Запад ставит над народом Украины психологический эксперимент, заявил Сальдо.
Запад ставит над народом Украины глобальный психологический эксперимент по стиранию из памяти исторического прошлого и воспитанию ненависти к России, заявил в интервью РИА Новости губернатор Херсонской области Владимир Сальдо.
"На Украине идет глобальный психологический эксперимент, людей пытаются перевоспитать и стереть из памяти все, что было раньше, насадить ненависть к своим же братьям. Это очень плохая тенденция, но, тем не менее, я уверен, что здравый смысл возьмет верх", - сказал Сальдо.
По его словам, восстановление добрососедских отношений между Россией и Украиной неизбежно, братские народы снова найдут общий язык.
"Природу не изменишь, несмотря ни на какие попытки. На Украине живет очень много людей русской национальности, а в России - украинской национальности. Мы все славяне, и кровь-то одна. Победный мир даст нам возможность снова встретить своих друзей, близких и знакомых, и украинцы, и россияне найдут общий язык", - сказал Сальдо.
Запад боится объединения России и народа Украины, для многих это будет начало конца.
Конечно, для того, кто хоть сколь-нибудь внимательно следил за жизнью Церкви, вчитывался — или вслушивался — в праздничные патриаршие послания, интересовался ее инициативами в самых разных областях общественной жизни и не был склонен слишком поддаваться иллюзиям, не могла быть тайной, уже на первых порах обретенной свободы действий, ее нескрываемая холодная неприязнь к ушедшей советской жизни. По многим и, в общем, вполне понятным причинам это не могло слишком удивлять, к тому же представлялось почти бесспорным, что со временем неизбежно придет и более спокойный, менее пристрастный взгляд на эту часть отечественной истории — взгляд, которым умели смотреть на нее иные из людей Церкви с пугающе близкого расстояния. И уж совсем невозможно было подумать, что, вопреки обычному ходу процессов, отмечающих эпохи резких общественных перемен, неприязнь с течением времени не только не уменьшится, но сменится ожесточением, а ожесточение — яростью, непрерывным сведением счетов с теми, кто уже никак не может ответить.
Так казалось, но оказалось не так. Постепенно, но неуклонно с самой высоты церковной иерархии в общественное сознание внедрялись ныне уже ставшие штампами словесные обороты «семидесятилетнее лихолетье», «богоборческая власть», «богоборческий катаклизм» и даже «духовно ослепший народ» (встретился мне и такой перл в околоцерковной публицистике). Ослепший, естественно, за те же роковые семьдесят лет. Все активнее именно РПЦ начинала выступать с инициативами переименования улиц и сноса «неподобающих» памятников, о чем немало сообщали с мест. И ей же принадлежит бесспорное авторство идеи отмены праздника 7 ноября. Именно из уст лица, облеченного духовным саном, мы услыхали, что «Ленин — вонючка»; тут особенно восхищает сам уровень полемики. Если это, конечно, можно так называть.
Не сидела сложа руки и православная общественность: это из среды людей, именующих себя «православными гражданами», зазвучали призывы снять с кремлевских башен «сатанинские пентаграммы». При этом невежества здесь было ничуть не меньше, чем ненависти к стране, в которой они родились и выросли. Ведь пентаграмма — очень древний и многозначный символ, и ее можно видеть, например, на раннехристианских изображениях Рождества Христова, а также в храмовой христианской архитектуре (и чтобы убедиться в этом, вовсе не нужно ехать за тридевять земель — достаточно подняться на плато Мангуп в Крыму). А что до красного цвета, то война с ним порою принимает формы прямо-таки карикатурные. Вот, например, сюжет из программы «Вести». Корреспондент рассказывает о Краснодарском крае, где развивается движение за обратное переименование столицы края в Екатеринодар. И вот комментарий священника: мы не хотим этого слова, можно, конечно, толковать «красный» как «красивый», но — с непередаваемой усмешкой — «мы-то ведь знаем, к чему оно относится». Так обычно говорят о чем-то грязном, низком, а то и преступном, чего любая семья должна избегать и сторониться, а уж коли случилось — до конца дней стыдиться. Неужели ненависть и впрямь так ослепляет? Неужели этот священнослужитель и впрямь забыл: красный — это цвет Пасхи в России, что нашло отражение даже в православном быту той самой, лелеемой и воспеваемой, дореволюционной России. Алые лампадки, алые занавеси и ковры — все это описывает столь любимый в «белой» среде (да и не только в ней, потому что и впрямь замечательный писатель) Иван Шмелёв. К сожалению, запятнавший себя коллаборационизмом в годы войны.
Рождество Христово. Середина XV века
Ну да что занавеси и ковры! Красными ведь были и хоругви Московского ополчения 1812 года, и царское знамя под Казанью. До сих пор идут споры о том, под каким стягом сражалось русское войско на Куликовом поле — под черным или под «чермным», т. е. красным? Но вот что бесспорно: «У каждого русского воина на Куликовом поле был и свой личный „флаг“ — яловец, лоскут материи на вершине шлема. „Яловцы же шлемов их, как пламя огненное, горят“, — читаем в „Сказании о Мамаевом побоище“. А в „Задонщине“, также рассказывающей о Куликовской битве, упоминаются и красные русские щиты».
