трёх деревень?

Фарбаутр терял терпение. Во-первых – не факт, что курьер направляется для личной встречи к означенным магам! Возможно, он идёт, чтоб заложить для них груз в лесу – в тайнике, в условленном месте! Само его появление здесь утром, а не ночью, намекает на подобный вариант. Зачем ему соваться в населённый пункт при свете дня? Это – во-вторых!

Процедив контраргументы, он глянул на начальника штаба – жёстко, исподлобья, чтобы уже заткнуть – время уходило.

Но, оберст-лейтенант – тёртый, битый, прошедший Первую мировую войну – не отступил от волчьего взгляда. У него была своя правда. Два батальона, которые требовал Фарбаутр, он мог выделить только из числа отдыхавших после дежурства бойцов. Сменившихся с суточной охраны ж\д-полотна.

Сдавив металлический жезл в опущенной руке, Фарбаутр проскрежетал начальнику штаба, что его солдаты вольны покинуть лес тотчас, как курьер будет замечен.

Итогом этих препирательств стала потеря семи минут.

Из-за того что он – офицер Аненербе, добывающий магическую мощь для военных нужд – сам не имел абсолютной власти! Не мог безраздельно повелевать в силу невысокого звания. Армейская система не наделяла его особым статусом. Она признавала лишь старшинство погон, петлиц и нашивок. С чем приходилось мириться, до треска стиснув зубы. Во всяком случае – пока.

Бросая взгляд на часы, Фарбаутр ураганом влетел в свою комнату. На выдвижение всех подразделений в лес он дал 15 минут, и сам сейчас едва успевал экипироваться.

Выдернув из шкафа тонкую камуфляжную накидку-блузу, Фарбаутр натянул её поверх формы. Здесь же, в нижнем ящике всегда стоял наготове набор сухого пайка. Фарбаутр схватил три комплекта – примерно на десять-двенадцать суток – быстро побросал в ранец. Как бы ни пошли события дальше, он намеревался следовать за курьером до конца. Хоть даже и в одиночку. Человек из «Фемады» стоил любых рисков.

Два батальона в течение полутора часов замкнули в тумане кольцо вокруг деревень, где жили маги.

Фарбаутр устроил командный пункт у нагромождения валунов, покрытых зелёным мшистым ворсом. Ординарец – юный солдат – маячил с его ранцем позади.

Здесь же расположились и командиры батальонов – два майора. Можно было догадываться, какой инструктаж провёл им начальник штаба – офицеры контактировали с Фарбаутром строго по необходимости, выпячивая разницу в чинах. Словно, звания наделяли их какой-то силой сами по себе.

Будь воля Фарбаутра, он давно бы отказался от мундира, как от имени и титула ранее. Но – действительность была такова, что в условиях войны офицерский чин всё же давал невеликую толику власти. Столь необходимую для поиска и обретения подлинного сверхъестественного могущества. После чего, все эти условные регалии и статусы окончательно потеряют для него всякую ценность. А напыщенные майоры, полковники и генералы с фельдмаршалами будут обращаться к нему ровно так же как сегодня подчинённые солдаты и полицаи: господин Фарбаутр!

К исходу второго часа один из майоров принял сигнал о появлении курьера. И с издевательской вежливостью спросил, обернувшись к Фарбаутру:

– Мы можем снимать оцепление, герр гауптшурмфюрер?

– Тем более, туман почти рассеялся. Надеюсь, ваши люди дальше справятся сами? – иронично добавил второй.

Фарбаутр смерил обоих взглядом, прогнав по скулам желваки. И того и другого ситуация явно забавляла. Об этом говорили их смеющиеся глаза.

– Действуйте, согласно полученным предписаниям! – жёстко рубанул он, пройдя мимо, и двинулся в чащобу.

И сразу же забыл об этих остолопах, едва они остались за спиной.

А впереди – метров через триста – у сосны возникла фигура первого солдата из роты СС. Знаками он указал Фарбаутру, что курьер движется на юго-запад. Его конечная цель по заданному направлению была пока непонятна.

Жестом велев бойцу оставаться на месте, Фарбаутр бесшумно заскользил меж деревьев дальше – к следующему по курсу наблюдателю. А от него – к третьему, четвёртому, углубляясь в лес, чтоб подобраться максимально близко к курьеру. И оказавшись с ним один на один, повести самостоятельную слежку. В крайнем случае, взять с собой ординарца. Тихий, почти невесомый, благодаря щуплому росту, он неотступно крался с ранцем позади.

К сожалению, среди полицаев таковых не оказалось. Кто-то неуклюже хрустнул ветвями, или раньше времени высунулся из куста, и операция пошла прахом. Лес огласился рёвом, топотом и криками. А затем – стрельбой.

Фарбаутр гаркнул ближнему солдату передать приказ по цепочке: курьера брать живым! И с холодной яростью рванул камуфляжную накидку, разодрав её пополам одним махом. Не глядя швырнул как тряпку, ординарцу под ноги. И оказавшись вновь в привычной форме, отщёлкнул чёрный жезл от кобуры.

– Гнать его ко мне! В мою сторону! – крикнул он в лесное пространство.

С сотни метров Фарбаутр надеялся свалить курьера электрическим разрядом.

Ближайший солдат СС кивнул, и передал распоряжение дальше по цепи. Через минуту оно дошло до Бородача.

Но, по неуклюжим действиям полицаев, беглец очевидно понял, что его гонят в ловушку. И стал всеми силами прорываться к реке.

Выстрелы захлопали почти бесперебойно. Не зная иных способов отсечь курьеру пути, полицаи пытались пулями сменить ему направление.

А затем, грохнул взрыв.

Фарбаутр замер: у полицаев не было гранат. А солдаты СС держались вдалеке от погони. Да и не стали бы работать так грубо и опасно. Неужели курьер подорвал сам себя?

Миг спустя раздался новый взрыв. Лес огласился дикими истошными воплями по-русски. Фарбаутр облегчённо выдохнул. Стоило предвидеть что курьер – а тем более из «Фемады» – будет хорошо вооружён.

– Передать приказ ещё раз! – велел он командиру роты СС. – Брать русского только живым!

Оберштурмфюрер продублировал его слова унтер-офицеру. Тот нырнул в лесную гущу. И там сразу же началась какая-то адская чертовщина. Весь её удар приняли на себя полицаи.

Рота СС благоразумно стояла в тылу.

Сначала на полицаев с треском обрушились деревья. Одно из них неведомая, чудовищная сила швырнула в реку. Потом, вновь загремели взрывы – и с такой частотой, словно лес обстреливали десятки миномётов. Простой смертный был неспособен так быстро разбрасывать гранаты.

И тем не менее, как мельком издали увидел Фарбаутр – крушил, громил, рвал, метал, и сеял хаос именно беглец – резким взмахом руки. В которой сжимал непонятное нечто.

Разглядеть предмет Фарбаутр не успел – Бородач подстрелил курьера.

И тот, напоследок, взметнул настоящий смерч, торнадо.

Гигантскую стену пыли и земли, поглотившую ближайшие сосны и ели! Завесу, чтобы попробовать скрыться – как в тот момент подумал Фарбаутр. Уже много позже, во время обыска он понял: нет, чтобы спрятать своё загадочное оружие.

Фарбаутр, ледяной снаружи, кипел весь внутри. Первым его порывом было – выбить у русского ответ прямо здесь. И неважно – током, или зубодробительной силой – но узнать, а лучше найти и получить ту мощь, которой он разворотил огромный кусок леса и покалечил полтора десятка полицаев.

Однако русский сразу дал понять, что говорить не станет. И Фарбаутр, глядя на его блаженную улыбку, поверил. Он будет дурачиться сквозь боль и кровь, насмешничать и плести откровенную чушь, а секрет не выдаст. И холодная ярость Фарбаутра лишь сильнее подхлестнёт беглеца.

Протяжно выдохнув, Фарбаутр взял себя в руки, и постарался унять нетерпение, остыть, начать мыслить трезво.

Не ко времени разрядившийся жезл окончательно привёл его в чувство. А голос разума удержал от замены батареи прямо здесь, на месте, укорив: завёлся, как мальчишка! Где подход профессионала?!

Скрипнув зубами, Фарбаутр велел доставить пленника в штаб. И поспешил на лесную дорогу, к машине.

Весь обратный путь он размышлял о мотивах Птичника, чей план-таки удался, и курьер оказался схвачен. Но, зачем это Птичнику? Ведь он же точно знал, кто такой Фарбаутр. Не зря наблюдал через голубя двое суток. И должен был понимать – офицер Аненербе использует любые методы, чтобы вытянуть у пленника информацию. Особенно, когда в руки попал человек из «Фемады». Неужели Птичника не пугает разглашение тайн и секретов?

«Или же… – Фарбаутр подозрительно сузил глаза – Или же это способ передачи дезинформации…»

Пленник вполне может быть напичкан ложными сведениями, дабы направить Аненербе в нужную магам сторону. Заставить Фарбаутра действовать, как им выгодно.

«Вот только здесь их ждёт прокол…» – спокойно отметил Фарбаутр в мыслях.

В полчаса он домчался до расположения полка, и войдя в свой кабинет, сразу кинулся к сейфу. Набрав комбинацию и дождавшись двух щелчков, открыл. Извлёк деревянный короб, сняв с крышки фотографию Элли.

Нужный Фарбаутру препарат хранился в верхней секции, в жестяном пузырьке с чёрной, каучуковой пробкой. Внутри бултыхнулась лёгкая жидкость.

Из ниши в стене – за квадратной панелью – Фарбаутр достал штатив и мерный стаканчик.

Вынув пробку из флакона, он сжал её двумя пальцами. И выдавил из резины, как косточку из вишни, другую пробку, древесную, поймав на ладонь. Снова заткнув ею пузырёк, Фарбаутр встроил его в держатель на штативе. Перевернул флакон закупоренным горлышком вниз. И подставил стаканчик.

Флакон содержал в себе экстракт корня скополии – мутноватой водицы. Но, пройдя сквозь пробку из дерева заккум, она превращалась в зелье кристальной прозрачности, именуемое – анакрис.

Введённый человеку в кровь, этот препарат заставлял правдиво отвечать на любой вопрос. Если курьеру из «Фемады» есть что скрывать, анакрис в одну секунду выведет на чистую воду.

Однако, поддавался ему лишь ослабленный организм, уставший. Ещё лучше раненый. Или подвергшийся эмоциональной встряске.

Сквозь древесину пробки просочилась первая чистая росинка, капнув в стакан. Фарбаутр глянул время. Курьера должны привести через два, два с половиной часа. Порядком измотанного до нужного состояния для допроса через анакрис. К тому моменту его как раз наберётся нужное количество – 5 миллилитров.

Фарбаутр сел за стол. И – задумчиво глядя, как из пробки набухает вторая алмазная капля, принялся свинчивать рукоять-аккумулятор у металлического жезла. Пальцы словно работали сами по себе – не отвлекая от размышлений о курьере…

Даже если «Фемада» использовала его втёмную… Даже если он сам не знает, что является носителем ложной информации, то в одном будет точно полезен – с помощью анакриса выдаст своё загадочное оружие. А это уже немало.

Руки – так же споро и привычно – прикрутили к жезлу новую батарею.

Пленника доставили гораздо раньше – через час с лишним. Оберштурмфюрер доложил, что русский потерял сознание, и его пришлось везти в телеге, а не гнать пешком, как приказывал Фарбаутр. Беглец вот только сейчас и очнулся.

Фарбаутр вышел в вестибюль – посмотреть через окно, в достаточном ли состоянии пленник для воздействия анакриса?

Полицаи уже сняли ремни с рук и ног курьера, и тот растирал запястья, с интересом осматривая территорию вокруг.

– А обед у вас когда? – жизнерадостно спросил он.

Полицаи в недоумении переглянулись. Бородач хмыкнул:

– У нас: уже. А когда у тебя, и будет ли вообще… – с иронией пожал плечами.

Фарбаутр ринулся обратно в кабинет. Глянул на стакан – анакриса набралось едва-едва, чтоб покрыть донышко. Но, дольше ждать он не мог. Организм русского, определённо, приходил в норму, и скоро зелье вообще не окажет на него воздействия. Не говоря уж о том, что и сам анакрис через короткое время перебродит, превратившись в огненную кислоту.

Фарбаутр снял трубку и велел дежурному:

– Санитара сюда!

