«ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ ЛИЧНОСТЬ НИКОГО, КТО СТОИТ СНАРУЖИ ВАШЕГО ДОМА. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ СВОЁ ИМЯ ИЛИ ИМЯ ЛЮБОГО ДРУГОГО ЖИЛЬЦА. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ НАРУЖНЫЕ ДВЕРИ И ОКНА. ОНИ ПЫТАЮТСЯ ПОЛУЧИТЬ ВАШЕ СОГЛАСИЕ. ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ».

Больше всего меня беспокоило необъяснимое «они». Экстренные сообщения не должны заставлять людей гадать, в чём именно заключается опасность. И никто не использует выражения по типу «они хотят получить ваше согласие», не объяснив, согласие на что именно. Я всё ещё размышлял, не взломал ли кто-нибудь систему оповещения, когда услышал стук в доме напротив. На улице было так тихо, что я мог посчитать каждый удар.

Дома на нашей улице стоят близко друг к другу, и с кухонного окна хорошо видна большая часть крыльца семьи Хэнли. Под светом их фонаря стоял мужчина, свободно сложив руки перед собой. Мне его пальто казалось чёрным, но, спустившись вниз, дочь заглянула через моё плечо и прошептала, что оно серое. Я сказал, что цвет не имеет значения, и она бросила на меня раздражённый взгляд, который всегда появлялся, когда я намеренно говорил что-то неточное.

Мужчина не пытался открыть дверь и не заглядывал в окна. Он стоял в двух шагах от входа, словно пришёл на запланированную встречу. Через несколько секунд он наклонился вперёд.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что это дом мистера [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

Никто не ответил. Мужчина подождал около двадцати секунд и повторил вопрос с абсолютно той же интонацией, включая короткую паузу перед фамилией. Дочь взглянула на оповещение в своём телефоне и спросила, не какая-нибудь ли это полицейская операция. Прежде чем я успел ответить, дальше по улице показался ещё один человек.

К тому моменту, когда я закрыл жалюзи, их было уже шестеро. Один стоял у дома Хэнли, другой — у дома Фельдманов через два дома от него, ещё трое расположились на противоположном тротуаре. Шестой шёл в нашу сторону. Ни у кого не было фонарика, рации, сумки, удостоверения или чего-либо ещё, что объясняло бы, почему они ходят по домам до трёх часов ночи.

Я вошёл в панель управления экстренными оповещениями через рабочий VPN. Сообщение находилось в активной очереди и имело действительную городскую цифровую подпись, то есть перед отправкой его подлинность была подтверждена. Я сделал скриншот и открыл историю маршрутизации. Прежде чем мне удалось продвинуться дальше, кто-то постучал в нашу входную дверь.

Три удара, пауза, ещё три удара. Дочь направилась к коридору, и я схватил её за запястье, прежде чем она успела сделать два шага. Мы остались на месте, пока из-за двери не раздался женский голос.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что по этому адресу проживает Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] — не моё настоящее имя, но дальше я буду называть себя Сэмом. В тот момент женщина произнесла моё настоящее полное имя. Дочь повернула голову прямо на меня, услышав его, и я помню, как меня напугало это едва заметное движение, хотя женщина никак не могла видеть нас сквозь стену. Страх заставляет тебя оберегать даже то, что вовсе не нуждается в защите.

Женщина повторила вопрос. Когда никто из нас не ответил, она изменила формулировку:

— Можете подтвердить, что я разговариваю с Сэмюэлом [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Мой рабочий телефон завибрировал в руке. Звонила Джесса М. — она работала в городском центре связи и дежурила в ночную смену. Её имя я тоже изменил. Я ответил и прошептал, что снаружи кто-то спрашивает меня.

— Не отвечай ей, — сказала Джесса. — Не отвечай ни на один вопрос снаружи.

Она уже нашла оповещение в системе. Никто из сотрудников её смены его не создавал, а на панели управления было указано, что оно активировалось автоматически из архивного шаблона. Шаблон оказался настолько старым, что никто из нынешних сотрудников не узнавал его идентификатор. Джесса пыталась отследить причину запуска, когда все телефоны в доме снова завопили.

Новое уведомление пришло в 2:52. В нём говорилось, что предыдущее предупреждение было отправлено по ошибке, что люди за пределами жилых домов не представляют угрозы общественной безопасности и что жильцам следует сотрудничать с людьми в форме, проводящими проверку благополучия населения. В сообщении отдельно указывалось, что нужно открыть двери и выполнять требования предъявить документы. У него был тот же городской код, что и у первого оповещения.

Я обновил панель управления, пока Джесса всё ещё оставалась на линии. Второе уведомление было отправлено вручную её руководителем смены. Он увидел первое автоматическое предупреждение, - не связанное ни с каким серьезным происшествием или угрозой, а также нарушающее стандарты оповещения. Поэтому он решил, что это сбой, и исправил его.

— Какое из них настоящее?

— Оба.

Через дорогу мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли открыл дверь.

Мистеру Хэнли было за шестьдесят, и он всегда ходил весь до красноты обгоревший, потому что он считал солнцезащитный крем в основном маркетинговой уловкой. Каждый декабрь он развешивал рождественские гирлянды в шортах, независимо от того, насколько холодно было на улице. Именно этинелепые детали я до сих пор вспоминаю в первую очередь. В то утро он вышел на крыльцо в халате, с телефоном в руке.

Мужчина в сером пальто что-то сказал, но я не расслышал. Мистер Хэнли нахмурился, проверил второе, исправленное, оповещение на телефоне и снова посмотрел на мужчину. Тогда тот повысил голос:

— Можете подтвердить, что вы мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

— Да, я [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли. В чём дело?

Мужчина один раз кивнул. Он не показал удостоверение, ничего не объяснил и не стал торопить его. Просто продолжал стоять на крыльце, пока мистер Хэнли ждал ответа, который так и не последовал.

В конце концов мистер Хэнли ушел в дом. Мужчина остался на прежнем месте.

Дочь спросила, что это значит. Я не мог сказать ей ничего полезного, поэтому позвонил в экстренную службу. Диспетчер ответила, что полиция направляется в жилые районы, но сотрудникам приказано не спрашивать имена у жителей.

Затем на заднем плане кто-то добавил:

— Если они уже знают ваше имя, но вы слышите в нем ошибки, не поправляйте их.

Прежде, чем я успел спросить, почему, за дверью заговорила женщина:

— Мистер Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Моё второе имя — не [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

На языке уже вертелось настоящее имя. Я не собирался его произносить. Кто-то неправильно назвал простой факт обо мне, и исправить его проще простого, - оставалось только выпустить слова наружу.

Рядом со мной дочь прошептала:

— Это не твоё второе-

Я прикрыл ей рот.

Она тут же замолчала. Женщина на крыльце ждала, и несколько секунд ничего не происходило. Затем она снова заговорила:

— Кто-нибудь внутри может подтвердить, что Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] находится дома?