Битва на Куликовом поле. Миниатюра из книги сказания о Мамаевом побоище. XVII век
Невозможно не заметить близость красных звезд — на шлемах, пилотках и бескозырках советских воинов, на броне их танков и на крыльях самолетов, а еще на теперь уже почти исчезнувших пирамидках неисчислимых красноармейских могил — к этому летописному образу. А также и к его прообразу — красной праздничной хоругви, знамению Спасения. «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя Победа?» — так с полным правом могли бы вопрошать, вослед за Иоанном Златоустом, и самые молодые из отмеченных Красной звездой, те, кто, вернее всего, никогда и не слышал его Огласительного слова. Истории же (а для людей верующих — Богу) было угодно распорядиться так, что на сей раз священный пасхальный огонь Спасения, словно высвобожденный из подавлявших его и ставших слишком обытовленными форм религиозной жизни прежней России, был добыт и принесен миру воинами Красной Армии, народами советской страны. И верная исторической правде Анна Ахматова, которую, надо думать, никто не заподозрит в избытке любви к советской власти, писала в своем посвящении «Победителям»:
Сзади Нарвские были ворота,
Впереди была только смерть…
Так советская шла пехота
Прямо в желтые жерла «берт».
Вот о вас и напишут книжки:
«Жизнь свою за други своя»,
Незатейливые парнишки –
Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки, —
Внуки, братики, сыновья!
Воскресение Христово — Сошествие во ад. XIII век
Это, конечно, эпитафия; эпитафия, написанная в феврале 1944 года, когда больше года оставалось до Победы. Но веяние ее уже ощущалось в воздухе — том особом воздухе, который многие из вдохнувших его, даже детьми, не могли забыть до последних лет своей жизни. Она эхом отзывается словам тогда еще митрополита Сергия (Страгородского), уже 22 июня 1941 года призвавшего народ на защиту Отечества и благословившего его на грядущий подвиг — подвиг и жертву: «Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: „Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…“ (Ин. 14, 13)». Итак, здесь призвание исполнить завет Спасителя, у Ахматовой — торжественно-печальное коленопреклонение перед уже исполнившими его. Но неизменно одно: совершен был подвиг любви, принесена была жертва любви. Это центральное смысловое ядро всей памяти о Великой Отечественной войне изначально придало ей черты евхаристические, черты, которых не смогли стереть даже самые беспощадные атаки на нее, наполнившие последнее двадцатилетие.
Все бесчисленные рассуждения — о вине Сталина, о будто бы не умевших воевать (но почему-то при этом победивших) советских военачальниках; все потрясания невероятными и ничем не подтвержденными цифрами человеческих потерь, все рассуждения о том, что нужно было сдать Ленинград (как документально известно, и в этом случае приговоренный к полному уничтожению), и еще многое в том же роде, отнюдь не нуждающееся в перечислении, — не пересекали черту, за которой коренным образом изменялась вся «оптика» вопроса. За этой чертой виновным становится весь народ, понесший заслуженную кару. А само слово «жертва», многозначное в русском языке, где оно может обозначать и самопожертвование, и погибшего по вине чьей-то злой воли или несчастного случая, и языческую жертву всесожжения, утрачивает как свой первый, сопряженный с таинством Евхаристии, так даже и второй смысл. Нет, на такую территорию не вступил даже А. Подрабинек, шумиха вокруг которого (вкупе с шашлычной «Антисоветская») так сильно переключила на себя общественное внимание, что многие даже и не заметили (или не захотели заметить?) прозвучавших в то же время с высоты церковной иерархии принципиально новых оценок Великой Отечественной войны и понесенных в ней страною жертв. Таких оценок, которые за все без малого 65, а включая годы самой войны — и 70 лет, ни разу еще не звучали в нашей стране, не звучали даже в мире и даже из самых враждебных уст.
Колонна бойцов народного ополчения направляется на фронт. Июль 1941
Потрясение, казалось бы, должно было быть особенно велико. Ведь о том, что война была Божьей карой за преступления большевиков против Церкви и богоотступничество народа, а искупительной жертвы — и немалой — требовал сам Господь, умилостевленный все-таки этой гекатомбой, мы узнали от Святейшего Патриарха Московского и всея Руси. Мысль эту Патриарх Кирилл высказал еще накануне Дня Победы, 6 мая. А 3 июня, возможно, в ответ на, конечно, несоразмерную событию (весьма сдержанно, чтобы не сказать — смиренно, отозвалась даже КПРФ), но все-таки не оставшуюся незамеченной тревожную реакцию общества, вновь вернулся к этой теме. На сей раз расставив точки над i с такой определенностью, которая не оставляла места ни для малейшей уклончивости, ни для каких ускользаний за проблему теодицеи вообще или попыток смягчить сказанное рассуждениями вроде «но он же не сказал, что война была наказанием за большевиков». Нет, он именно это и сказал. Негоже, не замечая сказанного, проявлять тем самым неуважение к самому патриарху, с такой прямотой высказавшему свои, видимо, не один день вызревавшие мысли. И яростные атаки на статью Подрабинека именно той части православной общественности, которая именует себя патриотической и которая всегда весьма болезненно реагирует на все попытки принизить образ Великой Отечественной войны, а вот теперь промолчала, имели ярко выраженный компенсаторный характер.
