Согнулся дом. Присел на камушек. Зарос травою - не видать... А мне всё, кажется, что бабушка В него сейчас войдëт опять. Одарит доброю улыбкой, Растопит печь, создав уют, И скажет: "Хочешь кашу с тыквой? Сейчас с готовим в пять минут! " Достанет хлеб, варенье разное, Давно пустился чайник в пляс... И станет мне она рассказывать Про жизнь свою в который раз. Про холод, голод, тиф непрошенный, Про пышки с горькой лебедой. Как хоронила сына - крошечку, Как провожала мужа в бой. Как в поле с силой не былинной За все дела она бралась... Как всю войну ждала любимого, Но не судьба. Не дождалась. И как потом без всякой помощи Из вечных бед тянула нить... И будем мы до самой полночи Всё говорить и говорить. Согнулся дом. Присел на камушек. В печи - холодная зола... Семь лет, как нет любимой бабушки, Что каждый день меня ждала... Автор : И. Власюк
Я однажды в "обезьяннике" посидел, в 99м году. Первый и последний раз. В аэровокзале, который на Ходынке раньше был, покупал билет, а менты с кассы забрали, мол паспорт у вас просроченный (он и правда был просроченный, я чет протупил тогда, не поменял в 20 лет). Посадили, сказали ждать старшего для решения, и ушли, суки, на обед. В соседней клетке сидел прям зэчара, пальцы синие, крутил четки. Посмотрел, послушал, как я возмущаюсь и меланхолично заявил: "мусорской беспредел..." и заржал как конь. И чет как–то вдруг мне стало самому так смешно, что стресс сняло как рукой. Вчера ехал по Ленинградке, и вдруг вот вспомнил такой эпизод. 27 лет не вспоминал, а тут прям как молнией пробило.
Была у меня бабушка Валентина. Жила она в маленькой деревне, где по утрам туман стелился над огородами, а петухи будили раньше любого будильника. И был у неё огород - не огород, а целое царство, где главной королевой всегда была она - картошка.
Каждое лето меня привозили к бабушке на каникулы. И каждый август начинался одинаково: бабушка выходила на крыльцо, брала два оцинкованных ведра - большое себе, маленькое мне - и говорила: «Ну что, пойдём наше золото собирать».
Моё ведёрко было маленьким - почти игрушечным. Бабушка специально нашла его для меня на чердаке. А вечером мы садились на веранде, бабушка ставила на стол дымящуюся молодую картошечку с укропом и маслом - и тогда она казалась самой вкусной.
Прошли годы. Бабушки не стало, дома с огородом тоже. Но в память брелок - маленькое ведёрко с картошечкой всегда со мной. В кармане. В сумке. В сердце.
Я увлекаюсь военной историей и не только. Люблю ездить по разным музеям. И вот как то один знакомый, венгр, говорит мне: А ты знаешь, что недалеко от тебя есть могила генерала Паулюса?
Это меня заинтересовало и я подумал, а почему бы не проехаться и не найти ее?
Генерал-фельдмаршал Паулюс похоронен в своем родном городе Баден-Баден на главном кладбище.
Про польские гитары в наших краях знают в основном по нынешним временам — по всяким элитным Mayones и Skervesen, выпускаемым малыми тиражами и под заказ. А ведь была в своё время в Польской Народной Республике своя большая государственная фабрика, клепавшая инструменты вполне себе приличными тиражами с обязательными соцлагерными нюансами. Aster — из этого прошлого. Форма — понятная с трёх метров: силуэт лес-полового однорогого корпуса. На этом, собственно, всё сходство и заканчивается.
Подробную историю самой фабрики и бренда я рассказывал, когда мы говорили про Defil Jola 2, поэтому тут ограничусь отсылкой туда и кратким пересказом истории для тех, кому лениво идти по ссылке или вникать в подробности.
Видео-разговор про эту гитару на благонадежной рутрубе, для любителей запрещёночки с тытрубы - ссылка.