Дочь уставилась на меня.

Самое важное - она ни разу не произнесла [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

Мы поднялись наверх и держались подальше от окон. Её недосказанная фраза дала женщине информацию, но после этого она всё равно просила подтверждения. Я пока не понимал, почему эта разница имеет значение. Я знал лишь, что незаконченная фраза сузила список, по которому женщина пыталась нас найти.

Местные социальные сети быстро заполнились сообщениями. Одна женщина написала, что незнакомец возле её квартиры продолжает спрашивать какую-то Мелиссу, хотя никто с таким именем там не живёт. Кто-то другой рассказал, что человек у его дома постоянно неправильно произносил фамилию, а после каждого варианта делал паузу, словно ждал, что его поправят. Посты исчезали почти так же быстро, как появлялись, но дочь успевала делать снимки экрана.

— Они знают не всё, — прошептала она.

Я чуть не сказал ей, что это хорошо. Вместо этого посмотрел на дверь спальни и прислушался, ожидая следующего стука.

Джесса снова позвонила, в 3:11. Она нашла шесть отсканированных страниц, прикреплённых к архивному шаблону оповещения. Большинство были плохо отксерокопированы и датированы 1991 годом. Она прочитала мне всего две строки, потому что я попросил не зачитывать ничего, что не имело непосредственного отношения к делу.

— «Не подтверждайте, не отрицайте, не исправляйте и не повторяйте идентифицирующую информацию», — сказала она. — «Распознавание личности жильца возможно только в том случае, если жилец непосредственно виден лицу, запрашивающему сведения».

Вторая фраза объясняла, почему оговорка дочери ничего мне не сделала. Я находился за запертой дверью, вне поля зрения. Но она всё же подсказала женщине, какое второе имя попробовать следующим.

— Там есть ещё, — сказала Джесса. — Намного больше.

— Тогда не читай мне.

Она помолчала секунду.

— Наверное, это самое разумное, что ты сегодня сказал.

Женщина внизу снова постучала. К тому времени звук начал сливаться с обычными звуками частного дома — словно зимой сжимаются трубы или ветка касается карниза. Три удара, пауза, три удара, а затем каждые несколько минут новый вопрос. Она ни разу не звучала нетерпеливо.

В 3:19 с улицы донёсся крик.

Я выглянул из-за занавески в спальне. Четырнадцатилетний сын Фельдманов стоял перед их домом в одних пижамных штанах, босой и плачущий. Его мать пыталась оттащить его обратно к дому, а один из незнакомцев переместился от почтового ящика к краю их газона.

— Можете подтвердить, что ребёнок — [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Фельдман?

Миссис Фельдман заслонила сына собой.

— Не смей произносить его имя.

Незнакомец посмотрел на неё.

Выражение лица миссис Фельдман изменилось.

— Благодарю за подтверждение.

Она потащила сына к входной двери. Посетитель не погнался за ними и даже не ступил на газон. Он остался возле тротуара, пока миссис Фельдман не затащила сына внутрь и не заперла дверь.

Это напугало меня сильнее, чем если бы он пошёл за ними.

Некоторое время мы с дочерью сидели на полу возле моей кровати и молчали. Она всё время крутила кольцо на правой руке — оно принадлежало её матери, Клэр. Клэр умерла три года назад, и большую часть этого времени кольцо висело на цепочке, потому что было слишком велико для дочери. Около шести месяцев назад оно наконец стало ей впору.

— Если они спросят, я ли это, не отвечай, — сказала она.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я знаю, Лил.

Её взгляд метнулся к двери.

— Не называй меня так, если они близко.

Она была права. Я об этом не подумал.

В 3:37 город отключил исходящие экстренные оповещения. Джесса написала мне, что полиция и пожарные переходят на номера домов, номера квартир и описания мест вместо личных имен. Она также прислала фотографию ещё одной строки из старого документа. В ней говорилось: " После установления личности жильца, физическое удержание в результате не помогало предотвратить его попытки приблизиться к объекту".

Это дало мне ответ, который я не хотел получать.

Я снова посмотрел через дорогу. Мужчина в сером пальто всё ещё стоял на крыльце Хэнли.

В 4:06 женщина возле нашего дома изменила тактику.

— Лил [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], можешь подтвердить, что находишься внутри?

Это тоже было не настоящее имя моей дочери. Женщина повторила его трижды, делая между попытками всё более длинные паузы. Дочь сжала кольцо матери так сильно, что кожа вокруг него побелела.

Затем женщина сказала:

— Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], твоя мать просит тебя представиться.

Клэр была мертва уже три года.

За эти три года я успел обнаружить все места, в которых продолжает существовать умерший человек. Её имя всё ещё значилось в старой записи у стоматолога, супермаркет продолжал присылать ей купоны ко дню рождения, а одной из школьных систем потребовался почти год, чтобы перестать включать её в рассылку о посещаемости дочери. Хуже всего была городская анкета экстренных контактов, потому что я дважды пытался удалить её оттуда и после второй попытки решил, что у меня получилось.

Женщина повторила просьбу. Дочь вытерла лицо рукавом.

— Маме бы это не понравилось.

— Что именно?

— Что её используют, потому что кто-то не обновил базу данных.

Я чуть не рассмеялся, что показалось неправильным. Пока я не вспомнил, как однажды Клэр сорок минут провисела на телефоне, потому что коммунальная компания добавила лишнюю букву в нашу фамилию. Дочь тоже это помнила. Несколько секунд мы обе пытались не рассмеяться, пока кто-то стоял снаружи и использовал умершую женщину, чтобы выманить данные её ребёнка.

Полиция добралась до нашего конца улицы где-то после четырёх часов. Сотрудники держались подальше от входных дверей и через громкоговорители направляли людей, используя только номера домов. Они организовали маршрут эвакуации через соседние задние дворы и переулок, ведущий к парковке начальной школы. Никто не говорил, что эти незнакомцы уйдут на рассвете, и никто не хотел проверять, безопаснее ли оставаться внутри.

Перед эвакуацией нашего квартала Джесса позвонила в последний раз. Она сказала, что городскому командному пункту нужен кто-то из моей компании, потому что они не могут полностью отключить старый механизм запуска оповещения, не обесточив при этом часть сети экстренной радиосвязи. На моём рабочем телефоне находился необходимый им токен доступа. Это означало, что, как только мы доберёмся до школы, кто-то заберет меня у дочери.

Я отказал.

Дочь услышала достаточно, чтобы понять, о чём речь.

— Пап, если это остановит ещё одно оповещение, иди.

— Я тебя не оставлю.

— Но это ведь совсем недалеко.

— Дело не в этом.

Тогда на её лице появилось выражение Клэр — то самое, которое означало, что спор уже закончен, просто я ещё не успел это осознать. Я ненавидел, что она всё ещё умела так смотреть. Ещё сильнее я ненавидел то, что она была права.

