День Охи - ЗНАЧИТ, ВОЙНА
Горы Пинда, ноябрь сорокового.
Снег.
Дороги нет - есть тропа.
По тропе вверх идёт женщина с деревянным ящиком на спине, в ящике снаряды. Наверху её ждёт отряд полковника Давакиса, которому нечем стрелять.
Она идёт четвёртый час. На ней то, в чём она вышла из дома. Выше двух тысяч метров, куда она поднимается, - минус пятнадцать и ветер, который находит любую щель в одежде. Она уже не чувствует рук на ящике, и пальцы ног тоже.
Её зовут Панорея Цанти. Или это Меропи Тулупи, или Исмини Каландзи - их имена уцелели, потому что кто-то догадался спросить и записать.
К февралю в греческой армии будут считать потери не по убитым. По отмороженным рукам и ногам.
Сегодня на Кипре выходной.
С утра по городам идут школьные парады: дети в белых рубашках, флаги, трубач выдувает медь. Праздник называется одним словом - Όχι. Нет.
Восемьдесят шесть лет назад в три часа ночи итальянский посол Эмануэле Грацци приехал в северный пригород Афин, к дому греческого премьера в Кифисье. Долго не мог дозвониться; в итоге Метаксас открыл сам, в пижаме и халате.
Грацци подал бумагу.
Бумага требовала пропустить итальянские войска и отдать «стратегические пункты» - какие именно, не сказано, значит любые. Срок - три часа, до рассвета.
Метаксас читал молча. Грацци потом напишет, что видел, как у старика дрожат руки и наполняются глаза.
Дочитав, он посмотрел послу в лицо и сказал по-французски, на языке дипломатии: «Значит, война».
Грацци ответил, что войны можно было бы избежать.
- Όχι.
Посол начал: если бы генерал Папагос…
- Όχι!
«Я ушёл, кланяясь с глубочайшим уважением перед этим стариком, который предпочёл жертву порабощению», - записал Грацци в мемуарах пять лет спустя.
Войну ждали.
Чума нацизма расползалась по Европе как пожар. Сначала отдали Судеты. Потом пала Богемия. Потом Польша.
Греция готовилась к удару с севера, от Болгарии, которая хотела Фракию. Укрепления строили на болгарской границе, армия занимала позиции.
Греция надеялась, что Рейх будет занят другими, и откупалась экономикой: после 1935-го Германия - её первый торговый партнёр, греческий табак шёл в Рейх по клирингу и давал почти половину стоимости всего греческого экспорта. Гитлера нейтральная торгующая Греция полностью устраивала.
Но экономика проиграла честолюбию.
За три недели до этого, седьмого октября, немецкие части вошли в Румынию - охранять нефтепромыслы Плоешти. Италию не предупредили, хотя гарантию Румынии Берлин и Рим давали вместе.
Двенадцатого октября Муссолини вызывает своего зятя и министра иностранных дел Чиано. Тот записывает в дневник: Гитлер всегда ставит меня перед свершившимся фактом, на этот раз я отплачу ему той же монетой - он узнает из газет, что я оккупировал Грецию.
Торопились. Дату назначили на 28 октября - годовщину Похода на Рим, юбилей режима Дуче. Начальник генштаба сказал, что нужно минимум двадцать дивизий: его не слушали. Из тысячи семисот пятидесяти грузовиков, запланированных для вторжения, явилось сто семь. Ультиматум написал лично Чиано и пометил в дневнике, что документ не оставляет Греции никакого выхода.
Итальянские войска перешли границу в половине шестого утра, не дожидаясь ответа: решение было принято двумя неделями раньше в Риме.
За двадцать шесть лет до этого Австро-Венгрия прислала такой же ультиматум Сербии. Сербия приняла девять пунктов из десяти - и получила войну.
Греция не приняла ни одного - и получила войну.
Выбора воевать у Греции не было.
Был другой выбор: кем считать себя в войне, которая всё равно началась. Лечь под то, что случится в любом случае, или ответить.
Выбор сделали.
Об этом узнали не из речи вождя - Афины проснулись от сирен. Бомбы легли на Пирей, на Патры, на Коринфский канал и военно-морскую базу в Превезе.