Полное имя фабрики — Dolnośląska Fabryka Instrumentów Lutniczych (Нижнесилезская фабрика струнных инструментов), где буква «Е» вставлена скорее всего для благозвучия. Располагалась в городе Любин, улица Одродзения, 33. Предприятие выросло на костях довоенной немецкой фабрики F. Langer & Co., которая делала клавиатуры и механику для роялей. То есть корни у конторы фортепианные, а не гитарные.
Общий вид
Государственным заводом Defil стал в 1947-м. Первое время гнал ровно то, что умел с немецких времён, а именно рояльную механику — по некоторым данным, тысяч триста комплектов ушло на фабрики в Легнице и Калише. Потом добавились мандолины, скрипки, классические гитары, а там и электрогитары. Марка «Defil» как зарегистрированный товарный знак жила с 1963-го по 1993-й. До и после на инструментах встречается сокращение «DFIL» — по буквам фабрики (без благозвучной «е»). Просуществовало предприятие формально до 30 августа 2005 года. По советским меркам — долгожитель, правда производство электрогитар там завершилось в начале 90-х, да и в целом номенклатура продукции сокращалась с каждым днем.
Вид сзади
Гитары шли на экспорт по соцлагерю, отдельно любили их отгружать на Кубу — видимо, Острову Свободы полагался и свой доступный электрозвук. Дома же Defil был тем, что можно было купить, когда Gibson и Fender существовали только в виде картинок в журналах и мечты у витрины музыкального магазина. Стоит отметить, что для простого поляка социалистической эпохи чехи Jolana считалась желаннее и качественнее — но её ещё надо было достать. Что интересно, немецкие Musima в ПНР почти не экспортировались, поэтому привычный для жителей многих жителей стран соцлагеря был меньше. Почему так было, я сказать затрудняюсь.
В общем-то, отношение поляков к собственным гитарам, было вполне заслужено. По качеству и по удобству Defil стоял гораздо ближе к советским гитарам, чем к остальным «демократам» — чехам, болгарам, а уж тем более к упомянутым восточным немцам с их музимами. Сборка низковата, эргономика — тоже. Забавно, но по продуманности посадки в руке иные наши инструменты, включая многострадальный мифологизированный Урал, эти польские аппараты кое в чём обходили. Не по звуку, не по отделке — именно по тому, как гитара лежит в руках. Хотя и по звуку с отделкой периодически тоже.
Ещё один ракурс
Главная болячка почти всех Defil, что через меня проходили (а прошло их несколько — про Jola 2 говорили, про Kosmos ещё поговорим, не переключайтесь), — гриф. Толстенныйый профиль, широкая колодка, тяжёлый обхват. Держать его руке физически неуютно. У поляков вообще был приличный модельный ряд — упомянутый Kosmos, скопированный с гибсоновского Moderne и потому обожаемый панками и металлистами за наглый силуэт, Jola и Jpla-2, Luna, Romeo. Aster в этой компании — попытка сделать «свой Лес Пол».
Корпус спереди
Родственная модель Aster Rock, по которой сохранились внятные цифры, шла с корпусом 320×440×43 мм. Дерево — сначала явор с ольхой, облицованные шпоном под красное дерево, с кленовыми вставками. Позже встречается и цельный явор с клёном и вставками из махагони. Формально — солидбоди, монолитная доска.
Про удобство, ибо это единственное место, где я готов сказать про Aster доброе слово в сравнении с оригиналом. У настоящего Лес Пола торец корпуса — острый, окантованный, красивый и в живот врезающийся. Здесь обечайка скруглена, а там, где ложится предплечье, сделан хоть и не анатомический вырез, но заметный скос. Рука лежит спокойнее. Полноценных выборок под ребро и брюхо, как на человеческих гитарах, нет — не ждите. Но корпус к анатомическим особенностям человеческого корпуса чуть дружелюбнее прототипа. При этом в целом — красивый классический силуэт.
Корпус сзади
Экземпляр у меня покрашен в тёмно-розовый металлик. Оригинальный ли это цвет — вопрос открытый. Перекрас вполне возможен, и, если перекрашивали, то аккуратно. Задние крышечки полостей — разные. Одна алюминиевая, другая пластиковая. Родная тут явно одна, а вот которая именно — я точно сказать не могу, но предполагаю, что родная пластиковая, ибо дешевле в изготовлении, а «экономика должна быть экономной», как завещал великий Брежнев. И в ПНР тоже.