В 4:48 по громкоговорителю назвали номер нашего дома.

Мы вышли через заднюю дверь и двинулись по дворам вместе с тремя соседними семьями. Полицейские прикрепили к заборам картонные таблички со стрелками и номерами домов, написанными маркером. Люди, которые годами каждое утро приветствовали друг друга, проходили мимо, не называя имён и не здороваясь.

В конце переулка сотрудники полиции провели нас через временные ворота на парковку школы. Незнакомцы оставались на улицах, иногда видимые в промежутках между домами, но не приближались к людям, которых не могли ясно разглядеть. Наконец-то строка из отчёта 1991 года обрела для меня практический смысл.

Городской куратор заметил удостоверение подрядчика, прикреплённое к моему ремню.

Он поднял планшет с открытой панелью управления связью и указал в сторону мобильного командного трейлера.

Дочь один раз сжала мою руку.

— Иди.

Я сказал полицейскому рядом с нами, чтобы он оставил её внутри ограждённой зоны и не называл по имени. Он выглядел измученным, но кивнул так, будто понимал, о чём я. Затем я последовал за куратором в трейлер.

Внутри около шести человек пытались остановить процесс оповещения, не отключив вместе с ним всю радиосистему. Архивное предупреждение запустил не человек. Его автоматически активировал механизм, связанный с базой данных вызовов 911, после того как достаточное количество звонков из одного района было помечено тегами «неизвестное лицо», «место проживания», «сведения о жильце» и «отказ покинуть территорию».

Кто-то создал этот механизм, потому что подобное уже происходило. Система сделала ровно то, для чего её разработали.

Второе оповещение было ошибкой.

Я помог изолировать старую автоматическую систему и отключить шлюз публичных оповещений. Пока мы работали, я обнаружил ещё один файл, прикреплённый к исходному шаблону: более позднее резюме происшествия от 1989 года. В нём говорилось, что были зафиксированы девятнадцать подобных незнакомцев, и особо подчёркивалось: они не обладали никакими предварительными сведениями о личностях жильцов.

В 1989 году, судя по всему, они еще приходили, ничего заранее не зная.

Полицейский открыл дверь трейлера, прежде чем я успел прочитать дальше.

— Вы тот взрослый, который пришёл с девочкой-подростком из дома 214?

Я кивнул, не подумав о том, считается ли кивок подтверждением. Он не был одним из тех незнакомцев, а мы находились внутри трейлера, вне поля зрения с улицы. И всё же после этого действия я весь покрылся потом.

— Она в зоне воссоединения. Нам нужно, чтобы вы пошли с нами.

Зону воссоединения организовал отдел взаимопомощи из другого города. Они использовали стандартные бланки для информации о гражданах во время ЧС, потому что никто не проинструктировал новоприбывших сотрудников о том, какие вопросы задавать не следует. Молодой полицейский стоял рядом с моей дочерью у одного из автобусов, держа планшет с бумагами и раздражённо глядя на всех, кто отказывался сотрудничать.

Женщина с моего крыльца стояла через дорогу. Она последовала за нами. Мы с дочерью заметили её одновременно.

Полицейский указал сначала на неё, потом на меня.

— Это твой отец?

Каждая клетка моего тела хотела ответить. Дочь посмотрела на меня.

В голове снова прозвучала строка из старого отчёта: не подтверждать, не отрицать, не исправлять и не повторять идентифицирующую информацию. На секунду я подумал, что должен остановить её, потому что отрицание может быть не менее опасным, чем подтверждение.

Она покачала головой. Женщина через дорогу наблюдала. Полицейский нахмурился.

— Ты его не знаешь?

Дочь снова покачала головой. Ничего не произошло. Я видел, как тяжело она дышит. Полицейский повернулся ко мне.

— Сэр, она с вами?

Я посмотрел на дочь.

Я учил её кататься на велосипеде на парковке церкви за нашим первым домом. Я знал, что она ненавидит бананы, но любит банановый хлеб, что она спит, высунув одну ногу из-под одеяла, что она плохо умеет лгать и до сих пор пишет сообщения на отключённый номер своей матери в день рождения Клэр. Я стоял в полутора метрах от дочери, пока она говорила незнакомцу, что не знает меня.

Я покачал головой. Полицейский уставился на нас обоих, словно мы сошли с ума.

Женщина через дорогу не двигалась.

Полицейский пробормотал что-то о том, что лучше свериться со списком номеров домов, и направился к командному пункту. Мы с дочерью не двигались, пока он не ушёл.

Женщина заговорила с другой стороны улицы:

— Можете подтвердить, что девочку зовут Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Я промолчал.

— Можете подтвердить, что Лили Ортега — ваша дочь?

Дочь уставилась на асфальт. Женщина ждала. Подъехал автобус и скрыл её из виду. Я схватил дочь за руку и посадил в автобус.

Это был последний раз, когда тем утром я видел кого-либо из них.

К рассвету пропали сорок три человека. Мистер Хэнли был среди них. Как и маленький сын Фельдманов. Миссис Фельдман выжила.

Миссис Хэнли рассказала полиции, что после того, как её муж подтвердил своё имя, он вернулся в дом и запер дверь. Почти час он сидел у подножия лестницы, пока мужчина в сером пальто оставался на крыльце. По её словам, он всё повторял, что хочет выйти наружу, а она должна оставаться наверху, что бы он ни говорил.

В 4:13 она услышала, как он плачет. Затем услышала, как открывается засов. Больше она никогда не слышала его голоса.

Эта деталь изменила моё понимание слова «согласие».

Нас с дочерью официально воссоединили после восьми утра. К тому времени кто-то разработал процедуру с использованием номеров домов, фотографий помещений, и письменных ответов, которые не требовалось произносить вслух в поле зрения улицы. Когда дочь наконец вошла через двери школьного спортзала, она обняла меня так крепко, что у меня заболело плечо.

Позже, сидя на полу среди сотен других эвакуированных, она спросила, поверил ли я ей, когда она сказала, что не знает меня. Мне понадобилась секунда, чтобы ответить, потому что я всё ещё воспринимал каждую фразу как ловушку.

— Да.

Это был первый вопрос о ней, на который я ответил за всё то утро.

Несколько дней город называл произошедшее скоординированным инцидентом, угрожающим общественной безопасности, с участием сотрудников-самозванцев и несанкционированного использования системы экстренной связи. Эта формулировка исчезла после того, как журналисты выяснили, что первое оповещение поступило из собственной аутентифицированной системы города. Старый файл 1991 года удалили со всех серверов, к которым у меня был доступ, а Джессу перевели с ночных дежурств.

Я сохранил один снимок экрана с резюме происшествия 1989 года. Там говорится, что раньше посетители приходили, не зная заранее никаких имен. Я не могу перестать об этом думать.

