"Помпоко: Война тануки в период Хэйсэй" (Heisei tanuki gassen pompoko / 1994) - Современная Япония, западные окраины Токио. Люди застраивают леса и холмы, которые раньше принадлежали тануки - енотовидным собакам. Тануки начинают героическую, но обреченную войну за выживание. Для этого они возрождают древнее искусство превращения - с его помощью они могут превращаться даже в людей.

"Тяжелый металл" (Heavy Metal / 1981) - После долгого путешествия по бескрайнему космическому пространству астронавт Гримальди возвращается домой. В качестве сувенира для своей дочери он привозит необычный предмет: сферу, излучающую свет. Но при ближайшем рассмотрении загадочный предмет оказывается смертельно опасной вещью.

"История игрушек" (Toy Story / 1995) - Игрушки Энди начинают жить своей жизнью, как только он выходит из комнаты. В день рождения мальчика царит паника — все боятся появления новой игрушки, которая перетянет внимание на себя. И только любимчик Энди, ковбой Вуди, ни о чем не переживает. Но когда мальчик получает в подарок астронавта Базза Лайтера, Вуди очень быстро оказывается забыт. И тогда ковбой решает вернуть себе первое место в сердце Энди.

Реакции, плюсы, и комментарии (ваши личные мысли-мнения) горячо приветствуются!

Здесь общий список

Вокруг плаката толпились ученики. Кто-то оживлённо обсуждал, кто уже записался, кто будет петь, кто — танцевать, а кто — показывать фокусы. Никита прошёл мимо, даже не взглянув. Конкурсы талантов были не для него. Его таланты лежали в области чешуекрылых и латыни, и это, прямо скажем, не тот материал, который взрывает зал.

Но на второй перемене к нему подошла Алла Викторовна, учительница биологии, и всё изменилось.

— Никита, можно тебя на минутку? — Она отвела его к подоконнику. — Я слышала твой доклад на прошлой неделе. И я подумала... почему бы тебе не выступить на конкурсе?

— Я? — Никита опешил. — Но я... я не умею петь. И танцевать. И фокусы...

— А тебе и не нужно. У тебя другое. Ты умеешь рассказывать о том, что любишь, так, что даже те, кто всю жизнь боялся слова «энтомология», слушают, открыв рот. Это редкий дар. — Она чуть наклонилась и добавила шёпотом: — И потом... мне кажется, тебе есть что показать. Кроме бабочек.

Она посмотрела на него очень внимательно. Как будто знала что-то. Никита сглотнул. В кармашке рюкзака, под партой, едва уловимо потеплел брелок. Синий, он был уверен.

— Я подумаю, — сказал он.

— Подумай. Заявки до среды.

2. Подготовка

Дома он сидел на кровати и смотрел на скейт. Тот лежал на полу, в полном размере, и светился зелёным — «интересно».

— Что мне делать, Синий? — спросил Никита. — Я могу выйти и рассказать про бабочек. Это я умею. Но этого мало. Конкурс талантов — это шоу. А я не шоумен.

Скейт мигнул красным. «Нет».

— Что «нет»?

Красный. Потом — фиолетовый. Потом — синий.

Никита задумался. Фиолетовый означал загадку, тайну, что-то, что ещё не раскрыто. И вдруг он понял.

— Ты хочешь участвовать? Со мной?

Синий. Яркий, ликующий.

— Но как? Мы же не можем просто выехать на сцену и... — он осёкся. — Или можем?

Зелёный. Скейт чуть приподнялся на колёсах, как будто разминался перед прыжком. Потом подпрыгнул — невысоко, но с каким-то изяществом, сделал в воздухе оборот и приземлился ровно.

Никита смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается идея. Не просто доклад. Шоу. Слайды с бабочками на проекторе. Музыка — лёгкая, электронная, как из фильмов про будущее. И скейт — скейт, который двигается по сцене в такт, меняет цвета, иллюстрирует рассказ. Энтомология плюс магия.

— Мы сделаем это, — сказал он. — Вместе.

Синий.

3. Секретное оружие

Три дня Никита репетировал как одержимый. Ночами, когда мама засыпала, он пробирался в актовый зал через незапертое окно (ключ от зала он стащил у завхоза — не украл, а именно стащил на время, это другое). Он включал проектор, выставлял слайды и репетировал текст.

Скейт учился двигаться под музыку. Это было самое сложное. Никита нашёл трек — инструментальный, с виолончелью и электронными битами, — и скейт пытался попадать в ритм. Сначала получалось плохо. Он то опаздывал, то спешил, то замирал не там, где надо. Но с каждой ночью движения становились точнее. Подсветка меняла цвета в такт: синий — на спокойных моментах, зелёный — на познавательных, фиолетовый — на самых загадочных.

— Ты как настоящий танцор, — сказал Никита на третью ночь. — Только колёса.

Скейт мигнул синим. Ему нравилось.

За день до конкурса Никита стоял у доски в своей комнате и повторял текст. Мама заглянула:

— Ты чего не спишь? Опять уроки?

— Готовлюсь, — сказал он.

— К чему?

— К выступлению.

Она замерла. Потом присела на край кровати. Никита напрягся — сейчас начнётся: «Ты простудишься, ты переволнуешься, ты...»

— Я волнуюсь, — сказала она. — Но я рада. Что ты... — она запнулась, подбирая слово, — пробуешь.

Никита моргнул. Это было так неожиданно, что он не нашёлся с ответом. Мама встала, поцеловала его в макушку и вышла. А он ещё долго сидел и смотрел на закрытую дверь.

— Кажется, она начинает понимать, — сказал он скейту.

Синий. Тёплый.

4. Сцена

Пятница. Актовый зал гудел. Собралась вся школа — от первоклашек до выпускников. В первом ряду сидели судьи: директор, завуч и та самая Алла Викторовна.

Никита стоял за кулисами. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В рюкзаке, в потайном кармашке, лежал скейт-брелок и грел ему спину. Синий — всё хорошо.

— Следующим выступает Никита Сомов, — объявила ведущая. — «Крылья: путешествие в мир бабочек».

Зал зашумел. Кто-то хихикнул — Никита услышал знакомый голос Степана: «О, ботаник наш выполз». Но это длилось секунду. Потом свет погас, и на сцене зажёгся проектор.

Никита вышел.

Он встал в центре, поправил очки и начал:

— Вы знаете, что бабочки — это потомки динозавров?

Зал притих. Не от восторга — от неожиданности.

— Не в прямом смысле. Но их предки появились ещё в юрском периоде, когда по земле ходили бронтозавры. И они пережили всё: астероиды, ледниковые периоды, людей. Они — живые свидетели истории.

На экране за его спиной расправила крылья огромная бабочка-парусник. Музыка — та самая, с виолончелью, — зазвучала тихо, как будто издалека.

И тут из-за кулис выехал скейт.

Зал ахнул. Скейт был в полном размере — яркий, с неоновыми разводами. Подсветка горела синим. Он катился плавно, без единого звука, и остановился у ног Никиты.

— Это мой ассистент, — сказал Никита. — Он поможет мне кое-что показать.

Скейт мигнул зелёным. По залу прокатился смех — но не обидный, а удивлённый, радостный. Кто-то захлопал.

Никита продолжил. Он рассказывал о том, как бабочки видят мир в ультрафиолете. И скейт загорался фиолетовым — цветом невидимого. Он рассказывал о миграции монархов через целый континент. И скейт катился по сцене, оставляя за собой светящийся след — подсветка мерцала, как тысячи крыльев. Он рассказывал о том, как гусеница превращается в бабочку, разрушая себя до состояния жидкости и собирая заново. И скейт замер, погас, а потом вспыхнул синим — ярким, ослепительным, как рождение.