И когда тот буквально вбежал в кабинет с медицинским чемоданчиком, резко придвинул ему через стол мерный стакан, закрытый крышкой. А сам порывисто встал, и надевая чёрные перчатки, двинулся к двери, бросив на ходу:

– За мной!

Он стремительно прошёл по коридору, и спустился в тюремный подвал. Санитар семенил позади, сжимая чемоданчик и стакан, на дне которого искрилась кристальная жидкость, словно частица ручья.

Охранник при появлении Фарбаутра вытянулся во фрунт, щёлкнув каблуками. Начальник караула сообщил:

– Поместили в третью камеру, господин Фарбаутр!

Фарбаутр повернулся к санитару.

– Обработать его рану вот этим! – подбородком указал он на анакрис. – И больше ничем!

Санитар с опаской посмотрел на дно стакана, и тихо кивнув, направился к третьей двери. И теперь уже Фарбаутр пошёл за ним следом, собираясь подождать в соседней камере.

Пленник, конечно, расслабится, увидя санитара. И уж никак не заподозрит, что под видом медицинской помощи ему дают колдовское зелье. Если только санитар не ввалится в камеру прямо со стаканом в руке.

– Стоять! – тихо рявкнул Фарбаутр ему в спину, и тот испуганно замер. – Убрать стакан в кейс!

Санитар неловко затоптался, видимо, соображая как это сделать с обеими занятыми руками. Наконец, догадался поставить чемодан на пол, и опуститься на корточки.

Конвоир возле камеры тонко усмехнулся манипуляциям санитара. И – по отработанной привычке открыл глазок двери, заглянув внутрь.

Фон Зефельд как раз сейчас добрался до его рапорта, словно переместившись в следующее тело.

Откинув крышку глазка, конвоир увидел пленника, который – хитро ему подмигнув – достал из кармана щепотку чего-то бурого, похожего на табак. И мигом сунул её в рот.

Конвоир отшатнулся, суматошно вскричал:

– Чёрт! Он принял яд! – и сдёрнув с ремня связку ключей, воткнул один из них в замок, рывком провернул, но открыть не успел.

Дверь вышиблась мощным ударом изнутри, отшвырнув конвоира, как куклу. Фарбаутр инстинктивно метнулся в сторону, чуть не упав от ураганной воздушной волны.

Из камеры стремительным броском вырвалась тёмная, тонкая гибкая тень – пленник. Казалось, он сейчас врежется в стену. Но, русский оттолкнулся от неё ногой, и – подлетел вверх, как мячик. Широким прыжком он перемахнул через санитара, и едва коснувшись пола, вновь взмыл к потолку. И буквально побежал по воздуху, не касаясь земли, отскакивая влево–вправо от стен и дверей камер – к выходу из подвала.

Фарбаутр, опомнившись, бросился следом, отщёлкнув на бегу жезл от кобуры. С грохотом сбил-разбил подвернувшийся чемоданчик санитара – под сапогами треснули десятки ампул, блистеров, и стакан с анакрисом, плеснув лужицу на пол.

Беглец огромными скачками уже достиг конца коридора – решётки перед лестницей тогда ещё не стояло. Ошарашенный охранник, дико выпучив глаза, схватился за автомат. Начальник караула судорожно дёрнул затвор пистолета.

– Не стрелять! – заорал Фарбаутр.

Беглец на лету врезал охраннику в лоб каблуком. Другой ногой саданул начальника караула в грудь. Их фигурки разметались в стороны, как кегли. Беглец же вспрыгнул сразу на третью ступеньку и рванул ракетой вверх, исчезнув из виду.

Фон Зефельд отбросил рапорты охранника и начальника караула, и схватил доклад дежурного в вестибюле.

Услышав в подвале грохот и крики, дежурный выскочил из-за стола, и побежал к тюремной лестнице. Оттуда – снизу, взлетела чёрная тень, мелькнув перед глазами, как стрела дальше ввысь, к потолку. Дежурный вскинул голову, в долю секунды узрев беглеца, который – там, в высоте – шарахнул стопой по стеклянному плафону.

Светильник взорвался фейерверком осколков. Дежурный едва успел пригнуться, укрывшись руками. На спину, плечи и затылок обрушился звенящий, острый, режущий дождь. Сквозь хрустальный звон донёсся звук удара по входной двери вдали.

Вынырнув из подвала, Фарбаутр уловил лишь краткий миг, когда русский скрылся за дверной створкой. Яростно отпихнув дежурного – тот упал ладонями на битое стекло – Фарбаутр помчался за беглецом на улицу.

Распахнув дверь, он увидел с крыльца, что русский уже в центре школьного двора. От ворот и калитки к нему бежали два постовых солдата, срывая с плеч автоматы.

– Схватить его! – что есть сил, крикнул им Фарбаутр. – Живым!

Боец слева замахнулся автоматом, как дубиной. Но, русский сделал быстрый кувырок, увернувшись от удара, и попутно сгрёб обеими руками по горсти песка. Вскочив снова на ноги, он подлетел над головами солдат, резко раскинул руки в стороны и метнул каждому в лицо россыпь песчаной пыли. И тот и другой схватились за глаза. Один взвыл, выгибаясь. Второй завопил, рухнув на колени.

Беглец же, оттолкнувшись от земли носками, с места перемахнул через двухметровый сетчатый забор.

Фарбаутр вскинул жезл на русского, как указку. Но, сообразил, что весь электроразряд уйдёт в сетку рабицу, и ринулся с крыльца, устремившись к калитке.

Русский вновь совершил толчок вверх – метра на три, не меньше. Пролетев по дуге, спрыгнул на кабину армейского грузовика, с жестяным громыханием. Оттуда подскочил опять, ещё выше, и твёрдо врубился ногами в бетонную площадку перед железнодорожным полотном. Оглянувшись на бегущего к нему Фарбаутра, он дёрнулся телом вперёд – для короткого разбега. Но, наконец, сказалась его рана. Русский отчаянно захромал, пересекая рельсы. Споткнулся, подломив колено, и едва не упал на другой стороне, ткнувшись ладонью в грунт. Однако, тут же, быстро обернулся, и не разгибаясь пульнул в Фарбаутра камнем.

Фарбаутр отбил его жезлом – с металлическим звоном брызнули искры. Машинально зафиксировал вмятину на чёрном корпусе – придётся менять! И наверняка, не обошлось без повреждений внутри!

Беглец, воспользовавшись секундным замешательством, вновь подпрыгнул – прямо с колена в неестественную высь. Через десяток метров – прямой как штык – спикировал ногами на штабель ящиков. Пружинно оттолкнулся от самого верхнего, взвившись в небо. И – перескочил на гору щебня, с шумом съехав по осыпавшемуся склону. Впереди грозно чернела гигантская крепостная стена с вышками до облаков. Беглец петляюще понёсся к ней воздушными скачками.

Фарбаутр лихорадочно огляделся на бегу – территория пустовала.

«Обеденное время! Вот к чему он задавал вопрос!» – запоздалой вспышкой озарила догадка.

Оживление было лишь у подножья стены, и наверху – в проходах меж башен, откуда, конечно, прекрасно видели беглеца.

Но – русский, не сбавляя темпа упругих прыжков, по прежнему летел на циклопическую преграду: уверенно, упорно. Словно намеревался и её перескочить одним махом, как через школьный забор.

Он и правда рванул в вышину изо всех сил, с шумом и ветром пронёсшись над кучкой спешивших к нему караульных. Те изумлённо вскинули головы, следя за траекторией его полёта. Беглец вонзился в стену руками и ногами, словно когтями, на высоте метров двадцать от земли.

Фарбаутру на миг показалось, что русский сейчас как ящерица заскользит по вертикали.

Но, беглец неуловимо весь поджался. И снова прыгнул вверх по стене, где ухватился пальцами за щели меж досок, сколоченных внахлёст. Тут же в одно мгновение его тело опять легко и невесомо взлетело ещё на несколько метров выше. А оттуда тотчас последовал очередной мощный прыжок – к зубчатой крепостной вершине.

Караульные у подножья наперебой защёлкали затворами, разом вздёрнув автоматные стволы.

– Отставить! Опустить! – прокричал Фарбаутр, кидаясь к лестнице ближайшей башни.

– Мы направим его пулями прямо на них! – один из караульных указал пальцем ввысь, на солдат, с обеих сторон бежавших по проходу от башен.

– Опустить!!! – в бешенном исступлении, оглушительно взорвался яростным рёвом Фарбаутр, заставив караульных в испуге отшатнуться.

И не мешкая, помчался по дубовым ступеням вверх.

Даже если стрелки и не заденут русского, велик был риск, что он сорвётся от вибрации пулевых ударов по доскам. А падение с высоты 60 метров – гарантированно смерть.

И воскрешать его призрачным дымом будет бесполезно.

Русский лишь повторит прыжки и кульбиты своего последнего, предсмертного часа.

Задыхаясь, Фарбаутр скакал по дощатым пролётам.

Оставался шанс настичь беглеца в верхней части стены, в проходе меж башен. И стреножить током, когда схлестнется с часовыми, пусть даже из-за этого под молнию попадёт кто-то из своих.

Фон Зефельд добрался до последних рапортов – солдат с вершины крепостного сооружения. Беглец взмыл перед ними, как огромный нетопырь. Ближний пехотинец рывком схватил его за корпус. Но, русский тоже вцепился в солдата руками, и – вместе со своей жертвой сиганул через бруствер, за пределы цитадели.

Часовые кинулись к ограждению, глянув разом вниз.

Беглец – едва перевалившись – сразу отпустил солдата. Тот с истошным криком пролетел вдоль отвесной стены, и ударился об затвердевшую насыпь.

А русский, оставшись без груза, сам собой повис в воздухе. И медленно, будто на парашюте, спланировал наземь.

Фарбаутр с тяжёлым топотом выскочил наверх. Перед ним – по ту сторону крепости, далеко, сколь хватало глаз, раскинулась вырубка – долина сотен круглых, плоских пней – на полкилометра, до самой границы ещё нетронутого леса. Словно, гигантский пульт с мириадами внушительных кнопок.

Беглец – неестественно широкими бросками – пересекал это мёртвое поле, устремившись к лесной опушке.

Солдаты, замерев, молча смотрели на бегущую фигурку беглеца. Никто не порывался стрелять ему вслед. Это не имело смысла. У Фарбаутра опустились руки – пространство лесной вырубки было плотно заминировано. Проходы знали лишь сапёры, да и то, каждый взвод – только строго свой участок. Солдаты завороженно, как под гипнозом, ждали неминуемого взрыва. Вот-вот, ещё толчок, прыжок – и должно бахнуть!

Фарбаутр не отрываясь, следил за беглецом вместе со всеми. Кулак в бессильном бешенстве сжимал железную ручку чёрного жезла.

Позади раздался грохот сапог, но никто не обернулся. За спиной Фарбаутра возник запыхавшийся командир роты СС. И тоже застыл, увидя русского вдали.

Беглец играючи порхал с пня на пень, легко достигнув середины смертоносной полосы. Солдаты в полном изумлении, недоверчиво переглядывались друг с другом. Один вдруг резко ткнул пальцем в фигурку беглеца, летевшего к очередному пню:

– Там мина! Внутри! Я знаю!

Но, русский, едва коснувшись пня носком сапога, снова подскочил плавно ввысь. Солдат поперхнулся, вылупив глаза.

– Там же точно мина… – пролепетал он.

– Там везде мины – отозвался другой караульный.

Беглец же в два-три упругих прыжка преодолел остаток поля и юркнул меж сосновых стволов в лес…

Фон Зефельд сложил прочитанные рапорты в пачку.

– Это тот бурый порошок прыгуном его сделал! – констатировал он. – Наверно, что-то тонизирующее, бодрящее. Дающее силы.

«И позволяющее, когда надо, держаться в воздухе, как на воде – добавил мысленно Фарбаутр – Потому и не сработали мины…»

Фон Зефельд мотнул головой с усмешкой:

– Хм… щепотка в кармане… Плохо обыскали, значит! Как он в лесу-то от вас ещё не ускакал?

«Потому, что лес и помешал – мрачно понял Фарбаутр ещё там, на стене – Скученность деревьев не позволяла прыгать вдаль. А паутина веток – ввысь! Использовать этот порошок в лесу, видимо, было всё-равно, что гнать в спортивной машине по дремучим дебрям».

Но, ускакать он намеревался… Фарбаутр вспомнил беглеца, рвавшегося к реке – явно перепрыгнуть. И пожалуй, удалось бы. Если б не подстрелили.