Три ночи назад, ровно в 2:40, каждый телефон в городе получил текстовое уведомление с просьбой проверить профили экстренных контактов домохозяйств. Сообщение было частью настоящей кампании по техническому обслуживанию, а не архивной системы оповещения. Я знаю это, потому что обслуживание этого шлюза по-прежнему входит в мои рабочие обязанности.

Дочь принесла мне свой телефон, не прикоснувшись ни к одной кнопке на экране. В профиле значились три человека, привязанных к нашему старому адресу.

Я.

Моя дочь.

Клэр.

На экране было две кнопки: ПОДТВЕРДИТЬ, ЧТО ДАННЫЕ АКТУАЛЬНЫ и СООБЩИТЬ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ.

Мы не нажали ни одну.

Вчера я вошёл в систему с правами технического обслуживания, чтобы узнать, что происходит с профилями, которые проигнорировали оповещение. Кампанию разработал подрядчик после того происшествия, потому что городские власти хотели повысить точность данных об экстренных контактах. Профили, с которых ответа не поступило, не остаются необработанными.

По окончании срока ответа система автоматически помечает их как актуальные.

Поле статуса называется ПОДТВЕРЖДЕНО.

Срок истекает завтра в 2:40 ночи.

Именно поэтому я пишу это сейчас.

Я изменил все имена, все номера домов и всё остальное, что, по моему мнению, может нас выдать. Если вы всё равно узнали все происходящее, особенно если живёте в нашем городе, не пишите, кто мы. Не исправляйте ничего, что я намеренно написал неправильно.

И, пожалуйста, не пытайтесь угадать, изменил ли я имя Клэр.

-
-
-
-
-
Оригинал

Он показался на горизонте рано утром, у самого дальнего края поля Калеба. Сначала это была просто точка, но чем ближе он подплывал к моей земле, тем больше становился, пока не заслонил солнце. Мой сын Генри смотрел на него как завороженный. Воздушного шара вживую он еще ни разу не видел. Он смотрел, как шар подбирается все ближе, потом выбежал на крыльцо в своем комбинезоне-динозавре и смотрел, как тот подползает еще ближе. Я пила кофе и слышала, как фыркает горелка, на которой держалась эта пестрая штуковина. Она то затихала, то снова оживала и выбрасывала фонтан огня. Сын восторженно махал рукой, но чем ближе подлетал шар, тем меньше было восторга.

— Мама, а в корзине никого нет, — сказал он.

Я слышала, как пыхтит горелка.

— Ты о чем, солнышко? — спросила я в открытое окно.

Я пригнулась и посмотрела снизу на эту штуку в небе. Генри был прав: шаром никто не управлял. Странно, подумала я. Наверно, сорвался. Ветра в то утро почти не было, но если хозяин плохо привязал шар, тот мог улететь и сам. Из любопытства я схватила ключи, пристегнула сына на заднем сиденье пикапа и поехала за шаром.

Топливо у шара кончилось, и он сел на краю моего поля. Там я его наконец и догнала. Калеб уже был на месте: сидел на своем квадроцикле и озадаченно разглядывал шар.

— Доброе утро, Грейс, — сказал он, не отрывая от шара глаз. Оболочка медленно теряла круглую форму и оседала на землю, как занавеска на ветру.

— Здорово, Калеб. Не знаешь, откуда к нам этот бродяга прибился? — спросила я.

Я открыла заднюю дверцу, чтобы выпустить Генри. Мой неугомонный сын выскочил из машины и рванул к шару. Хорошо, что Калеб успел поймать его за плечи и удержать.

— Нет, сынок. Опасно. Может загореться. Держись-ка подальше, — сказал он Генри. Потом посмотрел на меня: — Мм, не знаю.

— Сдается мне, это туристский аттракцион из какого-нибудь городка по соседству, сбежал, — предположила я.

Он поскреб косматый подбородок:

— Мм. Ага. Наверно, так и есть.

Генри вырывался из крепких рук Калеба.

— Мам, я хочу посмотреть!

Последний кусок ткани опал и улегся на землю.

— Теперь уже не страшно, — сказал Калеб и мотнул головой в сторону моего сына.

Я кивнула, и он отпустил Генри. Мой мальчик взвизгнул и помчался к корзине.

— Осторожно, не трогай горелку, солнышко. Она еще горячая, — крикнула я, уперев руки в бока.

Калеб пошел за ним, гораздо медленнее.

— Тихо сегодня утром, — пробормотал он. — Заметила?

Я помотала головой:

— Когда рядом Генри, тихо не бывает.

Он рассмеялся.

Я прибавила шагу, потому что Генри уже забирался в корзину. Я знала, что это невозможно, но какая-то часть меня боялась, что шар сейчас надуется, мой сын улетит в небо и больше я его никогда не увижу и не услышу. Одна из тех нелепых мыслей, которые сами лезут в голову, когда у тебя дети: опасным может оказаться что угодно, даже то, в чем нет никакой опасности. Слава богу, шар остался где был, а Генри носился по корзине, как будто лучше игрушки у него в жизни не было.

— Смотри ничего не сломай, Генри, — сказала я, перегнувшись через борт корзины.

Калеб присел на корточки, приподнял ткань и с любопытством ее осмотрел.

— Вроде все цело. Но бросать его тут не стоит.

— Помоги закинуть в кузов. Уберу в амбар, пока хозяева не объявятся, — ответила я.

Стоил он, наверно, немалых денег. Рано или поздно кто-нибудь за ним явится. Может, уговорю их покатать нас вместо «спасибо».

Я выгнала Генри из корзины и велела сидеть в машине, а мы с Калебом отцепили оболочку, скатали ее и закинули в кузов. Потом взялись за корзину и подняли.

— Черт, — прошептала я, надрываясь. — Тяжелее, чем кажется.

По лицу у Калеба катился пот.

— Это из-за горелки, наверно.

Я кивнула.

Пришлось повозиться, но мы все-таки затолкали ее в кузов. Калеб помог мне ее привязать, а Генри с интересом смотрел на нас с заднего сиденья.

— Уф, — пробормотала я и вытерла лоб.

Тащить ее в амбар мне уже совсем расхотелось. Может, дома просто накину на нее брезент, и дело с концом.

Калеб вытер руки о джинсы.

— Поеду-ка я. Жена захочет знать, что тут за переполох. — Он вскочил на квадроцикл и помахал мне.

— Спасибо, Калеб. Берегите себя там, — ответила я.

Мы разъехались в разные стороны. Генри смотрел, как Калеб исчезает за горизонтом, а потом всю дорогу до дома глядел на наши кукурузные ряды.

Когда мы въехали во двор, Генри сказал:

— Мистер Пугало сегодня хорошо работает.

— Что?

Он показал на поле:

— Смотри.

Я посмотрела туда же, на пугало. Впервые за много лет вокруг него не каркали вороны. Их вообще не было нигде на ферме. Эта дурацкая штука никогда не помогала. С чего вдруг помогла теперь, я не понимала.