Зал молчал. Но это была хорошая тишина. Та, в которой люди затаили дыхание.

А потом Никита сказал:

— Когда я готовил это выступление, я думал о том, что бабочка — это не просто насекомое. Это метафора. Каждый из нас когда-то был гусеницей. И каждый может стать тем, кем хочет. Даже если сейчас кажется, что ты — просто серая мышка.

Скейт подкатился к нему. Никита встал на доску — одной ногой, потом второй. И скейт, жужжа колёсами, медленно повёз его по сцене, описывая круг. Подсветка переливалась всеми цветами: синий, зелёный, фиолетовый, снова синий. И на последнем аккорде музыки скейт подпрыгнул — вместе с Никитой, — сделал в воздухе оборот и мягко приземлился.

Тишина.

А потом — взрыв аплодисментов.

5. После

Никита стоял за кулисами. Руки дрожали. В ушах звенело. Он не верил, что это случилось. Что он, серая мышка, ботаник, мальчик с освобождением от физкультуры, только что сделал сальто на скейте перед всей школой.

К нему подбежала Алла Викторовна.

— Я же говорила! — Она сияла. — Ты — звезда!

Потом подошли одноклассники. Кто-то хлопал по плечу, кто-то просил «дай пять», кто-то спрашивал, где он так научился кататься. Даже Морж пробурчал: «Круто, Сомов. Не знал, что ты так можешь». Степан стоял в стороне, скрестив руки, и молчал.

А потом подошла Алиса.

Она была в своём обычном — небрежная коса, серо-зелёные глаза. Но смотрела она на Никиту иначе. Не как на того, кто упал в коридоре. А как на того, кто только что летал.

— Это было... — она покачала головой, подбирая слово. — Волшебно. Твой скейт, он что, правда...

— Он особенный, — сказал Никита. — Мой друг.

Алиса посмотрела на скейт. Тот мигнул синим. Она улыбнулась.

— Я так и подумала, — сказала она. — Друзья — они ведь разными бывают.

И в этот момент Никита понял: он больше не невидимка. Его увидели. Не потому что он стал громким или дерзким. А потому что он стал собой. Настоящим. И этот настоящий Никита, оказывается, мог летать.

Глава 5. Свобода

Или — день, когда мама перестала бояться, а Никита перестал прятаться

1. Слава

В понедельник Никита проснулся знаменитым.

Нет, его не показывали по телевизору, и толпы поклонниц не дежурили у подъезда. Но когда он вошёл в школьный холл, на него смотрели. Не сквозь, как раньше. Не с усмешкой. А с интересом. Даже охранник дядя Коля, который обычно никого не замечал, кивнул: «Слышал, ты там бабочек показывал. Говорят, круто».

Никита не знал, что с этим делать. Он привык быть невидимкой. Слава — это тоже стресс, просто другого сорта.

На первой же перемене к нему подошли двое шестиклассников, которых он даже не знал по именам.

— Слушай, Сомов, а где ты так кататься научился? — спросил один. — Ну, на скейте. Ты раньше вроде не катался.

— Я... — Никита замешкался. — Это долгая история.

— Научишь?

— Может быть, — сказал Никита и сам удивился своему ответу. Раньше он бы пробормотал «я не умею» и сбежал. Теперь он сказал «может быть». И это «может быть» звучало почти как «да».

Потом подошёл Степан. Один, без Моржа. Вид у него был непривычно потерянный.

— Сомов, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Я это... хотел спросить. Ты с биологией хорошо шаришь, да?

— Допустим.

— У меня с ней... ну, не очень. А если я за четверть тройку получу, мне телефон отберут.

Никита вспомнил, как этот самый Степан бросал его папку с рисунками на грязный пол. Как хлопал по плечу так, что оставались синяки. Как называл ботаником.

В кармане потеплел скейт-брелок. Никита опустил руку в карман и коснулся его пальцами.

— У меня есть условие, — сказал он. Голос звучал ровно. Без дрожи.

— Какое?

— Без обзывательств. Вообще. Ни меня, ни других. Договорились?

Степан моргнул. Потом хмыкнул:

— Ладно. Договорились.

Никита выдохнул. В кармане брелок мигнул синим.

2. Мама находит скейт

Это случилось вечером. Никита забыл запереть кладовку.

Он сидел в своей комнате и рисовал новую бабочку — павлиноглазку атлас, с крыльями, похожими на карту звёздного неба. Вдруг из прихожей раздался крик. Нет, не крик — ВОПЛЬ.

— НИКИТА!!!

Он выронил карандаш. Вопль был такой силы, что казалось, стёкла задрожали. Никита выбежал в коридор.

Мама стояла у двери кладовки, прижав руки к груди, как героиня немого кино. Лицо у неё было белое, как мука, в которую она обваливала котлеты. Из кладовки на неё смотрел скейт. В полном размере. С горящей синим подсветкой.

— ЧТО. ЭТО. ТАКОЕ?! — мама произносила каждое слово отдельно, как будто разговаривала с инопланетянином. — Почему оно светится?! Откуда оно взялось?! Оно... оно моргает!

Скейт мигнул синим. Как будто говорил: «Добрый вечер!»

Мама отпрыгнула на шаг. Схватилась за вешалку.

— Никита, оно... оно живое?!

— Мам, успокойся, — Никита выставил руки вперёд. — Это скейт. Обычный скейт.

— Он не обычный! — мама ткнула пальцем в доску. — Обычные скейты не светятся! Обычные скейты не стоят в кладовке! Обычные скейты...

Тут скейт, видимо, решил, что пора представиться поближе. Он медленно, с тихим жужжанием, выкатился из кладовки и покатился к маме. Не быстро. Как кот, который подходит потереться о ноги.

Мама издала звук, похожий на чайник при закипании. Она попятилась, упёрлась спиной в стену и замерла. Скейт подкатился к её тапочкам и остановился. Подсветка загорелась синим.

— Мам, познакомься, — сказал Никита. — Это Синий. Мой друг.

— Друг? — мама перевела дыхание. — У тебя друзья теперь — скейтборды?

— Не скейтборды. А скейт. Один. Он особенный.

Скейт, словно подтверждая, качнулся на колёсах — вперёд-назад, вперёд-назад. Мама следила за ним круглыми глазами.

— Он... он опасен?

Скейт замер. Потом — медленно, демонстративно — загорелся красным. «Нет». Пауза. И снова синим.

— Он тебе ответил? — прошептала мама.

— Да. Красный — это нет. Он не опасен.

— А синий?

— Это «да». Или «всё хорошо».

Мама выдохнула. Потом ещё раз. Потом, чуть осмелев, протянула руку — и тут же отдёрнула. Скейт не двигался. Ждал.

— Откуда он у тебя? — спросила она уже спокойнее.

— Я его нашёл. У гаражей. Он сам за мной поехал.

— Сам?

— Да. Как собачка. Ты не поверишь, но он правда сам.

Мама опустилась на корточки. Она смотрела на скейт, как смотрят на чудо, которое не вписывается ни в одну энциклопедию. Скейт смотрел на неё. И тут — Никита чуть не рассмеялся — скейт мигнул зелёным. «Интересно».

— Он... он что, шутит?

— Наверное, — Никита улыбнулся. — Он вообще с чувством юмора.

3. Кружение

Мама уже почти успокоилась. Она даже перестала прижиматься к стене. Но тут скейт, видимо, решил, что недостаточно произвёл впечатления. Он тихо зажужжал колёсами и поехал вокруг мамы. Медленно. Описывая круг.

— Что он делает? — мама напряглась.

— Не знаю...