Вид сзади на гриф
Гриф на болтах — четыре шурупа через прямоугольную пластину-некплейт, всё как у людей, да и как в СССР тоже. По документам к Aster Rock конструкция грифа из пяти кусков клёна и махагония. На моём экземпляре визуально с этим чуть сложнее. Кусков и правда пять, между очевидно кленовыми — действительно две вставки другого дерева, и вот тут есть нюансы. Для красного дерева (даже для более светлого, чем махагон сапели) они слишком светлые. Возможно все же краснуха что-то типа сипо, а может, бук, как у МЭФМИ. Врать тут не буду, но для классического махагония все же больно светлая древесина.
Голова грифа
Мензура классические 650 мм, радиус накладки — 230 мм. Накладка как раз на вид именно из красного дерева, причём с лицевой стороны покрыта лаком. Заводской это лак или постаралась чья-то рука до меня — не скажу. Схема установки струн — классическая социалистическая, с направляющей-«гребёнкой» и нулевым ладом. Никаких сюрпризов, всё по канону соцлагерного гитаростроения.
Доступ к анкерной гайке прикрыт колокольчиком-крышечкой на голове грифа, и выглядит почти нарядненько. При этом на моём экземпляре гриф держится ровно, с совсем небольшим прогибом, и анкер я не трогал вовсе. То ли предыдущие хозяева уже настроили (их у гитары было предостаточно), то ли массивный переклеенный из твёрдых кусков гриф просто нечем повести — такую колоду выгнуть надо постараться. На голове, кстати, должна быть белая пластиковая надпись «Defil», как на Jola-2. У меня её нет. Может, когда-нибудь восстановлю (надо только «выйти из зоны комфорта» и отрисовать ее 3-д модель, чтобы отправить на принтер, а потом наклеить результат на башку).
Колки
Колки — собственные, дефиловские, 3+3 на обе стороны, с «металлическими пуговицами» в качестве лопастей и маленьким передаточным числом. На практике это значит, что точную настройку выполняем долго и с матюками. Перекрутил — нота ушла выше, чуть отпустил — провалилась ниже, нужное положение постоянно проскакивает. Настроить можно, но современные колки с большим передаточным числом делают это за пару секунд, а тут — искусство терпения в ритме вальса «шаг вперед, два шага назад и один шаг вправо».
Бридж и стоп-бар
Узел крепления струн — вариация на тему тюн-о-матик со стоп-баром, по чертежам польских инженеров. Бридж позволяет и мензуру отстроить, и высоту струн выставить — уже неплохо для соцлагеря. Но на этом конкретном экземпляре три седла на бридже — неродные. Кто-то до меня менял, и подобрал что было. Антабки — рюмкообразные, хлипкие; без дополнительной фиксации резиновыми прокладками ремень на них держится еле-еле и норовит соскочить.
Верхняя антабка и переключатель датчиков
Датчиков два, называются они Muza и форм-фактор у них свой, ни на что не похожий. На классические закрытые хамбакеры они смахивают лишь издали. В стандартные посадочные размеры не влезают, ровно как и другие хамбы не войдут во фрезеровку Aster. Хамбакеры в целом можно сказать, что честные — с перегрузом дикого фона, как от синглов, не ловят. Лёгкий гул появляется, но это не вой. Про то, как оно звучит, по обыкновению промолчу — уши у каждого свои, а я коллекционер, а не оценщик тембров.
Датчики
Управление осуществляется трёхпозиционным переключателем и четырьмя ручками. Две громкости, две тона. Классическая лес-польная схема. Сами потенциометры на этом экземпляре пребывают в печальном состоянии. Звук трещит, пропадает, стоит их шевельнуть — и потом минут пять ловишь обратно нормальный сигнал. Это беда не Defil как такового, а конкретно вот этой гитары, её возраста и условий хранения. Лечится либо кардинальной чисткой, либо заменой — но менять на современный китай или даже японские потроха я, как истинный пациент нашего коллекционерского дурдома не планирую, ибо — уйдёт «коллекционная ценность». Пусть трещат родные. Возможно время на реставрацию самих потенциометров (чистка, смазка и вот это всё) я себе однажды всё-таки найду.
