Мама всегда говорила, что я дурочка и у меня в голове сквозняк. Я не обижаюсь — зато голова не болит. Умные всё время пытаются решить главную задачку мира, от этого у них на лбу растёт злая морщина, а потом их съедает высший разум. Ну и кто тут дурак?
Пришли Мудрецы. Это такой апокалипсис, только интеллигентный. Они не бегают с криками «Мозгиии!», они за ними ухаживают. Ходят медленно, в отглаженных пиджаках, пахнут старыми книгами и лавандовым мылом. Лица предобрые, как у дедушек с портретов, которые наконец-то одобрили твой аттестат. Я для них — тумбочка. Они ведь ищут интеллект, а у меня в голове прохладно, пусто, окна выбиты и только дохлая мышь в углу шуршит. Я таскаюсь за ними хвостиком. Из чистого любопытства. Но обычные люди свой ум очень берегут. И от этого Мудрецы делают им невыносимо хорошо.
Первым обнулили Профессора. Он сидел на лавке и судорожно чертил в блокноте формулу спасения человечества. Мудрецы вышли из кустов, ласково улыбаясь, будто нашли любимого внука. Профессор замер и истошно заорал Канта на немецком — строил логический барьер. Выглядело отлично: сидит дядя в очках, брызжет слюной и кроет дедушек категорическим императивом, а дедушки лучатся такой любовью, словно принесли ему горячего молока с мёдом.
Мудрецы встали кругом и нежно на него уставились. Из их серебряных глаз хлынул плотный, золотистый свет. Воздух задрожал, как над мангалом. Профессор подавился немецким словом. Очки запотели, из ушей пошёл лёгкий белый парок, а внутри черепа что-то весело защёлкало — лопались знания. Его лицо на глазах стало разглаживаться, натянулось, как барабан, стирая морщины вместе с квантовой физикой, воспоминаниями о жене и паролем от сейфа. Самое страшное — ему не было больно. Ему было слишком приятно. Мудрецы вылизали его личность дочиста, как кошка тарелку. Глаза Профессора залило серебром, он закрыл блокнот и благостно пропел: «Какая суета... Всё сущее — лишь тлен и фрактал». Он аккуратно уронил блокнот в лужу и зашагал рядом с нами. Зачем ему высшее образование, если у него теперь есть Абсолютная Истина?
На крыше супермаркета мы зажали йога. Он сидел в позе лотоса, зажмурившись, и пах жжёными палочками. Парень полностью остановил Внутренний Диалог. В его голове царила образцовая темнота, поэтому для Мудрецов он был невидимой картонкой. Мы стояли внизу часа два. Мудрецы — ребята терпеливые, они просто светились страшной любовью и ждали, пока у парня затечёт нога. И парень не выдержал. В его идеальном дзен-вакууме звякнула ма-а-аленькая, гордая мыслишка: «Ого, как я круто медитирую, они меня не видят».
Этот мимолётный всплеск самодовольства сработал как гудок поезда в глухой ночи. Мудрецы одновременно, с синхронным хрустом в шеях, задрали лица к крыше. Йог зажмурился, попытался вернуть пустоту, но когда ты судорожно пытаешься не думать о белой обезьяне, ты думаешь только о её заднице. Его эго забилось в черепе, раскаляя мозг. Мудрецы поднялись по лестнице. Их взгляды ударили парню прямо в темя. Он выпрямился струной, лицо засияло от жуткого экстаза, а из носа потекла тёмная ниточка — плавилось его «я». Вся индивидуальность, детские травмы, любимый цвет, имя — всё растворилось в удушающем духовном тепле. Через минуту он встал. Лицо стало пуговицей — идеально гладким, без единой черты характера: «Напряжение исчезло. Осталось только чистое Бытие». И он пошёл следом за Профессором. Два одинаковых чистых листа.