Скейт сделал ещё один круг. Потом ускорился. Мама завертела головой, пытаясь уследить за ним. Скейт замигал разными цветами — синий, зелёный, фиолетовый, жёлтый, снова синий. Как новогодняя гирлянда.

— Он что, дразнится?! — мама всплеснула руками.

— Похоже на то, — Никита уже откровенно улыбался.

Скейт сделал ещё один круг — на этот раз совсем быстро, — и резко затормозил прямо перед мамиными ногами. Она взвизгнула и чуть не упала на вешалку. Скейт загорелся синим. Таким ярким, каким Никита ещё не видел.

— Он смеётся надо мной! — мама схватилась за сердце. — Никита, твой скейт смеётся надо мной!

— Ну, мам... — Никита развёл руками. — Он же предупреждал, что он особенный.

Мама глубоко вздохнула. Потом ещё раз. Потом вдруг... рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Она смеялась, привалившись к стене, и слёзы текли по её щекам — но это были не те слёзы, что Никита видел после родительских собраний. Это были слёзы облегчения.

— Господи, — сказала она, отсмеявшись. — В кого ты у меня такой?

— В тебя, — ответил Никита.

И это было правдой. Мама тоже была особенной. Просто её особенность выражалась в гиперопеке.

4. Разговор на кухне

Они сидели на кухне. Мама пила чай с мятой, Никита — с бергамотом, который она купила по ошибке и который ему нравился. Скейт лежал на полу, уменьшенный до размера брелока, и тихо светился синим.

— Значит, ты на нём катаешься? — спросила мама.

— Да.

— И падаешь?

— Бывает.

— И не говоришь мне?

— Не говорю.

Мама вздохнула. Никита ждал нотации. Но мама сказала другое:

— Знаешь... когда ты вышел на сцену в пятницу, я боялась. Думала — упадёшь, ударишься, опозоришься. А ты не упал. И я вдруг поняла... — она запнулась. — Ты справляешься. Без меня. Сам.

— Мам...

— Подожди, — она подняла руку. — Я должна это сказать. Я всё время боялась, что мир тебя сломает. Что ты слишком хрупкий. Что тебя обидят. Я хотела обернуть тебя ватой и спрятать. Но ты, оказывается, не хрупкий. Ты... — она посмотрела на брелок, который мигнул синим, — у тебя есть друг, который делает тебя сильнее. Даже если это скейтборд.

— Скейт, — поправил Никита. — Не скейтборд. Синий.

— Синий, — повторила мама, и на её лице мелькнула улыбка. — Можно я его поглажу?

Никита кивнул. Мама осторожно, как будто перед ней был не кусок деки, а живой ёжик, коснулась брелока. Подсветка мигнула синим. Два раза. Как сердцебиение.

— Он тёплый, — сказала мама. — Я думала, будет холодный.

— Он всегда тёплый.

— Хорошо, — мама убрала руку. — Пусть живёт. Но если он устроит в доме каток — я вызову экзорциста.

— Мам, экзорциста вызывают для изгнания демонов.

— Ну, значит, сантехника. Или электрика. Кого-нибудь, кто разбирается в светящихся скейтах.

Никита засмеялся. И мама засмеялась. И в этот момент они оба поняли, что что-то изменилось. Не в скейте. В них самих.

5. Парк

Суббота. Солнце висело в небе, как спелый апельсин. Листья начинали желтеть, но было ещё тепло — то самое «бабье лето», когда воздух пахнет яблоками и дымом.

Никита сидел на скамейке в парке. Рядом лежал скейт, в полном размере, и лениво светился синим. Иногда он чуть вилял передним колесом — отгонял муху или просто привлекал внимание.

Рядом сидела Алиса. Она держала на коленях блокнот и рисовала. Никита заглянул через плечо: на листе распускался цветок, похожий на розу, но с лепестками странного, серебристого оттенка.

— Это что? — спросил он.

— Не знаю пока, — ответила Алиса. — Выдуманный цветок. Или невыдуманный. Я его во сне видела.

— Красивый.

— Спасибо. — Она помолчала. — Никит, можно спросить?

— Спрашивай.

— Твой скейт... он правда волшебный? Или это какой-то крутой механизм?

Никита подумал. Можно было соврать. Можно было уйти от ответа. Но Алиса была первой, кто заступился за него. Первой, кто увидела, что махаон — красивый. Первой, кто заговорила с ним не как с пустым местом.

— Волшебный, — сказал он. — Я не знаю, как это работает. Но он понимает речь. И он мой друг.

Алиса кивнула. Не засмеялась. Не покрутила пальцем у виска. Просто кивнула.

— Я так и думала, — сказала она. — У него глаза умные.

— У него нет глаз.

— Ну, не глаза. Подсветка. Она смотрит.

Скейт мигнул зелёным. Алиса улыбнулась:

— Видишь? Он согласен.

Они сидели и смотрели, как ветер гоняет по дорожке жёлтые листья. Где-то вдали смеялись дети. Пахло травой, нагретой за день, и чуть-чуть — бензином от дороги. Скейт лежал между ними — тёплый, синий, довольный.

— Знаешь, — сказала Алиса, — я тоже раньше чувствовала себя невидимкой. У меня в классе подруг особо нет. Девочки считают, что я странная. Потому что рисую постоянно и молчу.

— Ты не странная, — сказал Никита. — Ты просто... другая.

— Как ты?

— Как я.

Она посмотрела на него. В серо-зелёных глазах плясали солнечные зайчики.

— Значит, нас теперь двое, — сказала она. — Тех, кто «другие».

— Нас трое, — поправил Никита и кивнул на скейт.

Скейт мигнул синим.

6. Полёт

Вечером, когда Алиса ушла домой, а солнце уже коснулось крыш, Никита остался в парке один. Вернее, не один — со скейтом.

Он встал на доску. Привычным движением оттолкнулся. Скейт покатил по пустой аллее, мягко жужжа колёсами. Ветер дунул в лицо — тёплый, пахнущий осенью.

— Знаешь, Синий, — сказал Никита, — я сегодня кое-что понял.

Зелёный.

— Быть другим — не страшно. Страшно — не быть собой.

Синий.

— Раньше я хотел стать невидимым. Чтобы меня не трогали. А теперь... — он обогнул фонарный столб, и скейт послушно повторил манёвр, — теперь я хочу, чтобы меня видели. Не для славы. А чтобы показать: можно быть ботаником, тихим, странным — и всё равно быть счастливым.

Скейт вспыхнул всеми цветами сразу — синим, зелёным, фиолетовым, жёлтым. Как салют. Как праздник.

Никита засмеялся и прибавил скорость. Он катил по аллее, и впереди был долгий спуск к пруду, за которым открывалось небо — огромное, сиреневое, с первой звездой.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, как сложится дружба с Алисой, как отреагирует школа на его новый статус, как долго скейт пробудет с ним. Но сейчас, в этот момент, он чувствовал одно: он свободен. Свободен быть собой.

И скейт — его молчаливый друг — светился синим.

Потому что всё было хорошо.

Эпилог главы: запись в дневнике

Поздно вечером Никита сидел за столом и писал в блокноте — том самом, где раньше были только зарисовки насекомых.

«Сегодня мама познакомилась с Синим. Она смеялась. Алиса сказала, что мы — «другие», и что это нормально. Я думаю, она права. Я больше не хочу быть серой мышкой. Я хочу быть тем, кто я есть. Ботаником. Скейтером. Другом. Сыном.

P.S. Синий говорит, что я стал лучше кататься. Он вообще много чего говорит. Только не словами».

Он закрыл блокнот. Погасил лампу. Скейт-брелок на тумбочке тихо светился синим — как ночник, как маяк, как обещание, что завтра будет новый день. И он будет хорошим.