А доставив в подвал – расслабились. Да ещё и отдохнуть позволили в дороге! Дали осмотреться, и прикинуть шансы. А он только и ждал, когда развяжут руки-ноги… Ну, а дальше – дерзость, внезапность и магическая сила – идеальная тройка-упряжка коней для побега.

«Чёрт бы с ней, с этой «Фемадой», надо было убить его прямо там, у реки! – ожесточённо подумал Фарбаутр, стоя на крепостной стене. – И применить «Последний час разума». Чтоб показал, куда спрятал оружие».

Фарбаутра, вдруг, словно прострелило: а ведь русский сейчас в лесу и должен побежать обратно – к реке!

Он порывисто обернулся к командиру роты СС.

– Пять человек из взвода разведки! Отправить к месту захвата! Сейчас же! Опередить русского! Залечь там и ждать! Брать, когда найдёт своё вооружение!

Оберштурмфюрер кивнул и бросился вниз. Как быстро бы русский не передвигался – усталость, ранение, и плотный частокол деревьев всё же замедлят его темп. И разведчики на машине должны успеть прибыть в заданный сектор раньше.

Фарбаутр хмуро посмотрел на тёмную чащу вдали. Быть может, русский ещё нарвётся на сигнальную растяжку, и взлетевшая ракета укажет его местоположение. Тогда беглеца смогут поймать лесные патрули. Но это вряд ли. Скорее всего, русский будет следовать поверху – по древесным кронам – до самой реки, минуя все наземные ловушки.

Фарбаутр яростным хлопком прищёлкнул жезл к кобуре.

Спустившись снова в тюремный подвал, он исследовал линзой бетонный пол камеры, где держали беглеца. Дюйм за дюймом, вплоть до углов, затянутых паутиной. Но – не нашёл ни крупинки бурого вещества, похожего на табак.

Санитар в коридоре обрабатывал ушибы конвоирам.

Начальник караула, откровенно мандражируя перед Фарбаутром, коряво пытался оправдаться. Фарбаутр оборвал его взглядом исподлобья, и ткнул пальцем на пост охраны у ступеней:

– Установить решётку! Срок – сутки!

И с резиновым хлопком сдирая с рук чёрные перчатки, стремительно покинул тюремный блок. Ибо, на подходе были новые проблемы.

По полку уже ползли едкие насмешки: СС упустили «языка»! Прямо из-под стражи!

Скрыть столь позорный провал от штаб-квартиры – даже находясь в глухом лесу – не получалось. Все смежные службы полка, а армейское руководство подавно, немедленно доложат о происшествии выше, в штабы – каждый своему начальству. И «Аненербе», по цепочке, тоже узнает о ЧП.

Приходилось действовать на максимальное опережение.

Фарбаутр велел всем свидетелям побега написать рапорты в двух экземплярах. Сам же, экстренно связался с отцом.

Бригадефюрер Герхард фон Зефельд говорил устало, но сухо. Как и всегда в последнее время.

– Что это был за прыгун? – спросил он сразу после приветствия, и Фарбаутр раздражённо выдохнул, едва не сломав телефонную трубку в кулаке: в штаб-квартире уже всё знали!

Как следовало из краткого пояснения отца, командир полка телеграфировал в Берлин почти тотчас, стремясь упредить обвинения в своей адрес. Ведь русского упустили в том числе, и военные – караульная служба на стене.

Полковник уверял, что этого бы не произошло, если б Фарбаутр не мешал поимке, запрещая открывать огонь. А кроме того ни охрана, ни командование не были предупреждены о том, что офицер Аненербе доставил на территорию части объект со сверхъестественными способностями! Что – в свою очередь – несомненно, создало угрозу для всего полка! Поэтому, впредь, полковник просит, настаивает, даже требует, чтобы Фарбаутр держал его в курсе своих операций, и…

– …И так далее… – сумрачно закончил отец, и снова повторил: – Кто это был такой?

Фарбаутр на миг замер. И в следующее мгновение решил: не говорить про «Фемаду». Даже отцу. А в рапорте Аненербе и тем более. Не хватало, чтоб для дальнейшей разработки из Берлина прислали целую оперативную бригаду. Которой и достанутся все лавры.

Если «Фемада» действительно существует – заполучить её секреты должен только он! Напавший на след.

– Это был один из магов – ответил Фарбаутр отцу. – С неизвестным нам оружием большой убойной силы.

Умолчать о взрывах и вырванных деревьях он не мог, поскольку об этом обязаны были доложить в Управление имперской безопасности офицеры из роты СС. И – скорее всего – уже доложили. Да и полицаи, наверняка, отчитались в комендатуре и гестапо.

Фарбаутр сжато пересказал отцу о лесном происшествии, стараясь, сколь возможно, занизить важность случившегося. Да, незнакомец фигура загадочная, так Аненербе и создано для изучения магических тайн. Поэтому, инцидент с побегом хоть и досадный, но отнюдь не катастрофа. Меры для поимки русского уже приняты, ситуация полностью под контролем.

Отец дал в ответ пару стандартных наставлений: во всём внимательно разобраться; учесть ошибки и просчёты; и главное – не конфликтовать с командованием полка. На том их холодный, отчуждённый разговор и завершился.

В душе Фарбаутра ничто не шевельнулось. Хочет отец обижаться, пускай. Главное, чтоб прикрыл перед руководством.

А вечером с узла связи прибежал радист: отец сам вызывал Фарбаутра, срочно!

Показать полностью
4

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  11  Письмо (часть 2)


Фарбаутр мгновение помедлил, словно размышляя, брать ли? Ведь и так прекрасно знал содержание. И пожалев, что снял перчатки, с непроницаемым лицом и твердо-каменным выражением всё же принял у фон Зефельда письмо.

Брат, кивнув скорее сам себе, сразу уселся на диван с рапортами.

Фарбаутр опустился за стол, взял из канцелярского набора перьевую ручку. И лишь потом сломал печать конверта с оттиском фамильного герба. Его аналог был изображён и на самом конверте в ярком цвете – мощный щит, горизонтально разделённый пополам: верхняя половина синяя, нижняя чёрная. И два меча по диагонали, остриём вниз, как разряды молний.

Пошелестев плотным картоном, Фарбаутр выудил наружу тонкие листки. В глазах зарябило от их идеальной белизны и изящных строчек, написанных изумрудными чернилами. Любимый мамин цвет был зелёный, во всех его проявлениях и оттенках.

Первая же строка – Дорогой мой, милый Густав! – заставила бросить письмо на стол. Сняв с ручки тяжёлый, металлический колпачок, Фарбаутр жирно зачеркнул – почти закрасил – имя «Густав».

Но, оно и далее щедро усеивало текст. Мама, как и ранее в предыдущих посланиях, упорно вписывала его в каждый абзац. А то и предложение.

Год назад, графиня – тихо, деликатно – но твёрдо сообщила, что не примет новое имя сына, невзирая на любые официальные документы. Пусть и за подписью рейсхминистра.

И тем более не смирится с отказом Густава ещё и от фамилии, как таковой, заменив её с именем – на псевдоним в одно слово.

Отречение от титула в пользу младшего брата на этом фоне выглядело совсем уж малым злом. И потому, практически не затрагивалось в письмах, что мама стабильно присылала дважды в месяц. Пока Густав служил в Европе – почтой. В Россию же – с курьером в эшелонах, шедших через Котельский лес, где сын оказался после того, как вместо Густава фон Зефельда, стал зваться – Фарбаутр.

Мама уверяла – это ссылка, наказание. Возможно, так распорядился отец. Или руководство Аненербе – с молчаливого его согласия. Фарбаутр не подтверждал, и не опровергал её убеждение. Ибо, в действительности всё обстояло и проще, и сложнее, одновременно.

После смены имени, на Фарбаутра действительно начали коситься в штаб-квартире. Неодобрительно, даже с опаской. И подчинённые, и начальство, друзья отца – полковники и генералы.

И Фарбаутр подал рапорт о переводе в Польшу. А оттуда переместился с наступающими войсками в Россию.

Мамины письма в первые месяцы войны разрывались от мольбы беречь себя и образумиться. Казалось, сама бумага пульсирует, будто насмерть перепуганное сердце. А имя «Густав» ощущалось в каждой строке, даже если там и не фигурировало.

К осени, когда выяснилось, что Густав сидит в лесных дебрях далеко от фронта – истошная тревога поутихла.

Заклинания быть аккуратнее, правда, никуда не делись. А вот вместо воззваний к разуму, мама начала обильно сыпать новостями об однокурсниках Густава, делавших карьеру при штабах. В Берлине, Вене, Копенгагене, или в Париже.

Фарбаутр понимал мамины намёки. И они – эти рассказы о блестящих перспективах ровесников – единственное, что по-настоящему приводило его в ярость. А отнюдь не упоминание бывшего имени по двадцать раз на страницу.

Стальное перо раздражённо замазало чернилами второго «Густава» в письме. За ним и третьего, строкой ниже.

Внутри – в душе кипело всё и клокотало. Карьера!

Положение в обществе, престиж, привилегии, жирные оклады! Любая мать, всегда, конечно, будет беспокоиться и печься о материальном благе своих детей.

Но – однокурсники?! Разве Аненербе создавался, как штабной питомник?! Для банальной добычи высоких званий в тиши и уюте столичных кабинетов? Ради борьбы за должностные чиновничьи портфели, и внушительные спецпайки, которые к ним прилагаются? Такой они видят свою службу? Забыв, или наплевав на истинное предназначение организации – постигать сокровенные магические тайны мира?! А их невозможно открывать, сидя в кабинетах! Тем более, если конечной целью является могущество и власть, каковую дают эти мистические знания.

И ради обладания ими Фарбаутр готов был грызть толщу арктических льдов, и карабкаться на вершины Тибета. А если нужно – то и пасть на дно самой Преисподней.

Он перевернул листок, усеянный чёрными кирпичиками закрашенных слов. Взгляд тут же выхватил на обороте новую россыпь своего бывшего имени шахматным каскадом по строчкам. Рука, сразу же – автоматически – вымарала очередного «Густава» сверкающим металлическим пером.

Даже будь пребывание в здешнем лесу и действительно ссылкой, её стоило расценивать, как подарок. Попади он сюда сразу, приказом из столицы – сэкономил бы уйму времени, потраченного на бесплодную охоту за колдунами по Европе.

В Германии их не было уже давно. С тех пор, как Аненербе начал выявлять магов, и склонять к сотрудничеству.

Желающих набралось едва ли с десяток. Половину сберечь не удалось, их ликвидировали собственные собратья. Жестоко, беспощадно, словно напоказ, и другим в назидание.

Остальные перебрались через границу. И рассеялись по сопредельным странам – под защиту польских, чехословацких, венгерских, румынских и прочих магических сообществ. Которые, конечно, тоже представляли интерес для Аненербе.

Наибольшая концентрация ведьм и колдунов оказалась в Польше. И Фарбаутр, прибыв туда следом, понял почему. Здесь был идеальный плацдарм для дальнейшей миграции – в Россию. Где, даже в случае немецкого вторжения, можно затеряться на бескрайних просторах гигантской территории. В гуще диких, непроходимых лесов, и разбросанных там деревень. Что, маги, собственно, и делали, искусно ускользая от Фарбаутра и его коллег, буквально, из-под носа.

Варшавскому отделению Аненербе вскоре стало известно, что основной поток европейских беженцев-магов, достигнув России, устремился в Котельский лесной массив. Фарбаутру не пришлось прилагать усилий, чтобы получить туда назначение. Коллеги только и ждали добровольца, не желая ехать в столь далёкую глухомань даже по приказу, и обкладываясь важными делами в Польше.

В начале августа Фарбаутр прибыл на базу бывшего леспромхоза Котельский, где теперь разместился полк охраны железнодорожного пути. Других частей и соединений Вермахта в Котельском лесу не было. А сам лес поражал чудовищными размерами, являя собой необъятную Вселенную деревьев.

Согласно картам, массив включал в себя с полсотни деревень и хуторов различной степени удалённости друг от друга. Леспромхоз же ютился на самой его кромке, позволяя Фарбаутру дотянуться лишь до пары-тройки поселений в радиусе 20-30 километров.

Об экспедициях в отдалённые лесные районы не стояло и речи – Фарбаутр не располагал для этого людьми. В своём распоряжении он имел одну роту СС, которую к тому же приходилось делить с гестапо, и взвод полицаев. Да и тех часто забирала по службе комендатура. Армейские же подразделения Фарбаутр мог привлечь только в самом крайнем случае. И уж никак не уводить их в долгие походы – солдат в полку и без того едва хватало для охраны ж\д-магистрали.