— Ну, черт меня побери.

Калеб был прав. Птичий гомон умолк, скотина почти вся еще спала, и вокруг было довольно тихо. Так тихо, что я различала низкий гул, который ровно тянулся где-то фоном, как будто гудел сам воздух. Такой звук замечаешь, только когда умолкает все остальное. Он не успокаивал и не раздражал. Просто ровный низкий звук, и болтовня моего сына легко его заглушала.

Спенсер, наш работник, явился поздно. Я уже мыла посуду после завтрака, когда увидела, как он едет по дороге. Опаздывать он любил, так что я не особенно удивилась, когда он влетел в дверь, отдуваясь и извиняясь.

— Простите, мэм. В последний раз, честное слово, — сказал он.

Я посмотрела на него без всякого восторга.

— Слыхали, что было? — спросил он.

— Про воздушный шар? Да. Я там была. И все равно успела вернуться и вовремя покормить скотину.

Он виновато опустил голову.

— Простите, мэм.

Я вздохнула.

— Ладно. Иди работай, хорошо?

Он кивнул. Но только он собрался выйти, как где-то вдалеке грохнуло.

— Это что еще за чертовщина? — спросил он, вглядываясь в сторону поля.

— Трансформатор взорвался? — предположила я.

— Для трансформатора громковато, — ответил он.

Мы вышли на крыльцо и стали оглядываться, пока не заметили вдали струйку дыма.

— Вроде с поля Бернсов, — сказал он.

— Наверно, трактор их. Мистер Бернс уж сколько лет собирается сменить эту рухлядь. Видать, мотор наконец сдох, — ответила я и легонько его подтолкнула. — Давай, хватит отлынивать. У тебя работы полно.

Он еще немного поглядел на тонкий столбик дыма, но в конце концов кивнул.

— Д-да. Простите, мэм.

Пока Спенсер вкалывал на улице, а Генри смотрел мультики в соседней комнате, я взялась мариновать овощи впрок. Дело шло к обеду, когда Спенсер снова объявился. Он был весь в грязи.

— Со скотиной управился, мэм, и с остальным тоже, — сказал он.

— Молодец, Спенс. Через минуту обед. Сделаешь еще одно дело? В амбаре лежит брезент. Будь добр, принеси.

— Конечно, мэм. А где именно?

— Наверху, на сеновале. Сразу увидишь.

— Через минуту вернусь, — ответил он.

Я смотрела, как он идет в амбар, и присматривала за картофельными оладьями. Потом стала ждать. Пару минут. Потом пять. Потом десять. Да что он там копается? Я ходила взад-вперед и злилась. Его машина стояла у дома, так что в город, к какой-нибудь девице, он не улизнул. Я что-то буркнула и затопала к амбару, уверенная, что застану его за бездельем. И уже приготовилась отчитать его за лень.

— Спенс? — сердито позвала я, распахнув дверь.

К деревянному сеновалу была приставлена лестница, а под ней лежал брезент. Я подобрала брезент и посмотрела наверх, нет ли там Спенсера.

— Спенс, ты чего там затеял? — крикнула я.

Ответа не было.

— Спенс, обед готов. Слезай оттуда, — потребовала я.

Опять ничего. Ни одна доска не скрипнула. Слышен был только тихий утренний гул. Теперь немного громче. Если Спенсер и сидел наверху, то совсем неподвижно и беззвучно, а этого он никогда толком не умел. Я сунула брезент под мышку, взялась за лестницу и полезла наверх. Не добралась я и до половины, как услышала, что меня зовет Генри.

— Мам, я есть хочу!

Ну и ладно, что мне было нужно, я получила. Брезент у меня. А Спенсер пусть играет в свои дурацкие игры сколько хочет, мне-то что. Я соскользнула вниз и пошла в дом подавать обед.

— А где Спенсер? — спросил Генри.

— Сидит на новой диете из холодной яичницы с ветчиной, — ответила я.

— Фууу.

Мы пообедали, а Спенсер так и не появился. Я начала немного беспокоиться. Надежным его не назовешь: он часто приходил поздно и смывался раньше времени, но посреди дня меня ни разу не бросал. И уж точно никогда не оставил бы машину. Я решила, что поищу его, как только домою посуду.

Генри играл со своими игрушками, а я вытирала последние кастрюли и сковородки. Наверно, я ничего бы и не заметила, если бы солнце не падало под таким углом, что луч протянулся от пола до самого потолка. Пылинки. Они плясали в токах воздуха по всей комнате. Но примерно за фут до потолка их становилось заметно меньше. Я смотрела, как крохотные хлопья поднимаются и исчезают за невидимой границей. Странно, подумала я, щурясь на пустое место. Что-то в этом меня тревожило. Как будто я знала, что дело неладно, но не могла понять, в чем именно. Я выглянула в окно. Ни одной птицы на много миль. Я вспомнила воздушный шар, какой он был пустой. Вспомнила Спенсера на сеновале.

Мимо окна прожужжал шмель, поднялся за неосязаемую черту и исчез. Только что был, а теперь… его нет.

— Пойду возьму грузовички! — пискнул Генри и побежал к лестнице.

Я схватила его так резко, что он чуть не упал.

— Не ходи наверх, — предупредила я, и в голосе у меня строгость мешалась с дрожащим от ужаса голосом.

Я сглотнула комок в горле. Я не сводила глаз с безупречно ровной границы между пыльным и почти чистым воздухом. В ту минуту я могла думать только об одном. О том, что слышала когда-то по телевизору: пыль в основном состоит из отмерших клеток кожи.

Кровь у меня застыла в жилах.

Я видела, как она движется. Граница то есть. Медленно, как солнце, когда садится за горизонт. Почти незаметно, но она точно опускалась. Тут я поняла, что утренний гул становится все громче.

Надо спуститься ниже, подумала я. Я даже не понимала, что происходит, но знала, что случится что-то плохое, если нас накроет этот невидимый потолок, который медленно на нас опускается. Наша ферма стояла на плато в кольце гор, ниже места не было на много миль вокруг. Спускаться «ниже» было некуда, разве что в погреб. Я пригнула голову, схватила Генри за руку и потащила к двери.

— Мам, ты чего? — заныл он и стал вырываться.

Я не ответила: я не знала, что сказать. Я плотно закрыла дверь, хоть и не знала, удержит ли она это, что бы «это» ни было. Одной надежды, что удержит, хватило, чтобы немного успокоиться. Свободной рукой я схватила фонарик, который всегда лежал на верхней ступеньке, и спустилась с сыном вниз.

Внизу было холодно. Для хранения в самый раз. Вдоль всех стен стояли полки с банками: маринованные овощи, домашнее варенье, закатанное мясо. Семилетнему мальчику в бетонной комнате было неинтересно, так что Генри туда обычно не заходил, разве что я просила его что-нибудь принести.