Вот и вся история. Мальчик, скейт и синий свет, который теперь горит внутри.

Посыл: Твоя странность- это твоя суперсила!

И вдруг — стена.

Тупик. Кирпичная кладка в два человеческих роста. Слева — ржавый гараж. Справа — забор из профнастила. Бежать некуда.

Никита развернулся и прижался спиной к холодным кирпичам. Сердце колотилось так, что отдавало в горло. Дыхание сбилось. Перед глазами плыли круги.

Скейт затормозил в метре от него.

Он стоял на асфальте — яркий, с граффити-разводами, похожими на след реактивного самолёта. Колёса — зеленоватые, будто светящиеся изнутри. Дека чуть приподнята спереди, как голова любопытной собаки, которая наклонилась, разглядывая незнакомца.

Они смотрели друг на друга. Мальчик — с ужасом. Скейт — с... любопытством?

— Ты... ты кто? — выдавил Никита.

Скейт чуть качнулся вперёд. Никита вжался в стену.

— Не подходи! У меня... у меня телефон есть! Я полицию вызову!

Скейт замер. Потом — медленно, почти нежно — подсветка на деке загорелась. Мягким, синим светом. Как маяк. Как ночник в детской. Как будто он говорил: «Всё хорошо. Я не причиню тебе вреда».

Никита перестал дышать.

Синий свет пробежал по граффити-разводам, высвечивая каждую линию. Он был тёплым — не обжигающим, а именно тёплым, как нагретый солнцем камень. И в этом свете лицо Никиты, серое от страха, вдруг стало... обычным. Почти красивым.

— Ты... — прошептал он. — Ты светишься?

Скейт мигнул. Синий — пауза — синий. Как будто кивал.

Никита медленно сполз по стене. Ноги не держали. Он сел на корточки, всё ещё прижимая рюкзак к груди, как щит. И вдруг — сам не зная почему — протянул руку.

Пальцы коснулись деки.

2. Первое касание

Доска была тёплой.

Не холодной, как пластик или дерево на морозе. Не горячей, как нагретый утюгом свитер. А именно тёплой — как живое существо. Как бок спящего кота. Как ладонь друга.

Никита отдёрнул руку. Потом снова протянул. Положил ладонь на деку целиком.

Подсветка загорелась ярче. Синий цвет перетёк в зелёный, потом в фиолетовый, потом снова в синий. Цвета менялись плавно, как в калейдоскопе.

— Ты... ты что, живой? — спросил Никита.

Скейт не ответил. Но подсветка осталась синей. Яркой, ровной, спокойной.

Никита вдруг понял, что страх ушёл. Не весь — где-то на донышке ещё плескался холодок, — но ушёл тот парализующий ужас, который гнал его через дворы. Осталось... любопытство. То самое, которое заставляло его часами рассматривать чешуйки бабочек под микроскопом. То самое, которое гнало его в энтомологический кружок, о котором мама не знала.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, ты не опасен. Допустим... допустим, ты какой-то волшебный скейт. Тогда скажи мне что-нибудь.

Скейт молчал.

— Ты понимаешь речь? Кивни... или мигни. Если да — синий.

Подсветка вспыхнула синим. Один раз.

Никита почувствовал, как по спине побежали мурашки — но на этот раз не от страха. От восторга.

— Ты понимаешь! — он сам не заметил, как улыбнулся. — Ты правда понимаешь! Окей... окей... — он забормотал, как всегда, когда волновался. — Тогда давай так. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Синий — да. Красный — нет. Договорились?

Синий.

— Ты чей-то?

Красный. Яркий, как сигнал тревоги.

— Ничей?

Синий.

— Ты меня выбрал?

Пауза. Цвета на деке смешались — синий с зелёным, зелёный с фиолетовым. Как будто скейт думал. Потом — синий. Уверенный, яркий.

Никита выдохнул. Он не знал, что с этим делать. Он вообще не знал, как обращаться с волшебными скейтами. В энциклопедиях про это не писали.

— А почему я? — спросил он. — Я же... я же никто. Я ботаник. Серая мышка.

Скейт погас. Совсем. Никита испугался, что всё кончилось. Но через секунду подсветка зажглась снова — на этот раз фиолетовым. Глубоким, насыщенным, как грозовое небо. А потом — синим. И снова фиолетовым. И снова синим.

Никита не понял, что это значит. Но внутри что-то дрогнуло. Как будто скейт говорил: «Ты не серая мышка. Ты — фиолетовое небо перед грозой. Ты — синяя глубина».

— Ладно, — сказал он. — Я тебе пока верю. Но мне надо домой. Мама будет волноваться.

Он встал. Отряхнул колени. Поправил рюкзак.

— Ты... ты можешь ехать за мной? Только тихо. Без этого... жужжания.

Скейт мигнул синим. Колёса закрутились почти беззвучно — как будто он переключился в бесшумный режим.

Никита пошёл к дому. Скейт катился рядом, как верный пёс.

3. Тайник

Подъезд встретил запахом сырости и кошачьего корма. Никита поднялся на свой этаж, стараясь не шуметь. Скейт тихо проехал за ним, притормаживая на поворотах.

У двери в квартиру Никита остановился.

— Тебе туда нельзя, — сказал он шёпотом. — Мама... она не поймёт. У неё сразу вопросы: «Что это? Откуда? Опасно ли? Ты простудишься, катая на скейте, у тебя слабые бронхи!»

Скейт мигнул красным. Категоричное «нет».

— Вот именно. Но у нас есть кладовка. Вон там, — он кивнул на дверь в конце коридора. — Там веники, вёдра и старое кресло. Пахнет пылью, но зато тепло и никто не заходит. Подожди меня там, ладно?

Синий. Согласие.

Никита открыл дверь кладовки. Внутри действительно пахло пылью, старыми газетами и чем-то затхлым, но не противным — так пахнут вещи, которые давно не трогали. Он подвинул веники, освободил место. Скейт закатился внутрь и встал у стены, как будто всегда там был.

— Я приду позже, — сказал Никита. — Обещаю.

Синий.

Он закрыл дверь и пошёл в квартиру. Ключ повернулся в замке. Из кухни пахло лавандой и чем-то жареным — мама готовила котлеты.

— Никитушка! — раздался голос. — Ты где так долго? Я уже волноваться начала! Мой руки и за стол.

— Иду, мам, — сказал Никита.

Он разулся. Снял серый свитер. Пошёл в ванную. И пока тёплая вода смывала с рук уличную пыль, он смотрел на себя в зеркало. На него смотрел мальчик с растрёпанными волосами, в очках с тонкой оправой. Но глаза у этого мальчика были другие. Не такие, как утром. В них горел огонёк. Синий.

4. Ночной гость

Ночью, когда мама уснула (она всегда засыпала ровно в десять, под звук телевизора), Никита тихо выбрался из постели.

Он натянул свитер — не серый, а свой любимый, тёмно-синий, который мама купила случайно, перепутав цвет в интернет-магазине, и который она разрешала носить только дома. Сунул ноги в кроссовки. Взял фонарик — маленький, на брелоке, в виде божьей коровки (приз за победу в олимпиаде по биологии).

Дверь в кладовку скрипнула. Никита замер. Тишина. Он проскользнул внутрь.

Скейт стоял там же. И когда Никита вошёл, подсветка зажглась сама собой — мягким, приглушённым синим, как ночник.

— Привет, — прошептал Никита. — Не спится?

Синий.

— Мне тоже.

Он сел на старое кресло. Оно скрипнуло и просело. Пахло пылью, но не противно — уютно. Как в старом бабушкином доме.