В сущности, Подрабинек лишь повторил, конечно, в особо безобразной форме, то, что уже многократно звучало на протяжении последних двадцати лет. Но он не затронул сокровенного, духовного и религиозного, ядра памяти о Великой Отечественной войне, как не затрагивала его и вся либеральная публицистика даже тогда, когда опускалась до самого низкого глумления над этой памятью. И не потому, чтобы у глумящихся не было такого желания, думаю, оно было, и даже очень сильное. Однако сделать это не позволяли им привычный для этого круга людей язык и тип аргументации, их система приоритетов и весь склад мышления. А также — отсутствие сколько-нибудь общезначимой санкции на вынесение подобных приговоров. У Церкви же она есть, и об этом со всей откровенностью заявил предстоятель РПЦ 3 июня 2009 года: «У каждого есть право на свое собственное толкование истории, и ученые объясняют ее по-своему. У Церкви есть право духовно прозревать исторические пути народа… Война была наказанием за попрание святынь, за кощунства и издевательства над Церковью. Если бы вместо страшного (!) наказания наступило материальное процветание и победа идеологии, тогда каждый здравомыслящий человек спросил бы: а где суд Божий?»
По правде сказать, мне не очень понятно, почему право на суждение о событиях, жестоко затронувших миллионы людей, имеют только ученые и Церковь. Которая, как следует из сказанного, «духовно прозревая» судьбы народа, с выводами и доводами ученых склонна считаться не больше, чем с чувствами и памятью самого этого народа. Но я как человек, принадлежащий к поколению «детей войны», по которому так тяжко прокатилось ее колесо, принимаю к сведению, что для кого-то и эти детские страдания, и изломанные судьбы наших матерей, и совсем уже страшное — старики и дети, младенцы даже, заживо сжигаемые в белорусских деревнях, удушаемые в газовых камерах, травимые овчарками, — и еще многое-многое подобное могло быть источником глубокого морального удовлетворения. Ведь наказание и должно было быть страшным — так сказано с амвона, таково слово предстоятеля. А между тем 7 мая 2009 года бывший министр обороны СССР маршал Д. Язов огласил данные созданной им еще при жизни Советского Союза комиссии по подсчету потерь в рядах Красной Армии и гражданского населения в годы Великой Отечественной войны, и, согласно этим данным, на фронтах погибли 8,64 млн советских граждан, что вполне сопоставимо с потерями Германии, и, стало быть, опровергает расхожую ложь о том, что «мы врага завалили своими трупами». А вот потери среди гражданского населения составляют 27–28 млн человек, «точные же цифры не поддаются учету». Страшные цифры, но, кажется, еще страшнее эта последняя, внешне такая сухая констатация. Разумеется, в Патриархии не могли — да и просто не имели права — не знать этих сведений, но, как видим, они нисколько не повлияли на позицию предстоятеля РПЦ. А потому мы, по крайней мере те, кто, видимо, не является настолько «здравомыслящими», чтобы не ужасаться им, вправе сделать свои выводы и заключить, что Церковь реальность, стоящая за оглашенными комиссией цифрами, не только не ужасает, но представляется ей оправданной в высшем смысле и даже богоугодной. Вот только помнится, что того бога, который любил обонять дым, восходящий от горящих младенческих тел, звали не Христос — иначе.
А коли так, то перед нами даже нечто большее, нежели то, что мы до сих пор подразумевали, говоря о пересмотре итогов Второй мировой войны, имея в виду главным образом ставшие ее результатом геополитические изменения и — в меньшей мере — оценку или переоценку роли той или иной из стран — участниц антигитлеровской коалиции и их лидеров. Но до сих пор не поколебленной оставалась моральная и религиозная оценка событий, ни разу не предлагалось взглянуть на чудовищные страдания миллионов людей как на страшное, но заслуженно понесенное ими наказание, а на нацистскую Германию как на орудие Божьего промысла. Теперь слово сказано.
Сергей Милорадович. Приготовление к Пасхе. 1910
Но пусть даже и представители Церкви, предложившие столь радикально новый взгляд на вопрос, и те, кто безгласно и покорно согласился с ним, готовы теперь назвать богоотступниками (читай, преступниками) своих отцов и дедов, о которых еще недавно знали, что только благодаря им живут на свете сами они, живет и страна. Пусть решились убить их предсмертное слово — ведь то, что сами писали они в своих фронтовых треугольниках о смысле войны и своей жертвы, в свете новой концепции ничего не стоит. И даже хуже: если до слова патриарха над их советской пафосностью и наивностью (а такими в обществе, глубоко пораженном цинизмом, слишком часто предстают многие непреложные истины и самые искренние сердечные порывы) уже было разрешено смеяться, то теперь их можно с фарисейским сознанием собственной праведности судить: безбожники! Пусть они, «согласившиеся», готовы даже принять жертву младенцами, виновными, видимо, только в том, что родились от богоотступников или имели несчастье оказаться их соотечественниками. Пусть. Но тогда им придется пойти еще дальше.
Ведь война-то была мировая, и в ней миллионами гибли люди, никак не причастные к разрушению храмов в России, а возможно, даже и осуждавшие его. Гибли не только глубоко православные сербы, но и католики поляки; гибли малайцы и китайцы, иудеи и мусульмане, цыгане и англичане — да неужели же нужно все это, давно хрестоматийно известное, перечислять? Неужели нужно напоминать о том, чем закончилась эта всемирная бойня — Хиросимой и Нагасаки? Так что же — все это тоже богоугодная расплата за разрушение храмов в России? Не слишком ли дорогая цена? И потом, мы ведь знаем слова Стефана первомученика: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет» (Деяния, 7, 48). Но горели-то, задыхались в газовых камерах, падали в расстрельные рвы, гибли те, обращаясь к кому апостол Павел сказал: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и дух Божий живет в вас?»… (1 Кор, 3. 16–17). И разве не о том же такие простые на первый взгляд, даже обыденные строки Ахматовой:
Победа у наших стоит дверей…
Как гостью желанную встретим?