Я с облегчением выдохнула и села на нижнюю ступеньку деревянной лестницы. Снаружи весело квакали лягушки и стрекотали сверчки.

— Мам?

Я не ответила. Я перебирала в уме все, что знала. Может, я преувеличиваю? С чего я вообще кинулась прятаться? Пустой воздушный шар? Пропавший работник?

— Мам!

— А? Что, Генри? — откликнулась я.

Он переминался с ноги на ногу.

— Что случилось?

— Там… — Я замолчала, обдумывая ответ. Что мне было сказать ребенку? Я сама не знала, что происходит. Я нахмурилась. — Там наверху плохой воздух.

— Как когда пукнешь?

Я вздохнула.

— Да. Вроде того.

Я опустила голову и закрыла лицо руками. Глупость какая. Так я думала, пока кваканье вдруг не оборвалось. Как будто все лягушки-быки в ручье за домом разом затаили дыхание. Я поймала себя на том, что тоже задержала дыхание и жду, когда они снова заквакают, но слышны были только сверчки. Через десять минут смолкли и сверчки. Тишина повисла такая пустая, что ее не заполнял даже топоток Генри, который от скуки бегал по кругу.

Мне стало еще страшнее, когда я заметила банки с мясом на верхней полке стеллажа в углу. Они были пусты. Я посветила фонариком вверх и посмотрела на пылинки в луче. Они исчезали примерно за два фута до потолка, точно так же, как наверху. И точно так же, как наверху, невидимая граница опускалась. А за ней опускался и низкий гул. Мне оставалось только смотреть, как граница за час подступает к нам с сыном все ближе, пока не стало ясно, что сидеть на лестнице больше нельзя. Я взяла Генри на колени, села на холодный бетонный пол и, дрожа, смотрела, как на нас опускается невидимый потолок. Время от времени приходилось трясти фонарик, чтобы он снова загорелся. Я тихонько укачивала сына и молилась, чтобы то, что на нас опускалось, остановилось и отступило. Молилась, чтобы Генри не взбрыкнул и не вырвался у меня из рук.

Когда оно подступило совсем близко, я легла и велела сыну сделать то же самое. Надо было держаться как можно ближе к земле.

— Не шевелись, солнышко, — сказала я.

— Мам, ты чего делаешь?

— Мы играем, будто нас убили, солнышко. Если хорошо сыграешь, я испеку тебе твой любимый торт, — пообещала я. — Только лежать надо совсем-совсем тихо, ладно?

— Ладно! — сказал он.

Я не знала, чего ждать. Будет ли больно, когда это случится? Исчезнем ли мы, как люди с воздушного шара? Можно ли нас как-то спасти? Я держала руку у Генри на груди и прижимала его к полу, как ремнем безопасности. Я чувствовала, как он дрожит на холодном каменном полу. Я ужасно боялась, что он заерзает и исчезнет навсегда. Надо было взять одеяло, подумала я. Нет, одеяла лежали на втором этаже. А на втором этаже было опасно.

В бедро мне впивался камешек, но шевельнуться я не смела. Порог надвигался, и мне не хватало воздуха, как в тесной кладовке, хотя комната была просторная. Я выронила фонарик, крепко зажмурилась и задержала дыхание, сколько могла.

Я ждала и слушала, как гудение становится все громче, как будто у самого уха кружит жук. Я чувствовала, как от груди Генри идет тепло. Пока моя рука чувствовала это тепло, я знала, что мой мальчик цел. Даже если я исчезну, он хотя бы лежит ниже. Достаточно низко, чтобы уцелеть, как я надеялась.

Пролежали мы так, наверно, не меньше часа, а может, и все два, прежде чем звук начал удаляться. Генри каким-то образом заснул, несмотря на все неудобства. Я открыла глаза и наконец решилась дотянуться до фонарика. Включила его и осторожно посветила на потолок. Пыль не вернулась, но границы я больше не видела. То ли нас накрыло, то ли все прошло. Сначала я боялась шевельнуться, но в конце концов подняла руку. Ничего не случилось. Я села. Опять ничего. Я с облегчением выдохнула. Нас миновало. Каким-то образом, каким-то чудом нас миновало.

Когда гул совсем затих, я осторожно поднялась по лестнице, не поднимая головы. Открыла дверь и огляделась. Звука не было. Невидимой границы тоже. Все кончилось.

Я разбудила Генри, отогрела его и пошла в амбар. Амбар был пуст. Ни птиц, ни скотины, ни одной мухи над коровьим навозом. На ферме пропали все животные до единого.

Мы сели в пикап и поехали в город. Когда проезжали мимо фермы Бернсов, я увидела в поле их самолет для опыления, разбитый вдребезги. Это его, наверно, мы со Спенсером слышали утром. Я остановилась посмотреть, но в самолете никого не было. Постучала к Бернсам, но мне не ответили. Поехала к Калебу и постучала у них. Никто не ответил. Поехала в город. Там не было никого. Ни одной живой души. Даже какой-нибудь паршивой белки.

Не знаю толком, что произошло, но боюсь, что скоро это повторится. Я слышу вдалеке этот гул. Как ни хочется отсюда выбраться, рисковать я не могу. Дорога отсюда только одна, через горы, а забираться куда-нибудь высоко мне сейчас совсем не хочется. Попытаю счастья и снова спрячусь в погребе. Если больше от меня ничего не услышите, значит, второй раз нам так не повезло.

Оригинал: It all started with a hot air balloon, manen_lyset

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

Похоже, кадровые агентства действительно хорошо знают свою целевую аудиторию.

Внизу письма они оставили адрес и номер телефона, по которому я мог позвонить, если у меня возникнут вопросы.

Я решил позвонить, прежде чем ехать туда, но, когда набрал номер, меня поставили на удержание примерно на сорок пять минут. Даже после всего этого ожидания я так и не смог связаться ни с одним живым человеком.

В трубке были только помехи и что-то похожее на приглушённые крики. Затем связь оборвалась.

Но я не хотел упускать такую возможность, поэтому, конечно же, решил поехать на объект. Вот только, когда я ввёл адрес в навигатор, оказалось, что он находится буквально посреди глуши.

Дорога заняла сорок минут. Чтобы добраться туда, мне пришлось ехать по множеству незнакомых дорог, но, когда я наконец приехал, не мог поверить своим глазам — настолько огромным оказался весь этот комплекс.

Казалось, здание простиралось по меньшей мере на милю во всех направлениях. Чёрт, я потратил целую вечность только на то, чтобы найти вход.

Внутри всё выглядело довольно обычно, наверное. Ну, запах меди был довольно сильным, но это вполне ожидаемо.

А вот чего я никак не ожидал, так это того, что, несмотря на сотни других машин на парковке, здание было почти пугающе пустым.