— Слушай, — сказал Никита. — Я тут подумал. Ты должен как-то называться. Если ты живой. Или волшебный. Или... какой ты?

Скейт не ответил. Подсветка перелилась в зелёный — цвет любопытства.

— Можно я буду звать тебя... Синий? Потому что ты загораешься синим, когда всё хорошо.

Пауза. А потом — яркая, ослепительная синяя вспышка. Такая яркая, что Никита зажмурился. И когда открыл глаза, подсветка пульсировала, как сердцебиение. Синий-тёмный-синий-тёмный. Как будто скейт смеялся от радости.

— Значит, «Синий», — Никита улыбнулся. — Договорились.

5. Первый урок

— А теперь давай разбираться, — Никита сел поудобнее. — Ты что-то вроде искусственного интеллекта? Или магического артефакта?

Скейт мигнул... зелёным. Ни да, ни нет. «Интересный вопрос».

— Ладно, будем исследовать, — Никита достал из кармана блокнот и карандаш. Он всегда носил с собой блокнот — для зарисовок насекомых. — Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Синий — да. Красный — нет. Зелёный — сложный ответ. Жёлтый — осторожно. Договорились?

Синий.

Никита записал в блокноте: «Эксперимент №1. Проверка коммуникации».

— Ты один такой?

Красный.

— Есть другие? Как ты?

Зелёный.

— Не уверен?

Красный. Потом — пауза — и зелёный снова.

— Подожди... ты не уверен, есть ли другие, но ты не один такой?

Синий.

— Значит, они могут быть, но ты с ними не встречался?

Синий.

Никита записал в блокноте: «Гипотеза: Синий — представитель неизвестного класса объектов. Предположительно, существуют другие, но контакт не установлен».

— Ты можешь ездить сам. Это я уже понял. А можешь ещё что-то?

Зелёный.

— Что?

Скейт задумался. Потом его подсветка перелилась в жёлтый. Предупреждение. А потом — он вдруг подпрыгнул. Без подброска, без толчка, сам — подпрыгнул на месте, сделал в воздухе оборот и приземлился ровно на колёса.

Никита открыл рот.

— Ты... ты умеешь летать?

Зелёный. Потом красный. «Не совсем».

— Трюки? Ты умеешь делать трюки?

Синий. Яркий, гордый.

— Ничего себе, — прошептал Никита. — Ты — волшебный скейт, который делает трюки.

Синий.

— И ты выбрал меня. Ботаника, который на физкультуре стоит у стены.

Синий. Ещё более яркий.

Никита замолчал. В кладовке было тихо, только где-то за стеной гудел холодильник. Он смотрел на скейт, и внутри что-то медленно переворачивалось. Как будто мир, который раньше был плоским и серым, вдруг обрёл глубину. И в этой глубине жило существо, которое выбрало его. Не мама. Не учительница. Не случайный попутчик. Его. Никиту.

— Я не знаю, что мне с тобой делать, — сказал он честно. — Но я что-нибудь придумаю. Ты подожди немного, ладно?

Синий.

— И ещё... — Никита замялся. — Спасибо. Что выбрал меня. Что бы это ни значило.

Подсветка потеплела. Синий стал мягче, глубже. Как летнее небо перед закатом.

6. Сон

Никита вернулся в постель в третьем часу ночи. Лёг. Закрыл глаза. Но сон не шёл.

Он думал о скейте. О том, как тот бежал за ним через дворы. О том, как подпрыгнул в воздухе. О том, как мигнул синим, когда Никита назвал его Синим.

Он думал о том, что завтра — снова школа. Степан. Морж. Коридор. Папка с рисунками. И где-то между всем этим — Алиса, которая сказала, что махаон красивый.

Он думал о том, что его жизнь, кажется, перестала быть серой.

И с этой мыслью он заснул.

А в кладовке, среди веников и старого кресла, тихо светился синим скейтборд. И ждал утра.

Глава 3. Правила игры

Или — ночь, когда Никита впервые упал и впервые поднялся сам

1. Утро с тайной

Утро началось как обычно — с маминого голоса и запаха овсянки. Но сегодня Никита проснулся до того, как она открыла дверь. Он лежал и смотрел в потолок, на котором ещё с детства висели светящиеся звёзды — выцветшие, едва различимые при дневном свете.

Он думал о скейте.

Всю ночь ему снилось что-то синее — не то море, не то небо, не то бесконечная дорога, по которой он катил, не касаясь ногами земли. Проснулся с чувством, будто внутри поселился тёплый уголёк.

— Никитушка, солнышко встало, — дверь приоткрылась.

— Я уже не сплю, — ответил он.

— Ого! — мама удивилась. — Сам проснулся? Без будильника?

— Без.

— Это хорошо. Организм привыкает к режиму. Я говорила — режим важен.

Она положила на стул серый свитер. Никита посмотрел на него. Потом на свой тёмно-синий, который висел на спинке кровати.

— Мам, можно я сегодня синий надену? — спросил он.

Мама замерла. Обернулась.

— Он же домашний. Я его для улицы не покупала.

— Ну пожалуйста. Он тёплый. И горло у него высокое. Ветер же сегодня.

Мама подошла. Потрогала рукав. Вздохнула.

— Ладно. Но капюшон надень. И не запачкай. Он светлый, на нём каждое пятно видно.

— Хорошо, мам.

Она вышла. А Никита надел синий свитер и посмотрел в зеркало. Синий цвет делал его глаза глубже, а лицо — менее бледным. Он поправил очки, пригладил волосы. Потом улыбнулся — чуть-чуть, уголками губ.

И пошёл завтракать.

После завтрака, когда мама отвернулась к плите, он тихо открыл дверь кладовки и заглянул внутрь. Скейт стоял на месте. Подсветка мигнула — один раз, синим. Как будто говорила: «Доброе утро. Я здесь. Всё хорошо».

— Я в школу, — прошептал Никита. — Вернусь вечером.

Синий.

Он закрыл дверь. Выдохнул. И пошёл в школу с лёгким сердцем.

2. Скейт-эксперимент

Вечером, когда мама ушла в магазин (единственное время, когда Никита был предоставлен сам себе), он вытащил скейт из кладовки.

— Сегодня будем исследовать тебя, — сказал он. — Ты не против?

Синий.

Они вышли на задний двор. Там, за домом, была старая баскетбольная площадка — асфальт потрескался, кольцо погнулось, но места для катания хватало. И главное — никто не ходил.

Никита поставил скейт на землю.

— Так. Я никогда не стоял на скейте. Вообще. На физкультуре я обычно сижу на скамейке — у меня освобождение. Мама взяла справку. Сказала — у меня слабые бронхи.

Скейт мигнул красным. «Нет».

— Ты не согласен?

Красный. Потом — синий.

— Ты считаешь, я могу?

Синий. Яркий, уверенный.

— Ладно, — Никита сглотнул. — Тогда... давай попробуем.

Он поставил одну ногу на деку. Скейт чуть качнулся, но удержал равновесие — как будто подстроился под него. Никита вцепился в воображаемую опору. Потом поставил вторую ногу.

И встал.

Он стоял на скейте. Обеими ногами. Без поддержки. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, но он стоял. Скейт замер, не качаясь. Подсветка загорелась синим — мягким, ободряющим.

— Я стою! — прошептал Никита. — Я правда стою!

Азарт захлестнул его с головой. Он чуть толкнулся одной ногой — скейт послушно покатился вперёд. Никита поехал! Медленно, неуклюже, но поехал. Ветер дунул в лицо — не сильный, но настоящий. Не из форточки. Не из вентилятора. Ветер движения.

А потом он упал.