Пусть женщины выше поднимут детей,
Спасенных от тысячи тысяч смертей,
— Так мы долгожданной ответим.
Анна Ахматова
Однако теперь, будучи последовательными, называть богоотступниками надлежит именно тех, кто, жертвуя собой, спасал от уничтожения эти, самые драгоценные, храмы.
А ведь оснований объявлять их таковыми — посмертно, словно все они были подняты из могил, как на Страшный суд, и заведомо не могут оправдаться, — не дает и жизнь этих людей. Такая, какой она была еще до того, как они были призваны на подвиг. Не дает, даже если мы взглянем на нее не с той духовной высоты, с которой смотрел епископ Герман, а гораздо более заземленно. С точки зрения их готовности открыто назвать себя верующими — в условиях, когда такое признание, в соответствии с теперь массово усвоенными представлениями, прямиком вело в ГУЛАГ. Между тем согласно данным переписи 1937 года, в которую включен был и вопрос о религиозных убеждениях, верующими назвали себя 2/3 сельского, составлявшего тогда большинство, и 1/3 городского населения страны. Тут уж, воля ваша, одно из двух: либо страх был не очень силен, либо народ был очень отважен — в чем, впрочем, вскоре предстояло убедиться всему миру. Но разве можно называть богоотступником, даже с сугубо церковной точки зрения, народ, так смело свидетельствующий о своей вере? А ведь это именно он отправился на фронты уже близящейся войны, потому что, разумеется, не весь был тотчас же после своих дерзких ответов вывезен на Колыму, в противном случае и призывать на фронт было бы некого. И, конечно же, в законченных вероотступников превратиться тоже не мог за те два года новых гонений на Церковь, которые последовали за переписью, но к 1939 году стали затихать.
Как бы то ни было, эти данные не дают решительно никаких оснований обвинять народ, вынесший на себе войну, в повальном богоотступничестве, ставшем — согласно предложенной предстоятелем РПЦ историософии — причиной всемирного бедствия, поразившего не только Россию. Правда, до Второй мировой войны была Первая, до основания сотрясшая вроде бы глубоко благочестивую и не оскверненную коммунизмом Россию; и хотелось бы, конечно, узнать, почему же это-то несчастье с нами, равно как и со всей, тоже совсем не коммунистической, Европой, приключилось. Но задавать такой вопрос не имеет смысла, заведомо зная, что ответа на него не последует, как не было его и на другие, сходные, например, о войне 1812 года, уже звучавшие на страницах печати. Как не было ответа на отчаянное вопрошание В. Бушина: «У вас ни одного мученика самого тяжкого страдания России за всю историю. А у вас только свои по разнарядке». Равно как Церковью не были приняты во внимание давно известные данные переписи 1937 года (ведомые, разумеется, и клиру; ведь мною они взяты из уже упоминавшегося пособия для духовных семинарий).
Разрушенный немецкими фашистами Успенский собор Киево-Печерской лавры. 1942
Вопросы же остаются без ответа, а любые сведения, не совсем вписывающиеся в предложенную концепцию, игнорируются потому, что и сама эта концепция сложилась не на основе непредвзятого изучения эпохи, а исходя из заранее принятой и не требующей ни доказательств, ни даже обсуждения аксиомы. Для утверждения последней в качестве некоего общезначимого абсолюта потребовалось предложить стране (повторяю, согласно Конституции светской) всего лишь несколько элементарных уравнений. А именно: личную нравственность человека отождествить с его религиозностью, религиозность — с пребыванием в Церкви, пребывание в Церкви — с пребыванием в рукотворенном храме, равнодушие же к этому храму, тем паче разрушение его — с богоотступничеством и, стало быть, с безнравственностью. И даже не просто безнравственностью, но с греховностью столь страшной, что без страшного же покарания ее «не может быть бытия мира», — именно это ведь сказал предстоятель Русской православной церкви 3 июня уходящего года. А коли так, то мир был спасен не потому, что весь советский народ — христиане и нехристиане, верующие и неверующие — совершил жертвенный подвиг, но потому, что народ этот, весь целиком, понес пусть и страшное, но вполне заслуженное им наказание.
Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский). 1943
Такова инверсия самой основы тех представлений о роли Советского Союза во Второй мировой войне, да и истории ХХ века в целом, на которую до сих пор не отваживался еще никто. Чтобы осуществить ее, потребовалось разорвать (еще негласно) с той традицией, которая не только в культуре, но даже изнутри самой Церкви прокладывала пути к иному пониманию и советской эпохи, и отношений между человеком и Богом, и даже самой революции — «страшного и непостижимого таинства», по словам иеросхимонаха Сампсона. Разорвать с ней во имя тесного сближения (или слияния?) с другой. Сближения, препятствием на пути к которому на всем протяжении советского времени оставалось имя патриарха Сергия (Страгородского). Разумеется, не само имя, но путь служения Церкви, выбранный им в 1927 году, который и принято считать годом окончательного разрыва между двумя Церквями, образовавшимися на руинах старой России. В те же годы возник и сам термин «сергианство», сделавшийся настоящим жупелом. А потому, разумеется, проблема не могла не выдвинуться вновь на первый план, когда в связи не только с падением СССР, но еще в большей мере в связи с радикальной сменой общественно-политического устройства в стране вплотную встал вопрос о воссоединении РПЦ МП и РПЦЗ, на протяжении многих лет бывшей «антисоветской организацией номер один».