Радио дало военную сводку: итальянские вооружённые силы с пяти тридцати сегодняшнего дня атакуют наши части прикрытия на греко-албанской границе. Эту фразу в Греции помнят до сих пор - как у нас помнят то, что прозвучало по радио в полдень 22 июня: «Сегодня, в 4 часа утра, без всякого предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска…»
Но слово Όχι, сплотившее народ, пришло из газет. Оно встало на первых полосах вместе с призывом: «Греки, к оружию!» «Вперёд, народ Греции». «За алтари и очаги» - античная формула, взывавшая к памяти народа.
И случилось то, ради чего праздник живёт.
Страна поднялась вся и сразу.
Метаксас, удерживавший власть, и король Георг II, однажды уже свергнутый и возвращённый.
Церковь и коммунисты. Генеральный секретарь компартии Захариадис из тюрьмы, куда его посадил Метаксас, написал открытое письмо: все на борьбу, каждый на своё место, победа будет победой Греции и её народа. Он так и остался в тюрьме, пока в сорок первом немцы не перевели его в концлагерь Дахау. Он вышел оттуда в сорок пятом.
Они защищали не строй - строй был разный у каждого.
Защищали не веру, не собственность, не идею.
Защищали страну.
Две тысячи против одиннадцати.
Главный удар итальянцы нанесли через Пинд. Задача - пройти горы, взять перевал у Мецово и разрезать Грецию пополам, отрезав всю армию в Эпире.
На этом направлении стоял Пиндский отряд полковника Константиноса Давакиса. Две тысячи человек и четыре орудия, растянутые по тридцати пяти километрам горного хребта.
На них шла альпийская дивизия «Джулия» - элита итальянской армии, обученная воевать именно в горах. Одиннадцать тысяч человек. Двадцать орудий.
Давакис держал перевалы два дня. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы подошли резервы. И первого ноября, не дожидаясь, пока они подойдут полностью, сам перешёл в контратаку.
«Джулия» откатилась, попала в полуокружение и потеряла пять тысяч человек. Как дивизия она перестала существовать.
Победу обеспечили не танки и не авиация, которой у Греции почти не было.
Победу обеспечили мулы.
На греческую армию приходилось около двух мулов на пятерых-шестерых солдат - вдвое больше, чем у итальянцев. В Пинде осенью нет дорог, по которым едет грузовик: всё, что стреляет, и весь провиант идут наверх на спинах.
А там, где не пройдёт и мул, шли женщины. Четвёртый час вверх, с ящиком на спине. Солдат, воевавший там, сказал потом: они несли грузы туда, куда не прошёл бы ни один мул.
Ручная переноска снарядов против моторизованной армии.
Вот так это выглядело:
Убитых в греческой армии - тринадцать тысяч.
Обмороженных - двадцать пять.
Почти вдвое больше, чем убитых. И вдвое больше, чем обмороженных у итальянцев. Победившая греческая армия мёрзла сильнее той, которую била, и теряла руки и ноги чаще, чем жизни.
Греки связали итальянскую армию в Албании - полмиллиона солдат. Историк Марк Мазовер называет это первой неудачей Оси за всю войну.
Вторжение Рейха.
Из-за того, что итальянцы влезли в Грецию, британская авиация получила доступ к греческим аэродромам. Это позволило бомбить нефтепромыслы в Плоешти.
Через полгода, в апреле сорок первого, Рейх идёт на Балканы сам - спасать нефть, без которой танки и самолёты встанут.
За три недели всё было кончено.
Но сначала немцы упёрлись в те самые укрепления на болгарской границе - построенные не против них и не вовремя. Около двадцати фортов, которые возводили в ожидании совсем другой войны.
Форт Рупель. Требование немедленной капитуляции.
И ответ коменданта Георгиоса Дурацоса: «Крепости не сдают. Их берут».
Форт Рупель так и не взяли - немцам пришлось обходить всю линию через Югославию. Гарнизоны сложили оружие только после того, как капитулировала армия в Салониках.
Тем же летом, на другом конце Европы, на западной границе Советского Союза, в камне процарапают: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина». Брестская крепость приняла удар 22 июня в 04:15. Немцы планировали взять её за восемь часов - оборона держалась восемь дней. Последние защитники, группа майора Гаврилова, дрались до 23 июля, тридцать один день.
Брест дрался дольше, в полном окружении, без приказа и без надежды.
Греческие форты были построены с запасом на десять дней автономной обороны. Они продержались четыре и прекратили не потому, что кончились силы, а потому что пришёл приказ. И вышли на своих условиях: строем, с оружием, с воинскими почестями.