Колесо зацепило трещину в асфальте. Скейт вильнул, Никита взмахнул руками и рухнул на бок. Боль пронзила локоть и бедро. На минуту он замер, глотая воздух.

Скейт тут же развернулся и подкатился к нему. Замер. Подсветка горела жёлтым — «Осторожно».

— Я в порядке, — Никита сел, потирая локоть. — Больно, но терпимо.

Скейт чуть подтолкнул его под руку — дека мягко ткнулась в ладонь. Синий свет. «Вставай».

— Ты что, помогаешь мне встать?

Синий.

Никита оперся на скейт, поднялся. Отряхнул джинсы. Локоть саднило, но внутри пело. Он упал — и встал. Никто не подбежал с криком «Осторожно!». Никто не схватил его под руки. Он сам. С помощью друга, который оказался не человеком, а доской с колёсами.

— Давай ещё раз, — сказал он. — Я хочу научиться.

И они продолжили.

3. Мама на пороге

Через час Никита, мокрый от пота и счастливый, вернулся домой. Едва он успел спрятать скейт в кладовку, как в замке повернулся ключ.

— Я дома! — мама вплыла в прихожую с пакетами. — Купила гречку, молоко и тебе новые носки. Термо. Для зимы.

— Спасибо, мам.

— А ты почему такой красный? — она прищурилась. — Ты не заболел?

— Я... уроки делал. Долго. Устал.

— Устал от уроков? — мама недоверчиво потрогала его лоб. — Температуры нет. Но ты какой-то... взъерошенный. И на джинсах пятно.

Никита опустил глаза. На колене красовалось зелёное пятно от травы.

— Это... я упал. На физкультуре.

— На физкультуре? У тебя же освобождение!

— Нас попросили помочь перенести маты. Я поскользнулся.

Мама поджала губы. Она не поверила, но решила не развивать допрос.

— Ладно. Иди мой руки. И переоденься. Я постираю.

Никита ушёл в ванную. Закрыл дверь. Прислонился к стене. Сердце колотилось — но не от страха, а от какого-то пьянящего чувства. У него есть тайна. Настоящая. И эта тайна делает его сильнее, даже когда мама смотрит своим всепроникающим взглядом.

4. Ночная тренировка

Ночью, когда мама уснула, Никита снова выскользнул из квартиры. Теперь это становилось привычкой — ждать, пока погаснет полоска света под маминой дверью, и тихо, как мышь, пробираться к выходу.

Луна была полной. Асфальт баскетбольной площадки серебрился в её свете. Никита поставил скейт, встал на него уже увереннее.

— Сегодня я хочу попробовать поворот, — сказал он.

Скейт мигнул зелёным. «Интересно».

Никита наклонился вправо — скейт послушно повернул. Влево — повернул влево. Это было как магия — но магия, которая слушалась его тела, его движений. Он не управлял скейтом. Они двигались вместе.

— Ты не просто скейт, — сказал он, остановившись перевести дух. — Ты... как будто читаешь мои мысли.

Зелёный. Потом синий.

— Ты хочешь сказать, что мы связаны?

Синий.

— Как? Почему?

Скейт задумался. Подсветка сменилась фиолетовым — цветом загадки. Потом снова синим.

— Ты не знаешь?

Синий.

— Но тебе это нравится?

Синий. Очень яркий.

Никита улыбнулся и снова встал на доску. Они катались до глубокой ночи — молча, без слов, просто мальчик и его волшебный друг. И где-то к полуночи Никита понял, что больше не боится. Ни падений. Ни того, что кто-то увидит. Ни даже завтрашней школы.

Потому что у него был Синий. А у Синего — он.

5. Открытие

Та же баскетбольная площадка, глубокая ночь. Никита и скейт только что закончили тренировку. Никита сидит на старом бордюре, скейт лежит рядом, подсветка мерцает усталым, но довольным синим.

— Знаешь, — сказал Никита, переводя дыхание, — было бы здорово, если бы ты мог ходить со мной в школу.

Скейт мигнул зелёным. «Интересно».

— Ну, не в прямом смысле ходить. А просто быть рядом. Понимаешь? — Никита обхватил колени руками. — Когда ты рядом, я….. я как-то смелее. А там, в школе, ты был бы нужен. Особенно на переменах.

Скейт задумался. Подсветка перелилась из зелёного в фиолетовый — цвет загадки. Потом вдруг погасла. Никита испугался, что сказал что-то не то.

— Эй, ты чего? Я не в смысле, что ты должен...

Договорить он не успел.

Скейт начал меняться. Не взрываться, не дымиться — просто его края стали мягче, контуры поплыли, как отражение в воде. А потом он стал уменьшаться. Прямо на глазах. Дека сжалась до размера ладони. Колёса превратились в четыре крошечные бусины. Неоновые разводы сгустились в яркую точку.

На асфальте лежал брелок. Маленький скейтборд с теми же граффити-разводами, с теми же колёсиками, которые теперь можно было крутить пальцем.

Никита открыл рот. Протянул руку. Брелок был тёплым. И когда он коснулся его, подсветка вспыхнула — крошечная, но всё такая же синяя.

— Ты... ты что, умеешь уменьшаться? — прошептал он.

Синий.

— Почему ты раньше не сказал?

Красный. Потом — пауза — и зелёный. Как будто скейт говорил: «Я не знал, что тебе это нужно».

— Ты не знал?

Красный. Потом синий. «Теперь знаю».

Никита сжал брелок в кулаке. Чуть не рассмеялся. Теперь он мог носить скейт с собой везде. В кармане. В рюкзаке. На цепочке от ключей, если мама спросит — просто брелок, милая безделушка, купленная в ларьке у школы.

— А обратно? — спросил он. — Как тебя вернуть?

Вместо ответа скейт снова потеплел. И через секунду в ладони у Никиты лежала уже не крошечная игрушка, а полноценная дека. Тяжёлая, настоящая, с горящей синим подсветкой.

— Ого, — выдохнул Никита. — Это... это самое крутое, что я видел в жизни.

Синий. Очень яркий, почти ликующий.

— Значит, завтра ты идёшь со мной, — сказал Никита. — В рюкзаке. В кармашке для ручек. Тихо. Как разведчик.

Синий.

— И если что — ты мне скажешь. Красным — если опасно. Синим — если всё хорошо.

Синий.

— Договорились! Уменьшайся!— Никита убрал скейт-брелок в нагрудный карман, поближе к сердцу. — Спокойной ночи, Синий.

Синий.

И в этом синем свете, который пробивался даже сквозь ткань кармана, было столько тепла, что Никита почти бежал до дома — не от холода, а от переполнявшего его восторга. Теперь он был не один. Нигде и никогда.

6. Утро с сюрпризом

Утром Никита проснулся с болью в мышцах. Ныли ноги, ныл пресс, ныл даже какой-то мускул, о существовании которого он раньше не подозревал. Но это была приятная боль. Боль роста.

Он оделся — снова в синий свитер. И впервые за долгое время не опустил капюшон на глаза.

В школе его ждал сюрприз.

На первой же перемене, когда он стоял у шкафчиков и менял учебники, к нему подошла Алиса. Та самая. Красивая девочка с русой косой и серо-зелёными глазами.

— Привет, — сказала она.

Никита оглянулся — может, она кому-то другому? Но вокруг никого не было.

— Привет, — ответил он, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

— Слушай, я хотела спросить. Ты тот доклад про бабочек сам делал?

— Сам.

— Там были такие красивые рисунки... — она запнулась. — Ты не мог бы мне показать, как ты их рисуешь? Я тоже люблю рисовать. Но у меня растения лучше получаются, а животные — нет.

Никита моргнул. Ему показалось, что он ослышался.

— Показать?