За последние два года не было в западных СМИ такой шумихи в адрес России, как сейчас. Это от слабости. Вся энергия пошла у них в свисток.
Из-за антироссийской пропаганды в западных СМИ Россия в глазах американцев и европейцев предстаёт чудовищной тоталитарной страной… Я решил пофантазировать: как бы сейчас перевели западные СМИ пушкинское лукоморье.
У лукоморья дуб зелёный… - На Крымском побережье стоит здоровенный российский солдат.
Златая цепь на дубе том… - На шее у солдата - награбленное добро украинского народа.
И днём и ночью кот учёный / Всё ходит по цепи кругом… - Российская интеллигенция подвергается репрессиям.
Там на неведомых дорожках / Следы невиданных зверей… - В России жуткие дороги, потому что вдоль и поперёк изъезжены танками.
Там чудеса, там леший бродит… - Там снежный человек, там Валуев.
Русалка на ветвях сидит… - Из-за регулярных ядерных испытаний в России появились мутанты.
В темнице там царевна тужит… - Эдвард Сноуден до сих пор скрывается в туалете Шереметьева.
А бурый волк ей верно служит… - Его покрывает коричневая российская пресса.
Там о заре прихлынут волны / На брег песчаный и пустой, / И тридцать витязей прекрасных / Чредой из вод выходят ясных, / И с ними дядька их морской… - Российские десантники могут достичь Америки по дну океана. А с ними - министр обороны Сергей Шойгу!
Там в облаках перед народом / Через леса, через моря / Колдун несёт богатыря… - Кроме истребителей и стерхов, Владимир Путин ещё умеет управлять президентом Чечни.
Там русский дух, там русью пахнет… - Русские даже летом не снимают ватники.
«Задорное чтиво», Михаил Николаевич Задорнов, 2017г.
На первый взгляд, ответ на заявленный вопрос очевиден — прозвища появились из необходимости как-то различать людей, носящих одинаковые имена. Фамилии в привычном нам виде начали складываться довольно поздно. Раньше всех они появились, понятное дело, у аристократов — где-то в XIV-XV веках. И, строго говоря, это были не совсем фамилии, а обозначения, каким наследственным уделом владеет тот или иной аристократ. Шуйские — от Шуи, Вяземские — от Вязьмы, Оболенские — от Оболенска и так далее. Причем наследственность тут была решающим критерием, ведь если обозначение переходило детям и внукам и продолжало обозначать род, это уже было гораздо ближе к фамилии, а не просто кличке конкретного человека. Что касается дворян, служилых людей и части купечества, фамилии распространялись главным образом в XVI–XVII веках. При этом огромная часть таких фамилий выросла как раз из имени предка или его прозвища. Был, условно говоря, Иван, которого называли Волком, а его потомков могли начать обозначать как Волковых. Или предка звали Фёдор — отсюда могла закрепиться форма Фёдоров. Но сама по себе форма на «ов» ещё не доказывает существование наследственной фамилии. Например, первоначально это могло означать отчество, буквально «Фёдоров сын», или принадлежность к кому-либо — «человек Фёдора».
У остальных сословий фамилии появились ещё позже. Например, у духовенства они начали массово складываться только в XVIII–XIX веках, у мелких купцов и горожан — в разное время с XVII по XIX век. А абсолютное большинство крестьян устойчивые и официально записанные фамилии получило только лишь в XIX веке, после отмены крепостного права в 1861 году. До этого крестьянина в документах могли обозначать по имени и отчеству, по прозвищу, по названию деревни, где он жил, или даже по имени его помещика. Причем такая форма не была наследственной, и закреплялась за человеком только при жизни.
Итак, фамилий ещё нет, поэтому надо как-то отличаться друг от друга. Казалось бы, в чём проблема просто использовать больше имён? Зачем всех называть Иванами и Михаилами? А вот тут возникает неочевидная проблема. Дело в том, что раньше имя выбирали совсем не с той логикой, с какой его часто выбирают сегодня. Ценились не редкость и оригинальность, а привычность для уха и связь с каким-нибудь христианским святым. Также «хорошими» считались те имена, которые носили князья, бояре или иные властные и влиятельные люди. Именно поэтому одни и те же имена постоянно передавались дальше, и наличие пяти Иванов или Джонов вокруг никого само по себе не смущало. Да, «у них там» всё было плюс-минус так же, как и у нас, а порой и строже. Так, например, историки, изучавшие лондонский налоговый реестр от 1292 года, подсчитали, что в одной выборке из 779 человек фигурируют всего 80 личных имён. Из них Джонов насчитывалось 143, Уильямов — 117. То есть почти каждый пятый записанный человек был Джоном. И это не случайное совпадение, имя Джон буквально заполонило Англию. В более поздних налоговых списках за 1377–1381 годы Джонами звали около 33,4% мужчин, а Уильямами — ещё 21,3%.