Фарбаутр переполнялся ледяным бешенством, но упорно работал с тем, что есть. В пределах его досягаемости жили четыре представителя магического мира: две ведьмы-одиночки по соседним деревням, и супружеская пара.

Он решил не трогать этих магов, а попытаться вскрыть их контакты с другими колдунами. Теми, кто населял тёмные пучины Котельского леса, недоступные Фарбаутру.

За всеми четверыми он установил надзор – через продажных, или запуганных соседей.

Ежедневно, во время сбора продовольственной дани, те тайком предоставляли полицаям устные сведения, если таковые имелись.

Фарбаутра интересовал конкретный ряд вопросов. Не раздавались ли в домах ведунов странные звуки? Не мерцал ли в окнах необычный свет по ночам? Всё это могло означать попытку общения с дальними собратьями посредством магии.

Отлучались ли ведьмы и колдун из деревни, и надолго? И самое главное – не посещал ли чародеев кто-либо иной, из чёрных, лесных недр?

Бородач исправно дублировал полученную информацию Фарбаутру.

Большей частью донесения были пустыми. Ведьмовские избы хранили мрак и тишину. А их хозяева если и уходили в лесную чащу, то ненадолго, возвращаясь с грибами, травами или съедобными клубнями и корешками. Они не поддерживали контактов даже между собой.

Но, Фарбаутр верил – это безразличие показное. Волшебный мир не пережил бы сотни лет гонений и притеснений, оставайся в нём каждый маг сам по себе.

В годы войн же, как сообщали инквизиторские трактаты, сплочение колдунов всегда укреплялось многократно.

К тому ж, Фарбаутр не сомневался, что эти четверо тоже наблюдают за действиями немцев. А возможно – и скорее всего – даже персонально за ним. И подозрения его полностью подтвердились, когда в руки попало сообщение о том русском незнакомце из леса…

Фарбаутр исподлобья посмотрел на брата. Фон Зефельд увлечённо читал рапорты. Их копии Фарбаутр предоставил в Берлин – в штаб-квартиру – вместе со своим отчётом. Где максимально подробно изложил, описал и даже проанализировал всё происшедшее в лесу и на базе леспромхоза.

Но, пару моментов он предпочёл утаить. И в первую очередь то, каким образом к нему поступила информация о русском. В служебных документах Фарбаутр отметил стандартно: из оперативных источников.

Узнай столичное руководство, как всё происходило на самом деле – вполне могли решить, что их сотрудник тронулся умом. Характерное мышление тыловых бюрократов. Пусть даже из Аненербе…

Началась эта история за двое суток до появления русского.

Октябрьское утро в тот день сияло солнечным светом – подарок для середины осени в здешних краях. Фарбаутр велел установить на школьной террасе стол и стул. И сразу после завтрака сел за работу – изучать рукопись с двойным дном.

Он обнаружил её весной, в Польше – в доме у колдуна, успевшего сбежать. Сам текст не сообщал Фарбаутру ничего, сколь-нибудь нового. В нём описывались давно известные ему способы использования хрустального песка – из горного хрусталя.

Фарбаутр забрал рукопись в числе прочих найденных магических рецептов – просто для передачи в архив Аненербе. И готовился уже отправить её в Берлин с ближайшим курьером.

Он как раз составлял в Варшаве краткую опись всего изъятого, когда вдруг, открылся секрет этого листа.

Рукопись, и остальные свитки лежали тогда перед ним в кабинете, ожидая присвоения инвентарных номеров.

Снаружи, за окном, тем временем, выглянуло солнце. Яркий его луч, пройдя сквозь стекло, озарил рукопись. И бумага засияла мягким, золотистым светом с мириадами искр. А поверх написанного текста проступили неведомые знаки сочного, янтарного цвета.

Отдалённо они походили на древнюю клинопись – масса мелких чёрточек, вертикальных палочек, галочек и точек.

В верхнем же углу страницы и в нижнем образовались объёмные квадраты, словно в них были рисунки. Однако, вместо изображений там растеклись и застыли бесформенные пятна, навроде клякс из тестов Роршаха.

Фарбаутр немедленно просветил на солнце остальные бумаги польского колдуна. Но – нигде ничего подобного больше не вскрылось.

Следующим этапом Фарбаутр разбил флакон с магнием, и расплавив осколки, покрыл густой мазью янтарные символы. Это тоже не дало результатов – клинопись не превратилась в понятный и читаемый текст. Исходя из чего, Фарбаутр понял, что имеет дело не с таинственным языком, а с шифром.

На обратной стороне листа так же – под воздействием солнца – проявлялись сверкающие золотые знаки и кляксы. И исчезали вне солнечных лучей.

Фарбаутр задержал отправку бумаг колдуна в Берлин. В тот же день он занялся изучением всех его записей, надеясь отыскать ключ к магическому коду.

Он прокорпел над пожелтевшими бумагами и иссохшими свитками всю ночь. И почти пришёл к выводу, что – второй слой текста тоже является рецептом использования хрусталя, но, сокрытым от чужих глаз.

А утром – когда опять взошло солнце – на листе проступили совсем другие янтарные шифры. Теперь это были руны. Точнее, бессистемная их мешанина, где бок о бок теснились и древние тюркские, и этрусские, и даже шведские, ещё недавно бывшие в ходу. Вчерашних квадратов с кляксами не появилось.

Мазь из разбитого флакона по-прежнему показывала, что это кодограмма, а не язык.

Текущая неделя после того выдалась пасмурной. И метаморфоз с листком не происходило. Фарбаутр потратил это время на обследование бумаги, изучение под микроскопом. А так же выложил её под лунный свет – и всё бесполезно.

Ну, а когда вновь вышло солнце – рукопись заполонили ряды крошечных золотых квадратиков, кружочков, ромбиков и треугольничков – перевёрнутых кое-где по странице.

Фарбаутр сфотографировал их, чтобы иметь магический шифр перед глазами для дальнейшей работы. Однако на фото оказался лишь текст рукописи, без солнечных знаков.

Назавтра же, поверх рецепта вообще всплыли янтарные линии. Прямые и змеистые, изломанные и волнообразные, штрихами и пунктиром, словно аккуратно проведённые золотой краской на кончике кисти. Это было очередное – кардинально новое послание.

Определённо, через волшебный листок кто-то слал сообщения его бывшему владельцу – польскому чародею. Явно не подозревая, что рукопись уже в других руках.

Видимо, беглый колдун ещё не успел оповестить того человека по причине отсутствия с ним иных способов связи. Особенно, если отправитель жил на другом конце мира. В Австралии, Канаде или США, откуда и передавал свои письма посредством солнечных лучей. А значит – Фарбаутра поджимали сроки расшифровки. Неделя, две, пока весть не достигнет адресата, и послания прекратятся.

Каждый день, выдававшийся ясным, Фарбаутр вручную переписывал знаки, возникавшие под светом солнца.

И ежевечерне, по многу часов анализировал, сверяя группы и каскады сотен символов, пытаясь понять систему шифрования.

И не находил никакого порядка, схемы или логического смысла. Чёрточки, галочки, линии и кружочки размещались хаотично и случайно. Да просто наобум! Бездумно! Словно их горстью бросал годовалый ребёнок.

Прочтение через зеркало, просмотр под инфракрасным излучением, и сочетание разных фрагментов текстов друг с другом тоже ни к чему не привели.

В ледяном, яростном бессилии Фарбаутр принял решение подключить к работе дешифровальщиков абвера и гестапо. Как вдруг, поймал себя на мысли, что время идёт – миновало лето, пришла осень – а неведомые сообщения по-прежнему свободно поступают, будто ничего и не случилось.

Это озадачило его не меньше чем сам солнечный шифр.

Даже если допустить, что польский маг забыл о своей рукописи, либо же вообще погиб, не успев выйти на связь с отправителем – разве тот не должен был сам насторожиться? От отсутствия ответов на свои письма.

Вот только вопрос: а точно ли послания пишет человек?

Спустя три месяца, Фарбаутр засомневался, что имеет дело с перепиской. Возможно, листок является автономным, и самодостаточным артефактом. И все загадочные знаки просто скрыты внутри него, в недрах многослойной структуры бумаги, хоть и не видной под микроскопом.

Это может быть какой-то солнечный календарь. Или – живой гороскоп, реагирующий на свет и тепло, как термометр. Словом, безделица, которую и бросить не жалко.

Но дабы убедиться в своих выводах, либо опровергнуть их, следовало решить эту головоломку. Расшифровать хотя бы маленький отрывок текста.

Последние недели – когда азарт уже остыл – Фарбаутр занимался дешифровкой скорее из спортивного интереса.

Тем ясным утром, на школьной террасе он копировал свежие – первые в этом месяце – золотые символы, возникшие поверх рукописных строк. Записывать приходилось тщательно и аккуратно: сегодняшний код состоял из конфигураций точек, как на игральных костяшках, или в шрифте Брайля. Да ещё и нужно было торопиться – к солнцу подбиралась обширная, серая туча.

Фарбаутр мельком глянул в небо. И мимолётно полоснув глазами по ближней берёзе, увидел белую птицу в ветвях.

Подавшись вперёд, Фарбаутр присмотрелся – голубь. Совершенно белый, точно холмик снега. Идеальный альбинос! Прямо как с рождественских открыток!

Но, удивило его другое – он впервые лицезрел голубя на дереве! Не на заборе, проводах, или шагающим по земле, а на ветке! Непривычная для горожанина картина. Впрочем, ведь и голубь не городской, а дикий, лесной – вяхирь.

Странно лишь, как при таком окрасе он до сих пор не стал добычей коршунов, ворон, или своих же собратьев…

Солнце, меж тем, заволоклось громадной тучей, сияние листка померкло, и золотые точки исчезли. Фарбаутр в мыслях чертыхнулся, не успев скопировать примерно четверть текста.

Прояснений – судя по облачному фронту – ждать не приходилось. И Фарбаутр, собрав записи, покинул террасу.

Тем же днём – после обеда – он неспешно прогуливался по улице. Кулак в чёрной перчатке сжимал открытый флакон с мёртвой водой – вязкой жидкостью, заживлявшей любые раны, и даже сращивавшей кости.

Единственным условием было дважды в неделю насыщать колдовское зелье свежим воздухом, пока оно не потемнеет. Стоило пропустить хотя бы раз, и препарат навсегда терял волшебное свойство.

Фарбаутр шёл привычным маршрутом меж хозяйственных построек, цехов и бараков. Под сапогами шуршал мелкий гравийный щебень. Погода стремительно ухудшалась. По ту сторону циклопической ограды далеко в лесу шумел ветер, словно там бесился великан. Над зданиями сумасшедше трепетали красные, со свастикой, флаги.

И вдруг, взгляд зафиксировал непривычную деталь в общем пейзаже. Справа, по ходу движения, на коньке длинной крыши амбара замерло какое-то фигурное изваяние. Фарбаутр подошёл ближе, и на миг оторопел – снежный голубь! Тот самый!

Свирепый ураган заставил быстро вскинуть руку – Фарбаутр придержал фуражку. Над головой с мощным ударом захлопнулось окно.

Белый голубь же, сидевший, буквально, как флюгер на Розе ветров, даже не шелохнулся. Его фигура сохраняла благородный, породистый стан. Казалось – это и правда, мастерски вырезанная статуэтка, окрашенная белой эмалью.

«Всё-таки домашний – подумал Фарбаутр. – Разводил, наверно, кто-то из местных».

Тогда, и тем более, жить ему не долго. Остальных, видимо, уже переловили хищные птицы. Этот – последний.

Фарбаутр двинулся дальше. И голубь тотчас перелетел на крышу следующего дома впереди!

А когда Фарбаутр прошёл мимо – взмыл в ветреный поток, и спланировал на конёк барака по-соседству. Едва же Фарбаутр миновал и его, голубь перенёсся к очередному строению по улице – гаражу, и сел над воротами, на козырёк.

Фарбаутр, поддавшись сиюминутному порыву, свернул с привычного пути. И в том же неспешном темпе прошагал вдоль вытянутого блока столовой. Вверху, сквозь ветер он услышал характерное хлопанье крыльев с воздушным посвистом.

Голубь стремительно мелькнул в вышине и с царапающим стуком когтей увенчал собой крышу беседки, к которой как раз и направлялся Фарбаутр.