— Ну да. Если не сложно. Может, на перемене как-нибудь. Или после школы. Я видела, ты в парк иногда ходишь. Я тоже там гуляю.

— Я... — Никита сглотнул. — Да. Конечно. Показать. Это несложно.

Алиса улыбнулась. Улыбка у неё была такая, что на щеках появлялись ямочки.

— Тогда договорились, — сказала она и ушла.

Никита остался стоять у шкафчика. Внутри всё звенело. Она подошла сама. Она спросила про рисунки. Она хочет, чтобы он показал.

И тут он почувствовал — рюкзак за спиной чуть нагрелся. Там, в потайном кармане, уменьшенный до размера брелока, лежал скейт. И он горел синим. Как будто говорил: «Я же тебе говорил. Ты можешь».

7. Красный сигнал

После уроков Никита шёл домой. В груди бурлила смесь эмоций: радость от разговора с Алисой, предвкушение вечерней тренировки, лёгкая тревога — не забыть бы купить пластырь для стёртых пяток.

И тут на углу, у того же киоска, он снова увидел их. Степан, Морж и Егор. Они стояли кружком и что-то обсуждали. Увидев Никиту, Степан расплылся в улыбке.

— О, глядите! Синий свитер! — он заржал. — Решил сменить имидж, Никитос?

— Модник, — поддакнул Морж.

Никита ничего не ответил. Просто прошёл мимо.

— Эй, ты чё, глухой? — Степан догнал его и схватил за лямку рюкзака. — Я с тобой разговариваю!

Рюкзак нагрелся. Сильно. Никита почувствовал, как вибрирует скейт. И тут краем глаза он увидел — из приоткрытого кармашка рюкзака выбивается свет. Красный. Яркий, пульсирующий. Опасность.

— Отпусти, — сказал Никита. Голос был тихим, но твёрдым.

— Чё? — Степан даже опешил от такой наглости.

— Отпусти мой рюкзак, — повторил Никита громче.

Он не кричал. Он не угрожал. Он просто стоял и смотрел Степану в глаза. Впервые в жизни — прямо, не отводя взгляда. И это было так неожиданно, что Степан разжал пальцы.

— Больной, — бросил он и отошёл.

Никита поправил лямку и пошёл дальше. Сердце колотилось. Но он сделал это. Он сказал «нет». И мир не рухнул.

В кармашке рюкзака подсветка сменилась с красной на синюю.

Продолжение следует..........

Никита не был солнышком. Никита был двенадцатилетним мальчиком, который мечтал хоть раз в жизни проснуться под звук взрыва или хотя бы под грохот рока. Но мама считала, что громкие звуки травмируют детскую психику.

— Я встал, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Умница. Я приготовила тебе одежду. На улице плюс двенадцать, так что свитер серый, тот, с высоким горлом. И термос с чаем. С мятой. Для иммунитета.

— Угу.

Дверь закрылась. Никита открыл глаза и сел на кровати. На стуле, как и обещано, лежал серый свитер. Рядом — серые брюки. Серые носки. Всё серое, немаркое, «практичное». Мама говорила, что яркие цвета привлекают внимание, а внимание — это опасно. Лучше быть... незаметным.

Никита оделся. Свитер был мягким, но колючим по швам — или это кожа так реагировала на очередной «спокойный» день? Он подошёл к зеркалу. Оттуда на него смотрел мальчик с аккуратной стрижкой (мама стригла сама, «чтобы не тратить деньги на парикмахерскую»), в очках с тонкой оправой. Черты лица были на самом деле симпатичными — высокий лоб, серые глаза с длинными ресницами, чёткая линия подбородка. Но этого никто не замечал, потому что Никита делал всё, чтобы не быть замеченным. Сутулился. Опускал глаза. Говорил тихо.

Он вздохнул и поплёлся на кухню.

2. Завтрак под присмотром

На кухне пахло мятой, овсянкой и лавандовым ополаскивателем для белья. Три кита маминой заботы.

Мама уже суетилась у плиты. На ней был фартук в цветочек, а волосы убраны под косынку. Она выглядела так, будто сейчас начнёт сниматься в рекламе идеальной семьи. Но идеальной семьи у них не было — они жили вдвоём. Папа ушёл, когда Никите было пять, и с тех пор мама посвятила всю себя сыну. Слишком посвятила. Так, что порой Никита чувствовал себя не человеком, а проектом.

— Садись, солнышко. Кашка сварилась. Я добавила туда курагу — для сердца. И мёд — для мозга. И орешки — для...

— Мам, — Никита сел за стол. — Можно я просто поем?

— Конечно, конечно! — мама поставила перед ним тарелку. — Только не торопись. Тщательно пережёвывай. Помнишь, что сказал доктор? Ферменты начинают работать уже во рту.

Никита помнил. Он помнил всё, что говорили доктора, учителя, мама. Его голова была забита чужими советами, как жёсткий диск — ненужными файлами. Своих мыслей там почти не оставалось места.

Он ел. Каша была вкусной — мама хорошо готовила, этого не отнять. Но вкус тонул в ощущении, что каждый его глоток контролируется.

— А после школы у нас кружок, — продолжала мама, присаживаясь рядом с чашкой кофе. — Робототехника. Я записала тебя. Это перспективно.

— Мам, я не хочу на робототехнику.

— Что значит «не хочу»? — мама нахмурилась. — А куда ты хочешь?

Никита хотел в энтомологический кружок. Там собирались такие же, как он, — тихие, увлечённые, готовые часами рассматривать крылья бабочек под микроскопом. Но он знал, что мама не одобрит. «Букашки — это не профессия», — скажет она. И будет права. По-своему.

— Никуда, — сказал он. — Ладно, робототехника так робототехника.

— Вот и умница, — мама просияла. — Я же о тебе забочусь.

— Знаю, мам. Спасибо.

Он доел. Встал. Мама тут же подошла, поправила воротник свитера, одёрнула рукава, проверила, застёгнут ли ранец.

— Термос?

— В рюкзаке.

— Сменка?

— В пакете.

— Телефон заряжен?

— Да.

— Тогда иди. И пожалуйста, — она взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза, — будь осторожен. Переходи дорогу только на зелёный. С незнакомыми не разговаривай. И надень капюшон, ветер сегодня.

Никита покорно накинул капюшон. Серый, разумеется.

Он вышел в подъезд. Дверь за ним закрылась. И в этот короткий миг — пока он спускался по лестнице — Никита вдруг вдохнул глубже, чем обычно. Здесь, вне квартиры, дышалось иначе. Не легче, нет. Просто... по-другому. Воздух не пах лавандой.

3. Дорога

До школы было пятнадцать минут пешком. Раньше мама провожала его до самых ворот, но в этом году Никита взбунтовался — тихо, вежливо, но твёрдо. «Я уже большой», — сказал он. Мама поплакала, но согласилась. Теперь она следила за ним через приложение «Где мой ребёнок».

Никита шёл по улице, опустив голову. Он не смотрел по сторонам не потому что боялся — просто привык. Его мир был размером с экран телефона и страницы энциклопедии. Всё остальное — шумное, хаотичное, непредсказуемое — проходило мимо.

Но сегодня что-то заставило его поднять глаза.

На углу, у газетного киоска, стояли трое. Степан Круглов по кличке Круглый, его вечный прихвостень Витя Морозов по кличке Морж и новенький — кажется, его звали Егор. Они что-то бурно обсуждали, смеялись, толкали друг друга. Обычная компания. Никита не был её частью.

Он хотел пройти мимо — и почти прошёл. Но Степан заметил.

— О, Никитос! — Круглый расплылся в улыбке. — Чё такой серый? Под цвет погоды?