На Руси ситуация была, в целом, похожей, однако у нас библейские имена не так активно и быстро вытесняли исконные русские. В берестяных грамотах рядом с Иванами, Кузьмами и Михаилами встречаются Жизномир, Нежата, Хотен, Домагость, Сольмир, Путята и многие другие. Например, новгородская грамота №109, датированная началом XII века, начинается как письмо от Жизномира к Микуле. По данным корпуса древнерусских берестяных грамот, в XI — первой четверти XII века христианские имена составляли около 28%. К XIII веку их доля выросла примерно до 55%, в XIV — до 83%, а в XV — примерно до 90%. Если в Англии этот процесс занял около двух веков, то на Руси он растянулся на несколько столетий. Со временем Иванов, Василиев, Михаилов, Георгиев и Дмитриев становилось всё больше, привычные христианские имена входили в повседневную речь и приобретали разговорные формы — Василий мог оказаться Васильком, Михаил — Михалком, а у имени Георгий зафиксированы сразу две разговорные формы — Юрий и Гюргий.
Здесь очень важно различать просто христианские (библейские) имена, и крестильные имена. Крестильное имя, как нетрудно догадаться, человек получал при крещении, и, само собой, оно было христианским. При этом, в повседневной жизни он мог носить другое, «мирское» имя, и вот оно уже могло быть как христианским, так и исконным, языческим. Это явление называется двуимённость. Например, князь Владимир Святославович, он же Владимир Креститель, при крещении получил имя Василий, вероятно в честь византийского императора Василия II, однако в летописной и политической жизни он остался Владимиром. Князь Ярослав Мудрый при крещении был наречён Георгием, и на его печати было изображение святого Георгия и молитвенная надпись за «Георгия, архонта». Владимир Мономах при крещении тоже получил имя Василий, и это также подтверждают его княжеские печати. На одной из них он назван по-гречески Василием Мономахом, на другой имеется молитвенная надпись за «Василья, князя русского».
В общем, имён было не так, чтобы сильно много, фамилии ещё не изобрели, так что логичным решением проблемы стали прозвища. И вот тут важно держать в уме ещё одну условность. Прозвище тогда — не то же самое, что прозвище сейчас. Под словом «прозвище» мы обычно понимаем кличку вроде «Рыжий» или «Косой», которую человеку дали соседи за ту или иную особенность внешности. В древнерусской и особенно позднесредневековой системе под «прозвищем» могли понимать гораздо более широкий круг некрестильных имён. В источниках XVI-XVII веков словом «прозвище» могли обозначать даже второе имя человека, которое вовсе не было насмешливой кличкой.
Самый понятный и очевидный источник прозвища — это внешность, как ни крути. Человеческий взгляд цепляется за то, что сразу бросается в глаза — за рост, комплекцию, волосы, особенности мимики, черты лица, зубы, походку и иные физические особенности. В берестяной грамоте № 21, найденной в Старой Руссе и относящейся к XII веку, среди прочих женщин упоминается и некая Беззубая. Никакого имени, никаких пояснений. Видимо, этого слова вполне хватало, чтобы окружающие сразу поняли, о ком идёт речь. Также прозвища могли давать за характер или за привычки. Кто-то был слишком вспыльчивым, кто-то, наоборот, чрезмерно спокойным и в основном молчал. Кто-то однажды совершил поступок, который потом долго вспоминали. И вот из всего этого могли вырасти прозвища. Проблема в том, что спустя 800 лет мы часто видим только само прозвище, а историю его появления уже не знаем. Слово кажется понятным, но на деле за ним могла стоять семейная шутка, местное выражение, насмешка или случай, о котором просто не осталось никаких записей. Часто людям давали прозвища в честь животных, насекомых или птиц: Заяц, Волк, Сокол, Жук. При этом не стоит думать, что, например, прозвище Заяц обязательно указывало на трусость его обладателя, а Волк — на злобу. Причиной для появления такого прозвища могла быть какая-то черта внешности, умение быстро бегать, какой-то конкретный случай в быту или на охоте, или целая семейная традиция. В новгородской берестяной грамоте № 92 помимо Стефана, Сидора, Лавра, Петра и других людей упомянут Заяц. Автор даже не считает нужным объяснять, кто это. Значит, адресат и так прекрасно знал этого человека под таким именем.
Очень распространённым источником для прозвища были профессия человека или его общественное положение. Если человек был известным кузнецом, плотником, рыбаком, мельником или выполнял какую-то заметную работу, занятие легко превращалось в дополнительное имя. Позже из таких обозначений выросло множество фамилий: Кузнецов, Плотников, Рыбаков, Мельников, Дьяков. Правда, в старых документах не всегда понятно, что именно перед нами. Слово рядом с именем могло просто обозначать профессию, могло уже стать прозвищем, а иногда постепенно начинало передаваться детям и превращаться в семейное имя, а затем — в фамилию. Наконец, человека могли называть по месту, откуда он приехал, или по происхождению. Если кто-то переселился, служил далеко от родных мест или оказался среди людей, для которых его происхождение было заметным, оно легко становилось отличительным знаком. Например, в позднесредневековых родословных нам встречается любопытный пример — два родных брата, и обоих зовут Иванами. Чтобы не путать их, одного называют Персидом, другого Татарином. Исследователи Анна Литвина и Фёдор Успенский обращают внимание именно на эту функцию таких имён. При этом Персид вовсе не обязательно действительно был персом, а Татарин татарином. Прозвище могло быть связано с местом службы, поездкой, семейной историей или каким-то другим обстоятельством, которое до нас просто не дошло.