Фарбаутр замер. И сразу оглянулся – не увидел ли кто его внезапную, короткую заминку? Ведь смешно же! Принимать происходящее всерьёз, считая, что за тобой наблюдает голубь!

Другой не обратил бы и внимания.

Однако другие и не ведали тех вещей, о которых знал сотрудник «Аненербе» по самой своей службе…

В то же время всё могло оказаться банальнее, и проще.

Пернатого альбиноса – быть может – прикормил кто-то из офицеров. И он теперь порхает за знакомым силуэтом.

Раздражённо скрипнув зубами, Фарбаутр бросил взгляд на флакон в кулаке – жидкость внутри потемнела. Фарбаутр защёлкнул крышку большим пальцем, и не обращая внимания на голубя, по кратчайшей траектории ринулся обратно в штаб.

Больше в тот день он голубя не видел, и не вспоминал. А наутро вообще стало не до него. О себе заявила иная – давно назревшая, гораздо более актуальная проблема.

Вернувшийся со сбора деревенской дани Бородач, как всегда доложил, что новостей от соглядатаев за чародеями нет. Всё идёт по-прежнему, никаких изменений.

И Фарбаутр решил: хватит! Пора форсировать события! Заставить магов шевелиться!

А для этого создать им опасность. Сгустить атмосферу.

Пусть всполошатся. Забегают, засуетятся. И кинутся искать защиты у своих.

Или, по крайней мере, попросят у них помощи. Словом, так или иначе, но – обнаружат, вскроют контакты.

Фарбаутр тотчас заперся в кабинете, и приступил к разработке плана. Необходимо было тонко донести до ведьм и колдуна информацию о грядущих арестах. Через кого-то, кому они поверят, и не заподозрят ловушку.

Завербованные односельчане сразу отпадали. Откуда бы им знать о планах Аненербе? От полицаев, по секрету? А тем какой резон болтать?

Другое дело, если полицаи сами предупредят четвёрку магов. Напрямую. В благодарность за что-то.

А может даже кто из немецких солдат…

Фарбаутр разложил на столе пухлые записи: сведения о ведьмах и колдуне, местные слухи, рассказы.

Супружеская пара, к примеру, занималась врачеванием, целительством, знахарством. И весьма успешно, как говорили.

Это веская причина для суеверных полицаев и солдат – тех, что из крестьян – тоже пойти к ведунам. Залечить язву, или унять мигрень, зубную боль.

А там и втереться в доверие следом. Стать своим в их доме.

Вынув чистый лист, Фарбаутр сделал первые наброски по внедрению своего человека к колдунам. А ведь ему и в самом деле можно внушить идею о посещении чародеев.

И использовать потом втёмную, не посвящая. Пускай, узнав об охоте на ведьм, искренне кинется спасать их. Даже рискуя своей жизнью. Героически. Правдиво. Тогда уж точно поверят!

Конечно, на столь хрупкую, и скрупулёзно выстроенную операцию уйдёт не один месяц. Знакомство, и постепенное сближение – процесс деликатный и осторожный.

Но, результат – обнаружение колонии магов! Сотен, а может и тысяч укрывшихся в лесном массиве колдунов! Такой улов стоил любого времени и ожидания. И, разумеется, жертв.

Фарбаутр принялся записывать в колонку имена-фамилии кандидатур – русских и немецких. Тех, кто подойдёт на роль подставной фигуры. И станет ею, сам того не понимая…

Работа мысли закипела! И тут же прервалась.

Фарбаутр услышал непонятный шорох за окном, будто кто-то там царапался и скрёбся.

Резко встав, он отдёрнул чёрную штору. И отпрянул, зажмурился – в глаза брызнул ослепительно яркий свет. Не то дневной, после кабинетных ламп с непривычки… Не то – от оперения птицы.

Снаружи за стеклом, на подоконнике примостился белый голубь.

Фарбаутр, сам не сознавая, сделал порывистый шаг вперёд – инстинктивно, машинально.

Голубь-альбинос не встрепенулся. Даже напротив – бесстрашно, с непередаваемым птичьим любопытством смотрел на Фарбаутра, мелкими рывками вращая головой, дёргано склоняя её влево-вправо, под любым углом.

Отодвинув штору шире, Фарбаутр медленно подошёл к окну вплотную. И изумился сильнее. Голубь – стой он неподвижно – казался бы игрушкой, отлитой из фарфора! Его обтекаемое, совершенно гладкое тельце лоснилось, словно покрытое лаком.

Фарбаутр склонился, чуть не ткнувшись лбом в стекло.

Но, не сумел разглядеть ни единого пёрышка и пушинки на рельефных белых крыльях, упругой спине или выпуклой грудке.

Будто голубь был одет в скорлупу, как в глянцевый панцирь.

Белизной сиял и гладкий полированный клюв, похожий на тончайшую ручку от китайской сервизной чашки.

Белые фарфоровые лапки с отшлифованными коготками белой же глазури, плавной линией сливались… с телом? С корпусом? Внутри которого – возможно – спрятан часовой механизм!

И Фарбаутр бы не исключал столь фантастического варианта. Не будь у этой птицы пугающе подвижных карих глаз с чёрными крапинками-зрачками.

Тончайшие веки, как плёнки, смыкались и раскрывались в долю секунды, беспрестанно. Глаза влажно блестели чисто вымытым стеклом.

Вряд ли подобное мог создать гениальный мастер, или одарённый Богом ювелир. Голубь, явно, имел нерукотворную, мистическую природу.

Не разгибаясь, Фарбаутр тихо потянулся за линзой в нагрудном кармане. Голубь тотчас сделал шаг назад вдоль подоконника. Его зрачки сузились, превратившись в пылинку и схлопнулись, исчезли. А тёмные, карие хрусталики растаяли, утонув в дымчатом белке. Глаза стали прозрачными и светлыми, точно ручей.

Голубь попятился по подоконнику дальше – мелкими шажками, и скрылся из виду за деревянной рамой. Через миг оттуда раздался скользящий скрежет и хлопанье крыльев, в два-три взмаха растворившись в пространстве.

Фарбаутр простоял возле окна ещё с минуту. Сомнения отпали. Колдуны – нет, за ним не следили. Они открыто демонстрировали ему свою силу и сверхъестественную мощь.

Но, для чего? Желая запугать? Смешно.

Или – тоже подтолкнуть к неким действиям? Подобно его собственным замыслам? И каких же ответных мер ожидают колдуны от офицера «Аненербе»?

Импульсивные глупцы, вроде младшего брата, решили бы первым делом подстрелить голубя. А убив – чесали бы затылки, не зная, что делать теперь дальше.

Фарбаутр – появись голубь снова – намеревался отдать приказ Бородачу: поймать его. Сетью, силками, как угодно, главное, чтоб невредимого, и живого. Для скрупулёзного изучения. Чего ни голубь, ни его хозяин, определённо не желали. Возможно, меж ними есть магическая связь, судя по тому, сколь мгновенно изменились глаза птицы. А через эту связь есть шанс выйти и на самого владельца – «Птичника» – как окрестил его Фарбаутр сразу для себя.

Остаток того дня он целенаправленно теперь высматривал загадочного альбиноса. Однако, после полудня грянул ливень стеной. И на улице не стало даже ворон и воробьёв.

А следующим утром, когда Фарбаутр в своей комнате едва облачился в форму, и наводил перед зеркалом строгий лоск – раздался негромкий, но настойчивый стук в окно. На втором этаже.

Распахивая штору, Фарбаутр знал, кого увидит. Белый голубь жался к стеклу, постукивая по нему клювом. А через миг и сам Фарбаутр прильнул к окну: к фарфоровой птичьей лапке крепилась ниткой бумажная трубочка – записка!

Фарбаутр, грохоча сапогами, бросился из комнаты.

Сбежав по ступеням в коридор, на первый этаж, промчался мимо дежурного, вскочившего из-за стола. И едва не выбив дверь, ворвался на террасу, задрал голову вверх.

Голубь расправил крылья, и как ангел, величественно спустился на перила ограждения. Ухватив записку на ножке клювом, дёрнул миниатюрной головкой пару-тройку раз.

Бумажка выскочила из опоясывавшей её нитки, и упала на дощатый пол. Голубь окинул Фарбаутра косым взглядом, и тут же взмыл ввысь – вдоль стены и ската крыши, перелетев через конёк, где исчез из виду.

Фарбаутр подхватил бумажную трубочку, и развернул её дрожащими от нетерпения пальцами.

Глазам предстали две строки, написанные тёмно-синими чернилами по-русски:

«В течение двух часов, в лесу – в районе между Караваево, Скалбой и Рядью – пройдёт курьер из «Фемады».

Фарбаутр машинально глянул вслед улетевшему голубю. А затем впился глазами в текст – в последнее его слово. Мелькнула вспышкой лихорадочная мысль: неужели…?!

С этим названием он сталкивался второй раз. И в первый – не принял всерьёз.

А сейчас, держал записку – по сути оперативный документ – извещавший, что оттуда должен явиться посланник!

В трёх указанных деревнях жили маги, которых Фарбаутр держал под наблюдением. Получается – курьер идёт к кому-то из них. А может, и ко всем четверым поочерёдно.

Фарбаутр посмотрел на часы – почти семь утра. Затем, на пространство вокруг: территория утопала в густом тумане.

Значит, и лес затянут беспросветно белой пеленой. Отличное прикрытие для курьера.

Или, для западни ему – Фарбаутру? С последующим захватом в плен, а то и сразу бойней…

Фарбаутр снова бросил взгляд на записку, подспудно ожидая уловить в ней какие-нибудь скрытые штрихи, детали, давшие бы намёк на истинные цели отправителя, и застыл.

В тексте явственно происходили изменения. Он ожил.

Шрифт его стал крупнее, и жирнее. А слова продолжали набухать, будто зрели, наполняясь соком. Распираемые буквы прижимались друг к другу столь плотно и тесно, что начали сливаться, терять форму. За ними лишались очертаний и сами слова, расползаясь, растекаясь по бумажке в обширное пятно, покрывая сплошным слоем чернил весь крохотный листик. С неровных рваных краёв его просочились и полились тёмно-синие капли. Отяжелевшая от влаги записка развалилась у Фарбаутра в руках.

Он поспешно стряхнул с пальцев склизкие, дряблые ошмётки, и они звучно шлёпнулись мокрой кашицей на пол.

Фарбаутр раздражённо выдохнул сквозь зубы. Текст он, конечно, запомнил, но намеревался исследовать почерк автора, Птичника. Наклон письма, направление строк, нажим пера и многое другое, что позволило бы понять, с кем имеешь дело. Птичник, очевидно, это всё предусмотрел. Или же – просто решил не оставлять против себя улик. Следов своего предательства.

А раз так, то ловушки в лесу, видимо, можно было не опасаться. И послание представляло из себя именно то, чем являлось. Голубь, которого Фарбаутр хотел поймать, словно бы предлагал взамен другую жертву.

Мелькнула мысль, собрать остатки записки – установить состав чернил. Но – каждая новая секунда уменьшала два отпущенных часа.

Фарбаутр кинулся обратно внутрь школы. На ходу велел дежурному вызывать командира роты СС, начальника штаба полка, и Бородача. Чтоб через 10 минут все трое были в комнате, соседней с его кабинетом. Там, на стене, висела огромная карта Котельского леса. Едва влетев в помещение, Фарбаутр очертил на ней большой овал вокруг деревень, отмеченных в записке.

Этот сектор он давно изучил вдоль и поперёк. Поэтому быстро расставлял по памяти карандашом точки и крестики с флажками – как вдоль периметра, так и внутри него.


(продолжение  главы - 11 января)

Показать полностью
6

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава 11 Письмо


Руки в чёрных перчатках – медленно, изучающе – поглаживали пальцами тонкий обломок указки. Фарбаутр с трудом удерживал мысль, что это – обычная палка. Не наделённая силой, о которой говорил Горак. Он сжал указку в кулаке и сцепив руки за спиной, отошёл к окну, полускрытому меж занавесок.


Снаружи, к стеклу липла тьма, превратив его в зеркало. Фарбаутр увидел своё матовое отражение, и полицаев позади. Они, как пауки – пойманную муху, заворачивали тело Горака в чёрную штору, словно в саван.


Из коридора торопливо вошёл встревоженный армейский хирург – брюнет лет 30-ти, в наспех накинутом белом халате. Видно, его подняли с постели, выполняя приказ Фарбаутра о немедленном вызове.