Морж загоготал. Егор посмотрел на Никиту с любопытством — без злобы, но и без сочувствия. Так смотрят на незнакомый экспонат в музее.

— Привет, — тихо сказал Никита и пошёл дальше.

— Эй, ты куда? — Степан догнал его и хлопнул по плечу — вроде дружески, но рука была тяжёлой. — Чё в рюкзаке? Опять своих тараканов в школу несёшь?

— Это не тараканы, — сказал Никита. — Это чешуекрылые.

— Чего? — Степан нахмурился. — Ты чё, обзываешься?

— Нет. Чешуекрылые — это отряд насекомых, к которым относятся бабочки. У них крылья покрыты чешуйками. Под микроскопом похоже на черепицу. Если хочешь, могу показать...

Степан смотрел на него секунд пять. Потом расхохотался — громко, заливисто, на всю улицу.

— Ты слышал, Морж? «Если хочешь, могу показать»! Он мне тут лекцию читает! — Он снова хлопнул Никиту по плечу, на этот раз сильнее. — Ладно, ботаник, живи. Но в школе не умничай, а то заумничаешься.

Компания ушла вперёд. Никита остался стоять. Плечо горело — то ли от удара, то ли от унижения. В ушах звенело. «Ботаник». Это слово было клеймом. Хуже, чем «зубрила», хуже, чем «очкарик». Ботаник — это тот, кого не считают за человека. Тот, с кем можно делать что угодно, потому что он не даст сдачи.

Никита поправил лямку рюкзака. Пошёл дальше. Внутри что-то сжималось — привычно, тупо, как старая пружина. Он давно научился не плакать. Слёзы всё равно ничего не меняли.

4. Школа

В классе пахло мелом, пылью и чьим-то апельсиновым соком. Никита сел на своё место — предпоследняя парта у окна. Здесь было относительно безопасно. Спиной к стене, лицом к доске. Сосед слева — пустое место (никто не хотел сидеть с ботаником). Сосед справа — Света Иванцова, девочка, которая не замечала его, как не замечают предметы интерьера.

Первым уроком была биология. Алла Викторовна, учительница с вечно растрёпанным пучком и горящими глазами, объявила тему: «Насекомые средней полосы России».

Никита ожил. Это была его стихия.

— Кто подготовил доклад? — спросила Алла Викторовна.

Лес рук. Ну, не лес — две руки. Никита и Алиса Красовская, та самая красивая девочка класса. У неё были длинные русые волосы, которые она никогда не укладывала — просто заплетала в небрежную косу. У неё были серо-зелёные глаза, которые смотрели чуть расфокусированно, как будто она видела не то, что все. И она тоже любила биологию — но не насекомых, а растения.

— Никита, давай ты, — сказала Алла Викторовна. — Ты в прошлый раз обещал рассказать про парусников.

Никита встал. Прошёл к доске. Свой доклад он писал три недели — с фотографиями, схемами, даже с небольшой анимацией, которую смонтировал сам. Он включил проектор. На экране появилась бабочка — огромная, с изумрудными крыльями и хвостиками, похожими на ласточкин хвост.

— Papilio machaon, — начал Никита. — Махаон. Один из крупнейших дневных павлиноглазок Европы. Размах крыльев — до девяти сантиметров. В стадии гусеницы питается растениями семейства зонтичных. А вот здесь, — он переключил слайд, — чешуйки под микроскопом. Видите эту структуру? Она преломляет свет, создавая эффект иризации...

Класс слушал. Нет, не так — класс был в лёгком шоке. Никто не ожидал, что серая мышка умеет так говорить. Свободно, увлечённо, с блеском в глазах. Никита чувствовал, как внутри что-то расправляется. Как будто крылья — те самые, о которых он рассказывал, — прорастали у него за спиной.

— Браво, — сказала Алла Викторовна, когда он закончил. — Это великолепно. Пять с плюсом.

Никита вернулся за парту. На него смотрели. Кто с удивлением. Кто с завистью. А кто — Степан с Моржом — с холодным, расчётливым интересом. Так смотрят на жертву, которая вдруг подала голос.

Перемена наступила через пятнадцать минут.

5. Падение

Никита стоял у подоконника в коридоре и смотрел в окно. Там, за стеклом, летела птица — кажется, ворона. Никита думал о том, что птицы — это потомки динозавров, и что чешуя рептилий эволюционировала в перья, и что...

— Эй, профессор!

Он обернулся. Степан, Морж и Егор. В руках у Степана — знакомая синяя папка. Папка с рисунками Никиты.

— Отдай, — сказал Никита.

— Чё, нервничаешь? — Степан открыл папку и демонстративно достал первый лист. — Ух ты, какой жучок. Прям как ты. Мелкий и противный.

— Отдай, — повторил Никита громче.

— А то что? — Степан шагнул вперёд. — Маме расскажешь?

И он бросил папку. Листы разлетелись по коридору — как стая бабочек, вырвавшихся из сачка. Акварельные рисунки, тушь, карандаш — всё, что Никита рисовал месяцами, теперь валялось на грязном полу, под ногами бегущих детей.

Никита опустился на колени и начал собирать. Лист за листом. Махаон — смят. Павлиний глаз — оторван уголок. Адмирал — след от подошвы прямо на крыльях. Он собирал свои рисунки, а вокруг текла толпа — кто-то перешагивал, кто-то наступал, кто-то смеялся.

И вдруг — тишина. Вернее, локальная тишина. Кто-то остановился рядом.

Никита поднял глаза.

Алиса Красовская стояла над ним. В руках она держала несколько листов, которые успела поднять. Она протянула их Никите.

— Они красивые, — сказала она. — Особенно вот этот. С хвостиками.

— Махаон, — машинально ответил Никита.

— Что?

— Это махаон. Бабочка. Papilio machaon.

— Красивое имя, — сказала Алиса. И улыбнулась.

В этот момент прозвенел звонок. Толпа утянула её дальше по коридору. Но Никита ещё несколько секунд стоял на коленях, сжимая в руках спасённые рисунки. Внутри что-то дрожало. Не от унижения. От чего-то другого. Кажется, это был первый раз, когда красивая девочка говорила с ним не как с пустым местом.

6. После

Домой Никита шёл один. Мама звонила дважды — убедиться, что он жив и не свернул с маршрута. Он отвечал односложно: «Всё хорошо, мам».

Всё было не хорошо. Но и не так плохо, как обычно. Что-то изменилось. Может быть, доклад. Может быть, Алиса. Может быть, что-то ещё — то, что витало в воздухе, как запах грозы перед бурей.

Он свернул во дворы — короткий путь через гаражи. Солнце уже клонилось к закату. Тени стали длинными, синими. Вокруг ни души.

И тут он увидел скейт.

Тот стоял у кирпичной стены — яркий, с неоновыми разводами по доске, похожими на след реактивного самолёта. Колёса были зеленоватыми, как будто светились изнутри. Никита огляделся — никого. «Чей-то потеряли», — подумал он и пошёл дальше.

Сзади раздался тихий звук. Жужжание. Как будто кто-то катил за ним.

Никита обернулся.

Скейт стоял в метре от него. Чуть вильнул передним колесом. И замер.

Никита моргнул. Сделал шаг. Скейт — шаг. Он сделал два шага — скейт проехал два. Никита попятился — скейт чуть откатился назад, но не уехал совсем.

— Это шутка? — вслух сказал Никита. — Кто-то управляет им? По радио?

Скейт молчал. Но подсветка на деке вдруг вспыхнула — мягким, синим светом. Один раз. Как будто маяк.

Никита почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он развернулся и побежал.

Сзади зажужжали колёса.

Скейт мчался за ним.

Продолжение следует....