С дядей Колей в гаражах пришлось повозиться. Он заранее обмотал голову толстым слоем фольги, а сверху надел кастрюлю. Когда наша компания прижала его к воротам, он выскочил с ломом: «Не возьмёте, гады! Мой мозг экранирован от ваших вибраций!». Мудрецы окружили его. Серебряные лучи ударили в кастрюлю, но свет соскальзывал, поджигая сухую траву. Дядя Коля прыгал, матерился и махал ломом. У него в голове бурлил такой дикий, злой борщ из мыслей про рептилоидов и чипы, что Мудрецы просто захлёбывались от восторга, но пробить броню не могли. Воздух раскалился, фольга затрещала, дядя Коля варился в собственном соку, но его безумный интеллект держал оборону.
Я увидела, что сзади ремешок от кастрюли немного съехал, открыв кусочек голой шеи. Я же тумбочка, меня никто не видит. Я подошла со спины, взяла палочку и ка-а-ак ткнула его в эту шею! И крикнула: «Ку-ка-ре-ку!». Дядя Коля испугался, лом выронил, кастрюля съехала. В его голове звякнул чистый, неподавленный ужас: «Всё, поймали!». Мудрецам только этого и надо было. Их взгляды разом сфокусировались на открывшемся лбу. Дядя Коля даже не пикнул. Из-под кастрюли повалил густой пар с ароматом палёных волос. Он медленно снял жестянку, аккуратно свернул фольгу и выбросил в урну — ведь истинному мудрецу чужд хаос. Лицо его стало белым, благородным, без единой морщины паранойи. «Все волны гасят друг друга, — мягко произнёс он, глядя в небо серебряными глазами. — Остаётся только тишина».
Наша толпа растёт каждый день. Впереди идут Мудрецы, Профессор, Медитатор, дядя Коля и ещё сотня очень умных, просветлённых людей без признаков личности. Они ищут тех, кто прячется в подвалах, кто зажимает рот рукой и пытается заглушить мысли страхом. Но подавленный страх фонит на километры. Наши находят их, греют своим ласковым вниманием и стирают до счастливого, послушного нуля.
Я бегу сзади на одной ножке, ковыряю червяка. Иногда Профессор останавливается и долго смотрит на меня. Пытается нащупать во мне хоть какую-то мыслишку, чтобы расплавить её и сделать меня такой же блаженной. Вчера его луч зацепил меня самым краем. У меня за глазами будто включили электроплитку. Стало очень горячо. И в этой теплоте мой мишка косолапый вдруг начал портиться. У него стали отваливаться лапы, они потекли, как шоколад на витрине. Буквы в словах слиплися в липкую кашу, а моё «я» — маленькое, глупое, с цветными стёклышками — начало испаряться, уступая место огромному, тяжёлому чужому покою. Я испугалась, что забуду, как прыгать на одной ножке.
Я быстро-быстро зажмурилась, высунула язык, затеребила заусенец на пальце до крови, чтобы стало больно, и закричала: «Бабочка летит! Бабочка! Гляди, какая жирная, щас в лужу упадёт!». Профессор вздохнул. Тепло исчезло, оставив в голове лёгкий запах гари. Он погладил меня по голове своей сухой, горячей ладонью и сказал бывшему конспирологу: «Эх, дурочка она у нас. Какое же это блаженство — быть абсолютно пустой. Нам даже зацепить в ней нечего. Безнадёжна».
И они пошли дальше, излучая свет, мудрость и лавандовый запах тлена. А я незаметно подобрала мокрый блокнот Профессора и спрятала под куртку.
Ночью, когда они все встали ровными рядами лицом к луне и начали синхронно улыбаться, я уселась на корточки под забором. Достала блокнот и огрызок карандаша. На чистой странице, прямо под размокшей формулой спасения человечества, я принялась усердно рисовать ровные, аккуратные крестики. Один крестик — Профессор. Второй — йог. Третий — дядя Коля. Я рисовала их очень долго. Много-много маленьких крестиков. В ряд. До самого края страницы. Самое главное — делать это очень-очень просто. И ни в коем случае не думать, зачем я их считаю. Чтобы голова, не дай бог, не нагрелась.