Едва войдя, хирург чуть не споткнулся об лежащую на полу фигуру, замотанную тёмным полотном. И с недоумением вскинул голову – явно, ожидая от Фарбаутра пояснений.


Фарбаутр не обернулся. Лишь бесстрастно перевёл взор на хирурга в зеркальном отражении окна.


– Исследовать кожу на лице! – приказал он. – Сделать соскобы и смывы. Анализы крови. Произвести вскрытие. Результаты утром.


Хирург – теперь со значением – вновь посмотрел на тело, задрапированное в чёрную штору. Деловито осведомился:


– Вам нужно знать причину смерти?


Фарбаутр сомкнул губы, чувствуя, как подступает раздражение, и жёстко рубанул:


– Причину я знаю! Искать чужеродные элементы в его организме! – он не сомневался: частицы препарата, способного отобразить на коже органы и вены, просто обязаны найтись. – Реактивы для исследований нужны? Какие?


– У меня всё есть – сухо ответил хирург, и вынув из-за пазухи скальпель, склонился к телу.


Фарбаутр чуть не поперхнулся: хирург, что – решил работать прямо здесь?!


Тот полоснул лезвием по чёрной ткани, и разорвал материю у чеха на лице.


В тёмном оконном стекле Фарбаутр увидел, как хирург резко склонился, рассматривая что-то у Горака на шее.


– Тут след от инъекции! – воскликнул он.


– Не брать в расчёт! – велел Фарбаутр, сбросив напряжение, на миг возникшее внутри. – Я делал стимуляцию для мозга.


Хирург сдержанно вздохнул, и распрямившись, кивнул полицаям на тело. Без лишних слов те сразу подхватили чёрный кокон, и поволокли в коридор. Медчасть располагалась рядом со школой. В том же помещении, где и медпункт леспромхоза до войны.


Хирург остановился в дверях.


– Раз вам нужны смывы… Вы подозреваете, ему что-то распылили в лицо? – спросил он у Фарбаутра за спиной. – Какой-то медленнодействующий препарат? Жидкость, или газ?


Фарбаутр сильнее стиснул указку в кулаке.


– Я и хочу узнать!


Хирург через оконное отражение упрямо встретился с ним взглядом.


– Когда это могло произойти? Примерно.


Фарбаутр скрипнул зубами, усмиряя желание рявкнуть. Сколь бы сильно он ненавидел давать разъяснения – но, в данном случае понимал: хирург имеет на них право.


– Двое суток назад – бесцветно ответил Фарбаутр.


Хирург тотчас покинул комнату. Извне раздались его быстрые, удаляющиеся шаги. В зеркальном стекле же возник Бородач, угодливо застыв на пороге – в ожидании дальнейших распоряжений.


Фарбаутр круто отвернулся от окна, и стремительно пошёл к двери – Бородач рванул вбок, освободив проход.


Фарбаутр ткнул ему указкой в пол, на жирные, чёрные полосы-зигзаги, оставшиеся от сапог чеха:


– Заменить доски!


И порывисто, как ветер, направился по коридору к лестнице.


В жилой комнате он не держал ничего, кроме бытовых вещей. И потому, спокойно мог оставить её в распоряжении полицаев, пока идёт ремонт. Из-за которого ночевать сегодня предстояло на рабочем месте.


Спустившись вниз, Фарбаутр открыл ключом кабинет.


Тут всё ещё стояли вразброс парты и стулья, имитируя обстановку «Хмельного трактира».


Дубовый стол Фарбаутра был загромождён склянками и пузырьками вокруг деревянного короба. Окно оголено без шторы, на месте карниза – лохмы штукатурки. На полу россыпь фотографий, и осколки разбитого фон Зефельдом флакона. Рядом – серебрился холмик просыпанного оттуда порошка.


В круговерти событий последнего часа Фарбаутр совсем забыл, что служебное помещение тоже нуждается в уборке и ремонте. Но, подумалось об этом как-то отстранённо.


Беспорядок в кабинете не шёл ни в какое сравнение с хаосом в мыслях. После эксперимента с чехом требовалось уложить в голове всё случившееся. И проанализировать, что удалось узнать.


Безупречно стройные же логические цепочки возникали у него лишь во время работы.


Не сводя глаз с порошка на полу, Фарбаутр двинулся по комнате размеренным шагом. Взяв со стола бумажный лист, он опустился на корточки, и – принялся аккуратно собирать и складывать на него осколки пузырька.


Жидкость или газ, что брызнули чеху… имеет ли эта субстанция запах, или испарения? – возник первый вопрос – Нужно ли, применяя её, защищаться самому? Прикрывать нос, рот, глаза…


«Если удастся раздобыть этот препарат – он будет стоять в сейфе отдельно. В особой ёмкости. Прочной. Крепко запечатанной и недоступной» – сказал себе Фарбаутр.


По крайней мере, до тех пор, пока не изучит состав и все его свойства. Как явные, так и скрытые. А в том, что они там есть, Фарбаутр не сомневался.


Он отложил листок с осколками на стоявший поблизости стул. И вынув из нагрудного кармана прямоугольную линзу, медленно повёл ею над полом, осматривая каждый стык, где могла затесаться хрупкая стеклянная игла, или крошка. Не найдя ни крупинки, Фарбаутр встал с корточек. Экономным и быстрым движением сунул линзу обратно в карман. Из другого же достал плоскую упаковку спичек. Отломав одну из них, чиркнул, поджог, и – не глядя бросил на горку серебристо-белого порошка.


Раздался хлопок, кабинет блеснул яркой вспышкой, как молнией. Над полом завис густой молочный клуб дыма, который струйкой потянулся к потолку, истлевая, растворяясь.


Носком сапога Фарбаутр развеял лёгкие остатки пепла от спички. И бережно поднял со стула листок с собранным стеклом. Вся ценность содержимого флакона заключалась именно в этих осколках. Порошок внутри был пустяком – обычный магний. Обман для вора, захвати он каким чудом коллекцию Фарбаутра в резном коробе.


Чтобы получить зелье, следовало разбить сам пузырёк, и расплавить осколки – до густого, прозрачного желе. Затем, добавить в него каплю своей крови. И ровным слоем нанести на любой иностранный текст – английский, французский, русский, итальянский, японский, неважно. Написанное тут же представало перед глазами на понятном языке. Переводу поддавалась даже ранняя клинопись, и древние руны.


Единственное, с чем не мог совладать этот магический вар – шифры разведчиков, их кодовые записи и обозначения. Поэтому, коллеги из абвера и гестапо – ограниченные, тупые солдафоны – относились к данному зелью скептично.


Фарбаутр пересыпал осколки в маленький непроницаемый кожаный мешочек, и стянул горловину крепкой нитью.


После использования, остывающую твердеющую мазь почти все чародеи заливали в форму драгоценного камня. И держали при себе до следующего раза – в перстнях, кулонах, маскируя под алмаз, топаз и иной благородный минерал.


Фарбаутр из этой горячей, бесцветной лавы, похожей на вулканическое стекло, всегда делал только флаконы. И наполнял любым химикатом – магнием, фосфором – который смотрелся таинственно, зловеще, отвлекая на себя внимание.


Теми или иными секретами в коллекции Фарбаутра были защищены все пузырьки, без исключения. Ибо содержали в себе бесценные результаты колдовских достижений многих поколений чернокнижников и ведьм.


Но, Фарбаутр не сомневался, что вещество уничтожившее память чеха, даже среди них займёт особое место.


Он обвёл взглядом нагромождение деревянных секций на столе, где в ячейках стояли флаконы с сургучными, золотыми, серебряными и прочими пробками.


Разумеется, здесь тоже имелись эликсиры и зелья для влияния на психику, сознание. И конечно же – на память.


Содержимое под чёрной, ореховой пробкой позволяло вспомнить события с момента рождения. С самых первых его секунд – тот период жизни, который скрыт абсолютным забвением.


А аромат из зелёного пузырька удерживал в голове сложнейший текст побуквенно, или книгу толстого объёма – на сутки.


Располагал Фарбаутр и средствами для полной амнезии, превращая мозг жертвы в белое пятно. И человек необратимо становился подобен младенцу: мычал беспомощно, и плакал. Другого результата при столь сильном воздействии на разум и быть не могло.


К чеху же применили зелье, явно, гораздо мощнее.


Однако, он – пусть и частично – сохранил свой рассудок. Мог слышать, понимать чужую речь, и говорить. Невзирая на адские метаморфозы с внешностью.


Фарбаутр вспомнил рисунок мозга, серые ручейки вен, и переплетение мышечных канатов на теле.


«Но, почему возникла эта анатомия, если требовалось очистить только головную память?» – Фарбаутр посмотрел на дальнюю парту, за которой недавно сидел чех.


Впрочем, нет – ещё ведь и мышечную память стёрли! А значит, почти наверняка, лишили навыков, умения, опыта и мастерства! И оставили при этом в сознании! Препаратов с подобными возможностями в ящике Фарбаутра не было и близко.


Правда, возникала нелогичность. Без мышечной памяти чех утратил бы и подвижность. Забыл бы как разговаривать, ходить. Но, этого не произошло…


Конечно, давно уже имея дело с колдовскими чарами, удивляться чему-либо было бы странно. И всё же, данный факт противоречил физиологии, природе.


Разве что, таинственная субстанция, впрыснутая чеху, обладала способностью производить изменения выборочно.


Фарбаутра внезапно озарило! Он неправильно поставил вопрос, и оттого чуть не зашёл в тупик! Не нужно спрашивать, почему на коже чеха высветились все органы и капилляры, или по какой причине! Надо спросить – зачем, для чего?


Ответ же – простой и логичный – на поверхности: чтоб видеть происходящие в организме процессы! И контролировать их! А может, и вмешиваться! Корректировать! Регулировать! Направлять в необходимое русло! Удалять одно, и не трогать другое!


В этом случае, по завершению процедуры очищения, человек всё ещё оставался полезен. В качестве рабсилы, например. Что гораздо практичнее, чем безмозглое, мычащее существо.


«А ведь, необязательно и раб!» – воскликнул мысленно Фарбаутр.


В голове вдруг явственно прозвучал фрагмент допроса:


– Имя!


И монотонный, неживой отклик чеха: какое дадите…


Значит, он был готов принять любое? Впитать, как губка? А вместе с именем и новую фамилию? И биографию, наверно, тоже – лишь стоило ему её надиктовать? Или дать прочесть чужое жизнеописание? Досье художника, спортсмена, музыканта… И слепить из грузчика иную персону! Имея возможность влиять на формирование волокон, мускулов, и мышц!


Правда, возникал вопрос: почему его просто не убили? Зачем возиться с изменником? К тому ж – чернорабочим?


Вероятно затем, что в иерархии магического мира чех занимал статус более высокий, чем среди обычных людей. Фарбаутр знал немало случаев, когда под личиной сапожника, кухарки скрывался сильный колдун, или опасная ведьма.


Вот только отступников своих чародеи не щадили, даже будь они из самых верхов.


Горак же умом не блистал. Фарбаутр вспомнил ещё один фрагмент его разговора с агентом, где чех заявлял о желании стать Богом, не меньше. Такие амбиции свойственны обиженным типам самого низшего звена. Считающим себя несправедливо обделёнными. А значит, весьма сомнительно, что в обществе магов Горак являлся хоть сколь-нибудь значимым лицом.


Тогда, как объяснить тот факт, что его оставили в живых?


Ответить на данный вопрос сможет лишь некий Карел. Которому явно помешали закончить начатое – внушить чеху, что отныне он кто-то другой. Либо – что, скорее всего – подправить ему воспоминания, и приказать забыть информацию, которую хотел передать «Аненербе».


Фарбаутр перевёл дух. Если выводы его верны, то этот эликсир – жемчужина волшебной химии! Идеальный препарат для подготовки разведчика к внедрению! Не заставлять учить-оттачивать «легенду», а буквально дать ему иную жизнь! Без опасения, что он где-то ошибётся, заиграется, или случайно сболтнёт лишнего, выдав себя!


Такую находку, безусловно, захотят прибрать и смежные спецслужбы. Теперь-то от их скепсиса не останется и следа.


Фарбаутр сжал губы – на скулах заиграли желваки. Добывать силу и мощь исключительно для германской военной машины – обделяя при этом себя – он давно считал наивной дурью. А уж отдавать кому-то власть магии и тем более не намеревался. Особенно, ради мифического блага нации.