И дело было не в том, что внутри никого не было. Я буквально слышал металлический визг механических машин, доносившийся откуда-то из глубины здания. Но пройти через охранные турникеты без сканирования сетчатки было невозможно, а моих данных у них, конечно же, ещё не было.

Мне оставалось только ждать. За всё это время мне пришлось столько ждать, что от одной мысли об этом уже начинала кружиться голова.

Несколько раз я подумывал уйти, но потом вспоминал сына, его уставшие глаза и пустой желудок. Это придавало мне сил продолжать.

Наконец, спустя, как мне показалось, целую вечность, я услышал быстро приближающийся цокот высоких каблуков. Звук доносился из плотного, густого тумана где-то в глубине склада.

Я прищурился, пытаясь разглядеть источник звука, и готов поклясться, что фигура была не меньше десяти футов ростом. Но когда женщина вышла из тумана, оказалось, что её рост - всего около ста шестидесяти пяти сантиметров.

Её волосы были собраны в тугой пучок. На переносице сидели эти типичные корпоративные очки для чтения, а ярко-синий бейдж Amazon свисал с лацкана чёрного пиджака.

Она подошла ко мне, делая записи в планшете. Я протянул руку, чтобы представиться, но она перебила меня, прежде чем я успел произнести хоть слово.

— Донавин? Вы на встречу в 15:15?

— Да, это я, — ответил я, неловко потирая затылок.

— Ага, ага. Просто следуйте за мной. Мы внесём ваши данные и как можно скорее отправим вас в рабочую зону, хорошо?

Она отвела меня в комнату для инструктажа, где я снова оказался совершенно один. По крайней мере, на этот раз ждать не пришлось. Всё прошло довольно быстро.

Она сказала, что у них уже есть мой номер социального страхования, свидетельство о рождении и личные данные. На самом деле ей требовалось лишь «несколько капель крови».

Я решил, что она шутит. Но она даже не улыбнулась. Вместо этого, прежде чем я успел хоть что-то спросить, она схватила меня за руку и проколола указательный палец.

Кровь она собрала в стеклянную пробирку с надписью: «Сотрудник № 564447».

Правда, она хотя бы наклеила мне пластырь с Hello Kitty.

После этого она повела себя так, будто инструктаж закончился. Забрала пробирку, сунула её в карман пиджака и отвела меня обратно в вестибюль.

Она сказала, что свяжется со мной, и скрылась в тумане.

Я решил, что теперь могу уйти. Но когда попытался это сделать, обнаружил, что выход полностью исчез.

Не знаю, сколько времени я уже жду её возвращения. Крики со склада, кажется, никогда не прекращаются. Я не видел ни одного другого человека уже, как мне кажется, несколько дней.

Я не знаю, что сейчас происходит.

Я лишь хочу вернуться домой к своему сыну.

-
-
-
-
-
Оригинал

Он знал, что по ночам над торфяниками пляшут синие огоньки — холодные, как ледяная водка. Знал: тени за старой ольхой не двигаются вслед за луной — они живут своей жизнью. И уж точно знал про ту тварь у Чёрного ручья, что поселилась в корнях поваленной берёзы. Местные звали её Сухорука. Одно воспоминание о ней заставляло Мишку покрываться гусиной кожей, несмотря на безумный, удушливый июльский зной.

Такого лета в посёлке не помнили давно. Тайга была сухая, словно порох. По радио — простенькому, в треснувшем пластиковом корпусе, которое Мишка выменял у соседа на ведро сушёной черники, — хриплый диктор то и дело вздыхал и объявлял, что побит очередной температурный рекорд.

Вдруг приёмник пискнул, сердито зашипел, словно масло на сковородке, и замолк. Мишка изо всей силы огорошил его ладонью. Без толку. Только руку отсушил. Он перевернул аппарат, сдвинул крышку батареек и поморщился: старый плоский питающий элемент потек. Контакты густо облепила влажная белая соль.

— Зараза, — негромко выругался Мишка.

Он сунул бесполезную пластмасску в задний карман штанов. Без чужого хриплого голоса в лесу сразу стало слишком тихо. Вернее, звуки-то остались — ленивый стук дятла, зуд гнуса, шорох сухой хвои под ногами. Но сквозь привычный лесной шум пробивалось что-то ещё. Чужое. Опасное.

Мишка замер и вытянул шею. Он умел слушать. Так он прислушивался дома, когда отец возвращался с лесопилки «готовый», и надо по звуку шагов у крыльца понять: успеет ли он юркнуть под кровать или прямо с порога прилетит тяжелым кулаком в затылок.

— По-мо-ги-те…

Шум доносился со стороны «Дыры» — так в округе называли старый железнодорожный туннель

В голове сразу всплыли отцовские наказы. Трезвым отец бывал редко, но когда бывал, говорил страшно: «Услышишь, что в лесу девка плачет — не ходи. Увидишь грибы ровным кругом выросли — обойди за версту. За криком, что на человечий похож, не тянись. Не твоя это забота».

Но Дыра была особенным местом. Её пробили в гранитном отроге ещё до революции, хотели возить руду с дальнего прииска. Да только жила быстро иссякла, рельсы растащили, а туннель остался. Сначала через него срезали дорогу до дальнего покоса. А потом там начали пропадать люди. Идут парами, болтают о жизни своей крестьянской, один обернулся — а соседа нет. Будто сквозь землю провалился. Отец говорил, что так пропала его младшая сестра Лидка. Ушла в туннель за земляникой и не вернулась.

Собрались после этого мужики, притащили из поселка тяжелые лиственничные плахи и наглухо заколотили вход. Спаслись, называется.

Но сейчас из-за этих серых, потрескавшихся от старости досок отчетливо доносился детский плач.

— Эй! — крикнул Мишка, остановившись шагах в двадцати. Ближе подходить побоялся. — Есть кто живой?

— Помоги… — отозвался сиплый, сорванный голос. — Я застрял. Тут темно.

Мишка прищурился. В груди шевельнулось нехорошее подозрение. Жара будто разом отступила, сменившись ледяным сквозняком.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — крикнул в темноту, между щелей, Мишка. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул голос за досками. — Я Миша. Миша я! Помоги, у меня нога в камнях застряла.

Мишка хмыкнул. Было бы ему сейчас повеселее, он бы посмеялся.

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу. Отец сказал, к Дыре не соваться. Так что давай, вылезай, а то отцу скажу — он тебе быстро ремня всыплет.

— Не уходи! Кто ты? Откуда ты меня знаешь? — раздался из-за досок испуганный, даже жалобный голос.

— Я-то? Я Мишка с Кордона. Единственный и неповторимый. А ты — дурак набитый, — Мишка повернулся спиной к туннелю и зашагал прочь.

Голос сзади ещё что-то кричал, умолял, но Мишка только прибавил шагу.

У дома на крыльце сидел старший брат Пашка — угрюмый, шестнадцатилетний подросток, уже перенявший отцовскую привычку смотреть на мир волком. Он пил из горлышка мутную тёплую газировку.