Отдельно нужно сказать про такие имена как Некрас, Ненаш, Беда, Дурак или Найдён. Да, Дурак — это вполне реально существовавшее старославянское имя. Сейчас такие имена звучат как минимум странно, а как максимум — оскорбительно, и логика как будто выстраивается сама собой: некрасивого человека могли назвать Некрасом, а глупого — Дураком. Складывается красиво, вот только не имеет никакого отношения к реальности. Такие имена могли дать ещё младенцу, когда никто понятия не имел, каким он вырастет, и причины для выбора того или иного имени могли быть разными — например, семейный обычай, обстоятельства рождения, старые народные представления и так далее. Иногда ребёнку намеренно давали неблагозвучное имя, чтобы как бы не привлекать к нему опасные силы и сглаз. Что касается конкретно имени Дурак, то оно известно начиная с XV века. Например, его носил князь Фёдор Семёнович Дурак Кемский. В новгородских документах за 1495 год появляется крестьянин Корнилко Дурак, в 1496 году — Дорожка Дурак. Позднее встречаются уже Дураковы, то есть потомки человека, носившего такое именование. И никто не считал такое имя, личное или же родовое, оскорбительным. В этом контексте былинный Иван-дурак начинает восприниматься несколько иначе, недаром по сюжету он, вопреки собственному имени, оказывается умным и находчивым.
Впрочем, далеко не каждого исторического Дурака можно считать носителем имени-оберега. Такое обозначение могло появиться и позднее, уже как характеристика человека. Ведь само слово «дуракъ» действительно имело отрицательный смысл. Академический «Словарь русского языка XI–XVII вв.» фиксирует значения вроде «слабоумный, помешанный» и «глупый, неосновательный, безрассудный человек», а также «придворный или домашний шут». Уже в «Домострое» XVI века слово употребляется именно о человеке глупом и ни на что не годном. К 1790 году «Словарь Академии Российской» уже специально отмечал, что слово применяется «в случае брани или укоризны» за глупость. Однако к XVII веку старая традиция мирских имён постепенно отмирала, христианское имя становилось главным, а прежние Дураки, Волки, Зайцы да Некрасы либо совсем исчезали из обихода, либо сохранялись лишь в прозвищах и фамилиях. Но обычное-то существительное «дурак» никуда не делось и продолжало означать глупого человека. В итоге имя со временем стёрлось, слово же осталось как повседневное русское ругательство. А отзвуки имени Дурак сегодня сохранились в фамилиях вроде Дураков, Дуров и подобных.
Завершая наш сегодняшний разговор, нельзя не вспомнить, что потребность различать людей, носящих одинаковые имена, возникла задолго до европейского Средневековья. В Древнем Риме, например, имён собственных (praenomen) было ещё меньше, чем в Англии XII века, не говоря уже о Руси. По разным оценкам, их было от 17 до 60, причём одни имена со временем выходили из оборота, а другие, наоборот, появлялись и обретали моду. Поэтому, чтобы различать всех этих Марков, Луциев и Квинтов, в обиход вошли дополнительные имена (cognomen), которые, в сущности, представляли собой прозвища. Также у знатных римлян существовали родовые имена, которые частично выполняли роль фамилий. Но по мере упадка Римского мира начала распадаться и эта сложная система имён. Уже во II–III веках praenomen постепенно утратил своё значение, а после предоставления в 212 году римского гражданства почти всем свободным жителям империи огромное число людей получило одинаковые родовые имена вроде Аврелий, из-за чего старая система родовых имён фактически разрушилась. Эту массовую раздачу гражданства в 212 году провёл император Каракалла, который по «паспорту» был Марком Аврелием Антонином, и именно в его честь сотни тысяч новых граждан империи брали себе «фамилии». А если одно и то же родовое имя теперь носили и потомственный аристократ из самого Рима, и копающийся в коровьем дерьме и балакающий на галльском «суржике» фермер из Нарбонны, то какой в нём был смысл? Так что постепенно главным индивидуальным обозначением делался именно cognomen, то есть прозвище. К V веку значительная часть населения империи фактически вновь пользовалась одноимённой системой. К моменту, от которого мы привыкли отсчитывать Средние века, в Европе человека, как правило, отличало одно личное имя, а если его не хватало, к нему добавляли имя отца, место происхождения, профессию или какую-нибудь заметную особенность. Когда одни и те же имена стали встречаться всё чаще, такие уточнения оказались особенно удобными. Через несколько столетий часть из них закрепилась за семьями и превратилась в наследственные фамилии.
*********************** А ещё у меня есть канал и паблик с лонгридами, анонсами и историческим контентом.
Также я перевожу на русский разное фэнтези, тёмное и не очень. Кому интересно — смотрите описание профиля.
В библии есть цитата Иисуса: "Я Бог Авраама, Исаака и Иакова". Иначе говоря Я Бог евреев. Вы просто почитайте внимательно библию, и задумайтесь, многие вопросы отпадут сами собой. В эту копилочку, там ещё много фактов: дело было в Иерусалиме, Иисус был обрезан, Моисей водил евреев по пустыне и т.д. И выходит у бога таки есть национальность. Соответственно, если ты - Ярослав, Олег или например Игорь, иначе говоря русский, то это не твой бог. Граждане - думаем своей головой и читаем источники, не повторяем то, что говорят манипулирующие нашим мнением. Поставьте плюсик чтоли.. ещё чего напишу побольше.