Поэтому, всё, что обнаружит хирург – надлежало засекретить.


Как и деревянную палочку из рукава чеха. И любые сведения о ней. Хоть – в настоящий момент – их почти и не было. Одни лишь домыслы и предположения.


Фарбаутр скатал-стянул чёрные перчатки. Размял запревшие в резине руки. И взял со стола указку, слегка удивившись, что даже не помнит, когда её туда положил.


Он вновь погладил древесину пальцами, на этот раз – чувствительными, живыми. Идеальная без изъянов поверхность, отполированная ладонями до блеска за долгие годы…


Та, настоящая палочка, должна быть по виду такой же.


Она ведь шлифуется с детства: чех говорил, учиться начинают с 7 лет!


Тогда, почему полицаи не нашли её в лесу? Палочка эта – ровная, чистая, наверняка, затёртая до цвета слоновой кости, бросалась бы в глаза издалека, мерцая во мху, и на пожухлых листьях!


Ну, во-первых, потому, что они идиоты – ответил себе Фарбаутр. А во-вторых, тот русский мог успеть и прикопать её. Засунуть под пласт земли, листвы, или куда-нибудь в кротовую дыру.


Но, так или иначе, теперь есть представление, что искать.


Другой вопрос – найдя, удастся ли использовать?


Чех сообщил агенту однозначно – нет. У каждого обладателя – свой собственный такой артефакт. Именной. Личный. А значит, чужаку не поддастся.


Однако таинственного Карела это не остановило, и палочку у Горака он, всё же, забрал. Впрочем… вполне возможно, для того, чтобы сразу и сломать. И выкинуть за ближайшим углом, лишь бы не досталась «Аненербе».


Ведь обнаружив у чеха в рукаве палочку, любую – хоть аккуратную и гладкую, хоть грубую и необтёсанную – её уж обязательно бы изучили. И досконально – каждую трещинку под микроскопом. Особенно, в свете событий, изложенных агентом.


И не сумев установить значение предмета, показали бы палочку колдунам, которых имели в своём распоряжении. Похоже, именно этого Карел с подручными и стремился не допустить. Даже лишённая своей магической силы, палочка не должна была попасть в руки посторонним, непосвящённым в её секрет. Ибо, по-прежнему оставалась оружием! Как автомат без патронов. Нужно лишь понять принцип работы, и зарядить.


Фарбаутр – двумя пальцами – плавно положил обломок указки на подставку, где ремонтировал свой жезл. Пока что, предъявить на опознание можно и саму эту указку – пусть скажут, на что похоже?


«Волшебная палочка…» – насмешливо мелькнуло глупое предположение. Младший брат ухватился бы за эту гипотезу. Фарбаутр лишь презрительно дёрнул щекой. Нет, фольклор и подлинная магия – два разных мира.


Проблема заключалась ещё и в том, что он не мог просто взять и показать палочку чародеям, сотрудничавшим с «Аненербе». Их очень мало – буквально, единицы. Они живут под неусыпной охраной на конспиративных объектах СС. И допуск к ним можно получить только через согласование с десятком инстанций.


Придётся подавать ворох рапортов с указанием причины визита. Да и маги сообщат своим кураторам о теме беседы. А это чревато потерей секретности. В организации сразу узнают, над чем ведёт работу Фарбаутр. Штаб-квартира потребует сведений, отчётов, и конечно, результатов.


И окажись палочка действительно серьёзным оружием – операция по её идентификации и розыску получит статус государственного проекта. И – уйдёт у Фарбаутра из-под контроля. Тут и отец-генерал не поможет.


Но, есть ещё вариант, кого можно расспросить. Хоть и не менее рисковый…


Мысль оборвал вошедший в кабинет фон Зефельд.


– В трактир выехала бригада! – азартно сообщил он. – Отец позвонил в Чески-Крумлов и велел тряхнуть пивную прямо сейчас!


И рассмеялся по ребячески, с задором:


– Ночью самое время. Пока тёплые, в постелях, и не очухались со сна, им сразу врежут в лоб: где Карел?! Кто-нибудь да ляпнет спросонья. А уж кто он такой, узнаем, как поймаем.


Фарбаутр хмуро принялся складывать в короб секции с флаконами – одну на другую.


– Почему заранее, до агентурной встречи, не изучили круг знакомых Горака? – хлестанул он со строгой неприязнью.


Фон Зефельд легкомысленно пожал плечами:


– Не знаю. Не я вёл это дело.


Фарбаутр искоса смерил его взглядом, но промолчал, продолжив уборку со стола. Фон Зефельд проходя мимо, кивнул на раскрытую папку с досье.


– Но, вообще, там, в рапорте отражено. Агент посчитал проверку нецелесообразной. Горак сам ведь шёл на контакт. Да и городок маленький, все друг друга знают. Начни там наши люди справки наводить, могли и засветить его.


Фарбаутр вздохнул, как прошипел. Излишне объяснять профану, что хорошие оперативники, мастера своего дела – сродни призракам: должны работать бесследно и бестелесно. Чтоб через миг о них уже никто не вспомнил. Неважно – в большом ли городе, в провинциальном или в деревне. Так что, аргументы были слабые, хромые. Явно, выдуманные задним числом. По факту же – агент торопился просто сделать вербовку.


Фон Зефельд тем временем, обогнув густо рассеянные по полу фотографии, осматривал кабинет – впервые с момента приезда получив такую возможность.


Он неспешно двинулся вдоль книжной полки на стене, где за стеклом тянулся ряд иностранных разговорников, учебников и словарей. Английские, испанские, французские, русские, польские, болгарские, португальские, венгерские, и многие другие, словно вместилище целого мира.


– Литовский уже закончил? – спросил он читая надписи на корешках. – Какой теперь зубришь? Латышский? Восточные когда начнёшь?


Фарбаутр закрыл короб с флаконами, и обвёл взглядом стол. Колбу с фиолетовой водой, шприц, и стерилизатор нужно отдать утром санитару: пусть помоет, прокипятит.


Остальное – парты, стулья – унесут полицаи. Заодно и соберут бесполезные теперь, снимки «Хмельного трактира», угодливо сложив их стопкой возле папки с досье.


Подняв короб, он обернулся, и увидел фон Зефельда, который от книг перешёл к распахнутому сейфу. Заглянув внутрь, брат беспардонно вынул фотографию девушки в военной форме. И задумчиво уставился на неё, вмиг став серьёзным. Девушка улыбалась ему, солнечно сияя.


– Это она? – произнёс фон Зефельд негромко, и убрав большой палец с уголка, увидел подпись внизу: Элли…


Фарбаутр молча отнял у него фото, поставил короб в сейф, и положил снимок сверху – на резную крышку.


– Комната отдыха на втором этаже. В конце коридора – ровным, безжизненным голосом сказал он. – Готовься к вылету в любой момент. Когда поймают Карела, доставишь сюда лично.


И с железным лязгом закрыв сейф, провернул массивную ручку. Внутри раздался щелчок. Секунду спустя – второй.


– Да уж доставлю – тонко усмехнулся фон Зефельд. – На него сейчас вся надежда с этой палкой… А ты вот русского в лесу поймал! Как потом потерял-то?


«Как и нашёл – загадочно…» – подумал Фарбаутр.


– Я докладывал. В Берлин. Детально – ответил вслух.


– Знаешь, меня в подробности не посвящали – развёл фон Зефельд руками. – Уровень допуска не тот. Да и отец рассказал только в общих чертах.


Фарбаутр направился к дубовому столу, доставая связку ключей из кармана. Отперев нижний ящик, извлёк потрёпанную кипу исписанных листов, и бросил на другой край столешницы, брату.


Фон Зефельд глянул верхнюю страницу: это был рапорт самого Фарбаутра. Дальше следовали рапорты солдат и офицеров полка, тюремной охраны, полицаев, и даже караульных с вышек.


– Ну, почитаем… – вздохнул он, сгребая бумаги со стола.


– Кстати, у меня для тебя тоже кое-что есть.


Шлёпнув листы на диван, он расстегнул свой портфель, и вынул оттуда конверт.


– Держи – протянул его Фарбаутру. – От мамы.

И остро посмотрел глаза в глаза.


(продолжение главы - 10 января)

Показать полностью
-1

Гость  волшебного  мира. Книга  первая: Незнакомец

Глава  10 Беглец (часть  вторая)


Впереди показался небольшой просвет. И серебристым переливом зазвенело весёлое журчание. Витя широко и счастливо заулыбался, громким шёпотом крикнул вполоборота:

– Почти пришли! Немного осталось.

Георгий выдохнул, покивал.

– Да, ручеёк меня щедро спасал в эти дни. Вода всегда поможет выжить.

Выйдя к берегу, Витя глянул по сторонам. И как гончая взявшая след, ринулся вдоль кромки – направо.

Ручей заметно обмелел и потускнел, утратив стеклянную прозрачность. Но, его поток бежал всё так же резво. Тёмная, рыжая вода походила на квас.

«Или на суп из сушёных грибов…» – подумал Витя.

Объёмные камни на дне, и мясистые коряги натурально могли сойти за суповую гущу. А утонувшие чёрные лепестки берёзы – за лавровый лист.

Мысли о еде с каждым днём становились навязчивее. И намёки на что-либо съедобное мерещились, буквально, везде. Иногда, Витя даже сам стремился отыскать подобное сходство, в надежде, что от этого хоть как-то станет сытнее. Но лишь злее распалял свой голод…

Впереди показался знакомый изгиб русла. И сердце затрепетало при виде громадного, опрокинутого дерева на том берегу. Его вывороченный корень всё так же устилала густая поросль листвы, травы и плотного мха. Только покров этот был не зелёным, как прежде, а пожухлым, грязно-бурым. Что, впрочем, гораздо надёжнее скрывало лаз в медвежью берлогу.

По ручью от неё тянулась полоса мелководья – похоже, та самая, что Витя видел во сне. Извилистая цепочка мокрых камней, вразброс торчащих из воды, дополняла переправу.

За спиной раздался глухой, землистый хруст. Витя обернулся. Георгий выкорчёвывал засохший ствол низкорослой ёлки, не сумевшей выжить в густой тени скопления гигантских елей.

– Нам туда ведь, Виктор? – кивнул он на другой берег. – Ну, судя по тому, как глаз не сводишь.

И подмигнув ему, принялся обламывать ветки со ствола.

– Да! – с живостью ответил Витя. – Только зачем это? Я помогу перебраться.

Он окинул взглядом ёлку, которую Георгий превращал в походную палку, с треском очищая от сучков.

– Нет, я сам – мотнул Георгий головой. – Уж на это сил хватит.

И вдруг, задорно рассмеялся.

– Дай и мне побыть мальчишкой, поскакать по камням.

Оперевшись на палку, он запустил руку в карман брюк и вынул щепотку – теперь Витя мог разглядеть получше – чего-то бурого, похожего на табак. Быстро сунул эти крошки в рот, растёр их языком, проглотил. И первым двинулся к воде.

Твёрдо и жёстко всадив посох в илистое дно, Георгий одной ногой ступил на гладкий, как каравай, плоский голыш. Мощно оттолкнувшись от него – хоть и с натугой – перескочил на ребристый, острый каменный обломок. И тут же сделал следующий, широченный прыжок, достигнув камня в полуметре дальше.

– Не отставай, Виктор! – весело крикнул он. – Кто кого из нас ведёт-то?

Совершив пружинистый бросок вперёд, Георгий – в коротком полёте – ткнул, как жалом, еловой палкой в корягу, и будто отскочил от неё рикошетом. Миг спустя, его фигурка хлопнулась обеими ногами на булыжник в центре ручья – с тихим плеском разлетелись кристальные брызги.

Воткнув посох рядом, Георгий сделал очередной скачок – на соседний камень. А с него – на другой, на третий, на четвёртый.

Витя изумлённо выпучил глаза – Георгий стал лёгкий, невесомый. Словно пёрышко, или пушинка! Каждый новый его толчок, а за ним и взлёт, были проворнее и выше, как на батуте!

Точно будто в подтверждение, Георгий – едва достигнув мшистого бугорка над водой – чуть коснулся его кончиками носков в прыжке, и тут же мячиком подлетел вверх. И разом перемахнул через три-четыре камня, упруго приземлившись на дальнем берегу.

«Ничего себе! – восхитился в мыслях Витя, и метнул взгляд на обувь Георгия. – У него наверно, какие-то специальные ботинки! Подмётки на упругой резине!»