— Где шлялся, заморыш? — Пашка плюнул под ноги.

— В лесу был, — Мишка попытался обойти его, но брат резко выставил ногу.

Мишка не удержался, полетел лицом в пыль, больно ободрав локоть. Из кармана вывалился мокрый приемник.

— Опа, — Пашка перехватил радио. — А чё оно сырое?

— Я в ручей уронил… отдай! — Мишка рванулся было, но брат наступил ему тяжелым сапогом на ладонь. Медленно, с наслаждением надавил. Мишка закусил губу, чтобы не завыть.

— Игрушки у него, — раздался из темноты сеней тяжелый хрип.

На порог вышел отец. Лицо у него было багровое, опухшее, под глазом желтел старый синяк.

— Ишь, радио у него. А у отца родного на опохмел денег нет. Дай сюда.

Мишка сжался. Он знал, что сейчас будет. В такие минуты отец не разговаривал. Он просто вымещал на младшем всё: и неурожай, и ушедшую три года назад мать, и собственную никчемную, пропитую жизнь.

Первый удар приемником пришёлся в скулу. Радио треснуло. Второй — в ухо. В голове у Мишки что-то звеняще лопнуло, мир покатился набок, окрашиваясь в рубиновый цвет. Отец бил методично, тяжело, наотмашь. Пашка безучастно смотрел со ступеньки, лениво потягивая из бутылки сладкий тёплый напиток.

Мишка очнулся только ночью, лёжа на полу в чулане. Всё тело ныло, словно его пропустили через мясорубку. Во рту стоял солоноватый вкус запекшейся крови. Одно ухо распухло и не слышало совсем.

Три дня он не мог подняться. На четвертый — тихо выполз через окно, пока отец спал в тяжелом пьяном угаре, а Пашка ушёл на озеро.

Мишка знал — больше сюда он не вернется. С него хватит.

Он зашёл в сарай, вытащил из ящика железную фомку и отцовский фонарик — увесистый, в обрезиненном металлическом корпусе. Бросил в брезентовый мешок старый ватный спальник, горбушку чёрствого хлеба и флягу с колодезной водой.

Он отправился к Дыре. Мишка решил: переждёт ночь в туннеле, там прохладно, а утром уйдёт через перевал к железной дороге. Уедет в город. Да куда угодно, лишь бы дальше от этого ада.

У входа в туннель было тихо.

— Эй! — шёпотом позвал Мишка, подходя к доскам. — Живой там?

Никто не отозвался.

Он примерился, загнал плоский конец фомки в щель между плахами и навалился всем своим нехитрым весом. Гнилое дерево затрещало. Мишка тяжёло дышал, стирая разбитой рукой со лба пот. Пальцы быстро покрылись мозолями, но через час тяжёлой работы ему удалось выломать три доски. Образовалась узкая, тёмная щель — как раз, чтобы протиснуться подростку.

Мишка включил фонарик. Жёлтый луч выхватил из темноты влажные каменные стены, покрытые склизким зелёным мхом. Пахло сыростью, плесенью и едва уловимой сладостью — так пахнет залежалая падаль.

Он протиснул вперёд мешок со спальником, фомку, а потом, затаив дыхание, полез сам.

Оказавшись внутри, Мишка поднял фонарик и обомлел.

У самой стены, чуть припорошенные каменной пылью, лежали вещи. Брезентовый мешок со знакомой оторванной лямкой. Рядом — синий ватный спальник с характерным бурым пятном на боку, от черничного варенья.

Мишка медленно подошёл ближе. Дрожащей рукой он поднял с земли сломанный, заржавевший фонарик. Точно такой же, как тот, что он сейчас держал в руке. Только этот был раздавлен, стекло раскрошилось.

— Как это?.. — прошептал он.

В страхе Мишка резко обернулся назад, к проходу. Но движение вышло слишком резким — рука с размаху ударилась об острый выступ скалы. Фонарик выскользнул из пальцев, грохнулся о камни, стекло жалобно звякнуло, и всё вокруг погрузилось в кромешную темноту. Словно туннель залили дёгтем.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — Мишка упал на колени, шаря руками по холодному, влажному полу. Фонарика нигде не было.

Он пополз назад, туда, где должен был быть свет из проёма. Но пальцы наткнулись на стену. Он шарил выше, ниже, вбок — везде были только холодные, шершавые лиственничные плахи. Никакой щели. Ни единого зазора.

— Эй! Помогите! — закричал Мишка, колотя кулаками по дереву. Кожа на костяшках мгновенно лопнула, оставляя на досках липкие следы. — Пашка! Отец! Снимите доски!

Он кричал до тех пор, пока голос не превратился в сухой шёпот.

В глубине туннеля что-то зашевелилось. Послышался тихий, шаркающий шорох, будто по камням волочились задубевшие ноги.

— Не кричи, — совсем рядом прошептал тонкий, как комариный писк, голосок. — Всё равно никто не придёт. Ты здесь уже был. И снова сюда придёшь.

Мишка отпрянул, вжавшись спиной в холодные доски. Что-то ледяное, склизкое едва ощутимо скользнуло по его лодыжке и снова уползло вглубь туннеля, тихонько подвывая от удовольствия.

Сколько прошло времени — день, неделя, год? В этой тьме время потеряло всякую форму. Мишка спал, свернувшись калачиком на холодном камне, пил теплую, затхлую воду из фляги и плакал, пока слёзы совсем не кончились. Иногда ему казалось, что в глубине туннеля плачет кто-то ещё — тихо, жалобно, по-детски.

И однажды снаружи раздались шаги. Лёгкие, быстрые. У самого входа зашуршала сухая трава.

Мишка вскинулся, подполз к доскам и изо всех оставшихся сил, закричал:

— По-мо-ги-те!..

— Эй! — донесся из-за досок звонкий, удивленный голос. — Есть кто живой?

Этот голос… Мишка замер. Сердце от волнения заколотилось. Он знал этот голос.

— Помоги… — прохрипел Мишка, прижимаясь губами к щели между досками. — Я застрял. Тут темно.

— Слышь, Пашка, хорош дурака валять! — отозвался снаружи мальчишеский голос. — Я твои штучки знаю. Опять с Лёхой на пару подшутить решили?

— Какой Пашка?.. — всхлипнул Мишка, чувствуя, как по щекам снова текут горячие, солёные капли. — Я Миша. Миша я! Помоги…

— Ну да, конечно. А я тогда Гагарин, на Луну лечу…

Мишка закрыл глаза. Ужас сковал всё его тело. Теперь он понял всё.

Это был круг. Замкнутый круг его собственной, маленькой никому не нужной жизни.

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Мальчик уходил, весело насвистывая какой-то простой мотивчик.

Мишка медленно опустился на колени, обнял себя за плечи.

И стал ждать.