В прошлом посту меня, кажется, немного не так поняли. Хочу уточнить: я живу в Китае и по-русски почти не говорю. Честно скажу — получается пока очень плохо, знаю всего пару слов. А пишу я с помощью перевода текста в DeepSeek. Поэтому если что-то звучит странно — извините 🙏
Я китаянка и иногда листаю китайские соцсети. Там часто видно, как русские задают один и тот же вопрос:
«А что китайцы на самом деле думают о России и русских?»
Мне стало интересно рассказать об этом с другой стороны. Сразу предупрежу: я не могу говорить за весь Китай. У нас больше миллиарда человек, и, конечно, у каждого своё мнение. Я могу рассказать только о том, что слышала от своих знакомых и что сама замечала.
И первое, что, наверное, удивит некоторых русских: Россия для многих китайцев вообще не ощущается как какая-то очень далёкая страна.
В школе мы много слышим о России. В культуре тоже постоянно встречается что-то русское. А если побывать в Харбине, то там российское историческое влияние вообще невозможно не заметить.
Поэтому Россия для нас во многом знакомая.
Причём когда китайцы говорят о России, они часто вспоминают не только современную Россию, но и СССР.
Особенно старшее поколение. Мои родители, например, много слышали о Советском Союзе ещё от своих родителей. СССР помогал Китаю развивать промышленность, строить предприятия, обучать специалистов.
Поэтому для некоторых китайцев Россия — это не только страна, которую показывают в сегодняшних новостях. Это ещё и часть истории Китая.
Ещё интересный момент — русская культура.
Например, «Катюшу» многие китайцы узнают, даже если вообще не знают русского языка. Не обязательно человек сможет спеть её целиком, но мелодия для многих знакомая.
Русские писатели тоже довольно известны. Толстой, Достоевский, Чехов — это не какие-то совершенно неизвестные имена.
Мне вообще кажется, что русские иногда недооценивают, насколько знакомой может быть русская культура для китайца.
А что насчёт самих русских?
Здесь уже начинаются стереотипы :)
Одно из самых распространённых представлений — что русские очень прямые.
Китаец может долго выбирать слова, чтобы никого не поставить в неловкое положение. А про русского иногда думают: если ему что-то не нравится, он просто скажет, что ему не нравится.
Конечно, это стереотип. Я встречала очень спокойных и мягких русских людей, которые вообще не соответствуют этому образу.
Но такое впечатление действительно существует.
Ещё мне часто говорили, что русские кажутся эмоциональными. Могут громко смеяться, спорить, активно жестикулировать, а через пять минут уже нормально разговаривать :)
Для китайца это иногда выглядит необычно.
И наконец — русский язык.
Лично мне он нравится на слух. Он кажется каким-то сильным и красивым.
Но учить его… это отдельная история 😅
Для китайца русская грамматика может быть настоящим кошмаром. Падежи, окончания, род существительных, спряжения…
Когда начинаешь учить русский, иногда кажется, что слово решило поменять форму просто потому, что ему так захотелось.
Но при этом я знаю китайцев, которые специально учат русский именно потому, что им интересна Россия.
Наверное, самое главное, что я хотела сказать: у китайцев нет какого-то одного отношения к России.
Кто-то любит русскую культуру. Кто-то интересуется российской политикой. Кто-то вообще почти ничего о России не знает. Кто-то воспринимает её просто как соседнюю страну.
Но исторически и культурно Россия для Китая гораздо ближе, чем может показаться человеку со стороны.
Мне теперь интересно узнать обратную сторону.
А что русские на самом деле думают о китайцах и Китае?
Только давайте без политики на 500 комментариев 😅
Мне интереснее именно личный опыт: какие у вас были впечатления от китайцев, общения с ними или поездок в Китай?
Дорогие друзья, если вам было интересно читать — буду рада видеть вас у себя в MAX. Я только недавно завела канал, постов там пока немного, но со временем буду стараться публиковать больше интересного о жизни в Китае, готовке и не только. Ссылка: https://max.ru/join/1HktukOUhaYtPlu6cl1yMujCIwvlYaJDy0BgHjDU...
"Конёк-горбунок" - сказка в стихах, написанная Петром Ершовым в 1830-х годах.
Дата первой публикации: 1834
В 1843 году после выхода третьего издания «Конёк-горбунок» был полностью запрещён цензурой
В 1856 и 1861 годах П. П. Ершов подготовил новые издания сказки, переработав текст
Википедия:
«Конёк-горбунок» и цензура
"Из первого издания 1834 года по требованию цензуры было исключено всё, что могло быть интерпретировано как сатира в адрес царя или Церкви. В 1843 году сказка была запрещена к переизданию полностью и в следующий раз была опубликована только 13 лет спустя. "
"Через год в мае 1834 года первая часть сказки была напечатана в журнале «Библиотека для чтения». Так к 19-летнему студенту пришла известность.
В октябре 1835 году сказка была издана отдельной книжкой. Успех её был огромен. <...> Сказка Ершова выдержала при жизни автора семь изданий, причем четвёртое издание 1856 года было сильно переработано автором и является на сегодня каноническим текстом.<...> В 1861 году выходит пятое издание «Конька-горбунка» с незначительным дополнением автора. Последние при жизни автора 6-е и 7-е издания выходят в 1865 и 1868, они повторяют 5-е издание. До 1917 года сказка выпускается более 30 раз, повторяя 4-е и 5-е издания. https://tagillib.ru/readers/virt_vistavki/?ELEMENT_ID=69363
Интересно глянуть на официальные документы, касающиеся запрета сказки П. Ершова "Конёк-горбунок"