Но, увидел обыкновенные – хоть и добротные – яловые сапоги, со стандартной, тонкой подошвой.

Значит, это тот бурый порошок из кармана! Снадобье, которое взбодрило!

Сразу вспомнилось, как Георгий увёртывался от полицаев – меж деревьев, веток, валежника и пней. Гибкий и юркий, словно уж. И кто знает – может и тогда успел бы точно так же перепрыгнуть по камням на другой берег! Если бы не был подстрелен…

Сам Витя перебрался через ручей не столь ловко – пару раз соскользнул с камней и черпанул ледяной воды в башмак.

Но оказавшись на берегу, сразу перехватил инициативу, шустро побежав к высоченной глыбе кряжистого корня.

– Вот, сюда! Смотрите! – он торопливо раздвинул в стороны нагромождение гнилой листвы, вперемежку с травой, и открыл взору округлую чёрную нору, похожую на жерло давно потухшей печи.

Из дыры, действительно, пахнуло земляным теплом, и тяжёлым медвежьим духом.

Георгий подошёл – весь в поту, навалившись на еловую палку. Впечатляющий прыжок через ручей отнял у него слишком много сил – Георгий еле волочил ноги, с трудом переводя дыхание.

Витя обеспокоенно двинулся к нему. Показалось, что тонкий шест вот-вот сломается под грузом обмякшего тела, и Георгий рухнет.

– Нет, Виктор – отмахнулся Георгий со слабой, усталой улыбкой. – Надумаю падать, никто не удержит – на ногах-то точно. А я пока не надумал.

Приблизившись к поваленному дереву, он осмотрел дыру.

Провёл рукой по заострённым кольям корней, что нависали над входом в берлогу.

– Тот самый медведь? – спросил он с сожалением. – Мой неожиданный заступник?

– Да… Хозяин леса… – тускло отозвался Витя, лишь теперь осознав, благодаря чему получил в распоряжение столь удачное укрытие.

– Хозяин при жизни, и лесной дух после смерти. Как домовой – Георгий сощурился, силясь хоть что-нибудь увидеть во мраке норы.

– Какой домовой? – не понял Витя.

– В домах, в избах. Не слышал, разве? – беспечно пояснил Георгий. – Они ж не из воздуха берутся. Это люди, первые хозяева жилища. Ну, а когда умирают, становятся домовыми, хранителями очага. Помощниками тем, кто живёт после них. Как наш медведь. Даже и сейчас вон помогает!

Витя очумело уставился на Георгия – на его согнутую спину. Сказанное звучало весьма странно в устах молодого мужчины. Будь он деревенским стариком, ещё куда ни шло.

Скажи такое мама, Витя изумился бы не меньше.

Георгий, меж тем, держась от норы на расстоянии, осторожно постучал палкой по её краям, и резко выдохнул.

– Ладно. Если что со мной там случится: обвал, или другой медведь внутри схватит, не суйся.

– Он один тут жил – возразил Витя.

– И всё же. Ты понял? – Георгий полоснул через плечо предупреждающе-твёрдым взглядом.

После чего – не без труда – опустился, лёг плашмя на землю. И пополз в чёрный проём берлоги, выставив перед собой еловый шест, как копьё.

Едва он скрылся в темноте, Витя вплотную подобрался к дыре, присел на корточки. И – замер, чтоб не пропустить ни звука.

Из недр берлоги доносился прерывистый шум тяжёлого дыхания и грубой, неповоротливой возни. Посыпались струйки земли сверху над входом.

Витя тревожно бросил взгляд по сторонам. Цапнул рядом широкую, веерную ветку – успеть протянуть её Георгию, если и правда начнётся обрушение!

Но, в следующий миг из берлоги шустро вылетела палка. А следом показался и сам Георгий. Его лицо расплывалось в лучистой улыбке.

– Бункер! Натуральный! – выбравшись, крепко хлопнул он Витю по плечу. – Видно, что серьёзный мастер строил, основательный, толковый!

И усевшись под корнем, привалился спиной к земляному бугру, протяжно выдохнув:

– Спасибо вам с медведем, обоим.

«И бабе Сейде…» – подумал Витя.

– Там ещё конечно, тесновато – мотнул Георгий головой

на проход в пещеру. – Так что, в гости пока не приглашаю. Обжиться надо. Углубиться, обкопаться.

– Значит, всё равно нужна лопата? – оживился Витя.

– И еловый лапник для утепления – кивнул Георгий. – А потому, топор тоже не отменяется, Виктор. И пила.

– Тогда, я сейчас быстро! – вскочил Витя. – Чтоб нам успеть до темноты всё сделать!

Крутанувшись как белка, он почти уже рванул обратно к ручью, готовый скакать и прыгать по камням, лететь через лес, сквозь кустарники и дебри.

– И ещё одно, Виктор… – негромко произнёс Георгий, заставив мигом обернуться.

– Никому не говорить про вас? – бойко откликнулся Витя.

– Это я понял!

– Про нас? – Георгий с деланным удивлением оглянулся по сторонам, нарочито ища кого-то рядом, и Витя цыкнул сам на себя.

– Я забыл… – пробормотал он, едва удержавшись, чтоб не добавить «Простите…»

– Нет, оно всё правильно, говорить про нас не нужно – согласился Георгий с добродушной усмешкой. – Но, я хотел про другое… Подлечиться мне надо.

– О… – сконфуженно крякнул Витя.

Ведь тоже позабыл и думать! А меж тем – повязка на бедре Георгия уже совсем свалялась, и скаталась, став похожей на верёвку. И… – Витю продрал лёгкий морозец – на брючине, в ярком свете солнца сверкали свежие, бордовые пятна. Рана открылась!

– У вас же там пуля?! – выдохнул он с тревогой.

– Нет, пуля там не задержалась – Георгий глянул на перекрученный бинт лишь мельком.

– Насквозь прошла? – Витя, напротив, не отводил глаз.

– По касательной – поморщился Георгий. – Но, резанула, как саблей. Теперь вот, ногу дёргает. Горит вся, до самого низу. Гадости там всякой набухло. Почистить надо. Ну, и повязку конечно, сменить. Какие-нибудь тряпки, Виктор, найдутся?

– Есть марля! И много! – с живостью выпалил Витя.

– Отлично – кивнул Георгий. – Ещё нужны спички.

– А свечи? У нас их тоже навалом! – Витю распирало от возможности помогать на каждом шагу, чем угодно.

– Свечи? Это будет совсем хорошо – блаженно молвил Георгий. – И железо прокалить. И свет для работы поставить.

Витя передёрнулся, на миг представив, как раскалённый металл касается раны, с шипением её запекает.

– Ещё ж лекарства какие-то нужны… – сказал он. – Йод, наверно, да?

– Лучше, перекись водорода – сразу отозвался Георгий. – Такая бесцветная водица. Льёшь на порез, она шипит, а не больно. Доводилось испытать? Вместо зелёнки.

– Нет – помотал Витя головой. – Но, в аптечке есть. Я видел.

Георгий с выдохом откинулся назад, упёршись затылком в земляную стену, и протянул:

– Ты, Виктор, для меня, прямо кладезь. Подарок леса, самый ценный.

Витя зарделся, с трудом напустив на себя важный вид, чтоб погасить довольную улыбку.

– Если что ещё надо, то…

– Поймать лягушку – вставил Георгий. – А если не одну,

то было бы чудесно. Самому мне сейчас за ними не угнаться. Пока наклонюсь, а она уже ускачет.

Витя резко раскрыл рот – будто отщёлкнул челюсть – с бестолковым видом уставясь на Георгия.

– Лягушку? Зачем?

– Освежевать, поджарить на огне – легко и просто пояснил тот. – Как шашлычок.

– И… есть потом?! – сдавленно просипел Витя.

– И наслаждаться! – с неподдельным счастьем в голосе, ответил Георгий. – В моём положении, ещё не худший вариант. Будь зима, на выбор остались бы мыши и крысы.

Витю замутило, по внутренностям прокатился спазм. А вместе с ним и волна возмущения.

– Да почему?! – буквально вскинулся он. – Я хлеба могу принести! И молока! Немного. Но лучше, чем лягушка!

Не поднимаясь с места, Георгий повернулся к нему.

– Молока и хлеба? – его вопрос прозвучал с какой-то странной интонацией, смесью укора и насмешки. – И чью порцию располовинишь? Мамы, и свою?

– Свою! – горячо ответил Витя, чувствуя, как начинают пылать щёки.

Ибо Георгий, наверняка, сейчас скажет нечто, вроде, «я не стану объедать ребёнка».

И хотелось доказать, убедительно и толково, что он не дитя! И ему хватает! Он ещё и выдре Торпеде часть отдаёт!

– Нет, Виктор – Георгий неспешно покачал головой. – Ты мне нужен сытый и здоровый. Оба голодные, мы долго не протянем. Ты – мои руки и ноги, мои глаза. Согласен?

– Ну… И уши – помявшись, признал Витя.

– Значит, грамотно распределяй ресурсы! – закончил Георгий, как припечатал вердикт.

Витя засопел, отводя взгляд.

– Хорошо, я у нас на складе могу взять что-нибудь, незаметно. Репы, картошки! Тёть Пелагея за мной не следит, когда я туда в погреб спускаюсь.

– Доверяет, значит? – скорее резюмировал Георгий, чем спросил.

– Да! Я же… – взахлёб начал Витя.

– А ты обокрасть решил – тут же закончил Георгий.

И Витя чуть воздухом не подавился – сколь очевидным и точным было это замечание. Как он сам не сообразил?!

– Нет, я понимаю, ты помочь хочешь – мягко, и с сочувствием сказал Георгий. – Но, склад это не только общее. Это ещё и чужое.

Витя нахмурился, сжал губы, глядя в землю.

– Можно пару яиц у кур забрать. Из гнёзд. Они же там пока не на складе! – осенило его.

– Тогда уж сразу всю курицу, чего там! – подхватил Георгий, и сразу сменил тон. – Только Виктор, почему я этого не сделал за два дня, что бродил вокруг деревни?

Витя опустил плечи.

– Какая разница голодному, откуда у него забрали: с гнезда, или со склада? А у вас, после немцев, с едой и так не густо – со вздохом произнёс Георгий. – Огороды голые, даже ботвы не осталось.

Сидя у корня, он аккуратно взялся двумя руками за раненную ногу, согнутую в колене, и уложил её наземь. Из горла вырвался едва слышный, короткий стон.

– Ладно, а рыба?! – воскликнул Витя. – Она пока в речке, в сетях, она ж ничья?

– Немцы так не считают – усмехнулся Георгий. – Ведь правда? Сколько той рыбы вам самим достаётся, чтоб делиться ещё и со мной?

Витя обессиленно поник, будто сдулся. Идей больше не было, и это почти физически лишало сил.

– Ну, что вам, лук тогда, тащить, что ли… – невнятно пробормотал он.

– Какой лук? Репчатый? – с живостью, однако, тут же спросил Георгий, подавшись вперёд. – У вас его так много?

– По горло – хмыкнул Витя. – Со склада каждому дают по штуке в день, а я не ем. Вот и скопился. Мама повсюду его суёт. Особенно, когда жарит картошку. Ненавижу, когда в жареной картошке лук!

– Я тоже! – звонко рассмеялся Георгий.

– Правда?! – вскинулся Витя, с радостью светясь. – Зато если пожаренный отдельно, такой хрустящий, то…

– Вкуснотища! – тряхнул Георгий головой, будто мальчишка.

И Витя переливчато захохотал вместе с ним, ощущая как спадают напряжение, уныние, скованность и робость. Журчание ручья бойко вторило их смеху, дразня и поддерживая ребяческое веселье.

– Значит, лук! Договорились, Виктор! – отсмеявшись, махнул Георгий ладонью. – Запечённый на огне, или в углях, да с солью, будет знатный ужин.

– Я столько притащу, что и на завтрак с обедом ещё останется! – вскочил Витя.

– Поосторожней, только – напомнил Георгий. – Чтоб мама не хватилась большой недостачи.

– Она его не считает! – Витя кинулся к воде, резво прыгнул на камень.

– И последнее, Виктор… – негромко окликнул Георгий. – Та палочка. У тебя за пазухой.

Витя молниеносно обернулся. Лицо его вытянулось, от неожиданности застыв в нелепую маску растерянности, оторопи и изумления. Георгий смотрел на него в упор, глаза в глаза.

– Не показывай её никому в деревне – тихо произнёс он.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!