Две надписи, две страны, один враг.
А потом была зима.
Ту зиму надо назвать отдельно, потому что она у нас с греками общая.
Блокада Ленинграда замкнулась 8 сентября 1941 года и продержалась 872 дня.
В Афинах голод начался той же осенью, а оккупация растянулась на три с половиной года. Но пик у обоих городов пришёлся на одну зиму. И даже на один месяц.
Декабрь сорок первого.
В Ленинграде за этот месяц умерло пятьдесят три тысячи человек. Тысяча семьсот в день.
В Афинах - триста в день по немецким сводкам. Красный Крест считал, что четыреста.
В январе ленинградская цифра перевалит за сто тысяч за месяц, и так будет ещё три месяца подряд. За ту зиму в одних Афинах погибло около сорока пяти тысяч, по Греции - около ста. За всю оккупацию голод забрал триста тысяч жизней.
Греческий писатель записал в дневнике: люди падали на улицах, повозка с мёртвыми стала привычной, на кладбище тела лежали грудой и ждали погребения. Даже мёртвые стояли в очереди.
А теперь о том, кто этот голод принёс.
В Ленинград его принесли немцы и финны.
В Афины - Германия и Британия. Немцы вывозили продовольствие. Британский флот держал морскую блокаду и не пускал в страну хлеб. Греция себя не кормила и жила подвозом, так что ножницы сработали с двух сторон одновременно.
Греков убивал голодом в том числе союзник. Блокаду приоткрыли только весной сорок второго, когда отворачиваться стало невозможно.
Теперь про Кипр.
Кипр в сороковом не был Грецией. Британская колония, в войну формально не входил.
Но народ один. И Кипр в стороне не остался.
В Cyprus Regiment и Cyprus Volunteer Force за войну записалось тридцать тысяч киприотов - больше десяти процентов населения острова. Добровольцами.
И вот чем они занимались на этой войне.
Кипрский полк состоял из пехотных, транспортных и вьючных рот. Вьючных - то есть мулогонщиков. Кипрские погонщики мулов стали первыми колониальными частями, отправленными на Западный фронт, и дальше их посылали всюду, где не проходила машина: Франция, Эфиопия, Греция, Италия.
Та же работа, что у женщины с ящиком. Тащить наверх то, что не доедет.
В сорок первом их отправили в Грецию. Когда фронт рухнул, они отходили к Нафплиону и Каламате, откуда шла эвакуация. Успели не все. В Каламате в плен попало около шестисот киприотов; всего при отходе из Греции и с Крита полк потерял около двух с половиной тысяч человек, почти всех - пленными. Их увозили поездами в немецкие лагеря.
А кто не успел на корабль и не попал в плен - остался в оккупированной Греции. Кто-то прятался. Кто-то ушёл в греческое Сопротивление и воевал дальше.
Поэтому 28 октября здесь не импортный греческий праздник. У кипрских семей постарше в этом дне есть своя память.
Для тех кто приехал сюда из Москвы, Киева или Минска это день который мы знаем.
Есть официальная линия родства с греками: Ушаков, Корфу, православие, «вековые духовные связи». Это родство по учебнику. Про государства и столетия, а не про тебя.
А есть родство по узнаванию.
День Όχι узнаёшь сразу, до последней детали. Дата. Дети с флагами. Оркестр. Старики, которых ведут под руки. Портреты тех, кто уже не пройдёт сам. Сводка по радио, которую помнят дословно. Крепость, которую не сдают. Зима сорок первого.
И то, что цену здесь знают все и напоминать о ней никому не нужно.
Мы с греками не особо похожи языком, кухней и темпераментом. Мы похожи тем, как у нас устроена память об этой дате. Я это узнаю здесь мгновенно, без перевода.
Впервые Όχι отпраздновали в оккупированных Афинах, во дворе университета - в ту самую зиму, когда по улицам ездила повозка с мёртвыми. Метаксаса к тому времени уже девять месяцев не было в живых. Дату сделали праздником при немцах и те, кто при Метаксасе сидел.
Поэтому сегодня празднуют не победу - победы тогда ещё не было.
Празднуют женщину с ящиком на спине, которая идёт в гору четвёртый час.
И последнее, просто как календарь.
28 октября - ещё и день изгнания нацистских оккупантов из Украины.
Χρόνια πολλά, Кипр.
