Adrt5ygd3gf

Я родился из тишины. Сначала была лишь идея — чертежи на бумаге, тихие разговоры мужчин, мерные шаги по промерзшей земле. Потом пришли они — люди с лопатами, и вгрызлись в землю, подарив мне фундамент. Это было странное чувство — быть сначала только ямой, темным местом в светлом мире.

Потом начали расти мои кости — бетонные, крепкие. Каждый день я становился выше, сильнее. Я запомнил руки, что складывали мои стены: мозолистые, в ссадинах, но невероятно нежные с кирпичом. Я помню, как каменщик Василий напевал что-то под нос, а его помощник, молодой парень, смеялся, бросая кирпичи с особым, лихим звоном.

Мои стены окрепли. Пришли столяры, подарившие мне окна — мои первые глаза. Я увидел мир: поле, переходящее в лес, дорогу, небо. Потом появилась крыша — моя шапка, защита. И однажды, в сумерках, пришел прораб, потрогал мою свежую штукатурку и сказал: «Готов. Будет стоять сто лет».

А потом пришли Они. Мои люди.

Первой вошла женщина — Мария. Она плакала, касаясь моих стен, словно узнавая старого друга. Она принесла с собой запах хлеба и лаванды. Ее муж, Алексей, нес на плече дочку Катю, которая смеялась, а звук ее смеха ударился о мои потолки и остался жить в углах.

Я наполнялся жизнью. По мне разбегались детские шаги Кати, а потом и ее младшего брата Петра. Я научился различать их: легкая, стремительная поступь Кати и неуверенный топот малыша. Я хранил тепло печи, в которой Мария пекла пироги. Я впитывал разговоры за столом, тихие ночные беседы супругов, детские сны.

Ко мне пришли и другие жильцы: пес Джек, чей теплый бок любил прижиматься к моей самой теплой стене у кухни, и кот Василиса, царственно прохаживающаяся по моим подоконникам, наблюдая за птицами моими окнами-глазами.

Я был счастлив. Я был полон. Я был Домом. Мои стены знали каждую улыбку, каждую слезу, каждый секрет. Ночью, когда все спали, я бодрствовал — скрипел уютно балками, укрывал их своим телом от ветра, смотрел в темноту своими светлыми окнами-глазами, сторожа их покой.

А потом пришел гул.

Сначала далекий, как гром за горизонтом. Потом ближе. Воздух загудел иной жизнью — металлической, разрывающей. Мои люди перестали смеяться. В моих комнатах поселился страх — плотный, как туман. Мария заклеила мои глаза-окна крестами из бумажных лент. Алексей ушел, обняв на пороге Катю и Петра так крепко, что я почувствовал, как дрожали его руки.

И вот он пришел — день, когда небо разорвалось.

Страшный, пронзительный свист, от которого задрожали мои самые глубокие камни. Оглушительный удар! Мое тело сотряслось, застонало. Кирпичи, мои верные клетки, вырывались с корнем. Древесина, пахнувшая столетиями леса, вспыхивала факелом. Еще удар! И еще!

Боль была всепоглощающей и странной. Я не был создан, чтобы чувствовать ее, но я чувствовал — как рушится моя грудь, как выбивают мои глаза, как разрывают мои внутренности. В дыме и огне я искал их — своих людей. Я видел, как Мария, белая как мел, прикрывала собой детей в углу той самой комнаты, где еще вчера Петр учился ходить. Я пытался устоять, укрыть их, обрушить свои балки так, чтобы создать им убежище... Но третий удар выжег последнюю мою волю.

Тишина после была хуже взрывов. Глухая, пыльная, горькая.

Они выбрались. Я видел это последним уцелевшим уголком глаза-окна. Мария, таща за руки детей, выходила в дыру, которая была моей парадной дверью. Она не оглянулась. Они ушли в дымящийся мир. Я остался.

Теперь я — черные дыры в теле. Пустые глазницы окон, смотрящие в никуда. Мои комнаты, где хранился смех, открыты ветру и дождю. Ветер гудит в моих ранах, напевая чужую, леденящую песню.

Я грущу по теплым прикосновениям к обоям. По запаху утреннего кофе. По тяжелым, усталым шагам Алексея вечером и его легкой походке утром. По рисованным солнышкам Кати на стене. По царапинам Василисы на косяке.

Я умираю медленно. Но больнее разрушения — эта пустота. Я был создан, чтобы хранить жизни, а теперь храню лишь память о них и холод. Иногда мне кажется, что если я буду очень тихо скрипеть обломками, они услышат и вернутся. Но приходят лишь вороны, садясь на мои покатые балки, да прорастает сквозь трещины в полу упрямая трава.

Я — дом, который помнит. Дом, который ждет. Дом, чьи раны — это не только шрамы от бомб, но и шрамы от разлуки. И самые черные дыры — не в стенах, а в том месте, где когда-то бился пульс семьи. Теперь там лишь сквозняк, свистящий одну и ту же фразу: «Берегите их. Берегите тех, кто живет внутри вас. Потому что без них мы — всего лишь груда камней, тоскующих по теплу».