Ручки потенциометров
История у Defil выходит смешная и грустная одновременно. Инструменты ругали при жизни и ругают до сих пор — за неудобные грифы, кое-как набитые лады, большую высоту струн и прочие прелести жизни. И на них же выросло целое поколение польского рока, потому что другого просто не было.
Накладка грифа и верхний порожек
Ежи Стычинский из блюзового Dżem начинал на акустическом Defil HS-1 и вспоминал про него коротко: «Nie było żartów» — «шутки в сторону», струны стояли так высоко, что играть надо было руками кузнеца (по материалам EskaROCK). Анджей Новак, отец польского хард-рока и метала из TSA, стартовал на кое-как сделанной джазовой модели Defil — и рассказывал, как в те годы стоял носом в витрину музыкального магазина, мечтая о недосягаемом западном инструменте. Панки из Sedes попали в кадр с дефилами ещё на фестивале 1983-го. А джазмены Ярослав Смьетана и Марек Напюрковский — тоже дефиловские выпускники, если считать по первой гитаре в руках. Целые биографии начинались с инструмента, который сами же музыканты потом честно называли неудобным.
Новочеркасск моей юности — это не столько улицы и здания, сколько особое, почти осязаемое присутствие. Я возвращаюсь туда мысленно каждый раз, когда в разговоре или случайном воспоминании всплывает слово «казачество» или «Дон». И всякий раз первым в памяти возникает он — соборная площадь, а на ней, на фоне южного, выцветшего неба — Ермак. Не памятник, не скульптура. Именно он.
Сколько бы раз я ни подходил к этому гранитному постаменту, реальность вокруг всегда истончается. Возникает странное, почти физическое чувство: ты стоишь не на площади в центре города, а на границе времён. Первое, что накрывает, — волна древней, чужой, но невероятно мощной энергии. Будто бронза не просто отлита, а напитана живой памятью.
В голове мгновенно закипает морозный сибирский воздух. Я вижу картины, которых никогда не знал наяву: глухую тайгу, чёрную воду под вёслами стругов, отблески кольчуг в пороховом дыму походов. В этом видении нет чёткого сюжета, нет лиц — только ощущение огромного, неумолимого движения навстречу неизвестности. Это не мечта и не фантазия. Это что-то первородное, что хранится, кажется, не в хрониках города, а в самой породе постамента.
Затем морок меняется. Пространство площади вдруг заполняется гулом, стогласым казачьим кругом из прошлого века. Толпа — плотная, живая, тяжёлая. Голоса сливаются в единый крик, в котором уже не разобрать слов, но явственно чувствуются воля, упрямство и готовность к последнему шагу. Это уже не просто Ермак, это — казачий дух, который пророс сквозь гранит и овладел площадью.
Но самый страшный и пронзительный морок приходит следом. Внезапно всё исчезает. На площади воцаряется чуждый, мертвенный скрежет. Я вижу немецкую технику: угловатые, грязные танки, грузовики с крестами, солдат в серо-зелёной форме. Они пытаются сокрушить, сорвать с места эту пятитонную бронзовую глыбу. Но Ермак не поддаётся. Город, израненный оккупацией, держится за своего атамана. А атаман держит город. Это не мёртвая история из учебника — это её живое, горячее дыхание, проступившее сквозь металл.
И всякий раз, садясь за дневник, я пытаюсь подобрать для Новочеркасска и его символа те единственные, верные слова. Но город ускользает от банальных описаний. Его нельзя просто «описать» — его нужно пережить. Там, у подножия гранитной скалы, время перестаёт быть линейным. Прошлое дышит прямо в лицо. И этот лихорадочный вихрь образов, звуков и запахов не отпускает, пока ты не сделаешь шаг назад и не взглянешь на монумент со стороны — уже как на чудо, которое однажды стало частью твоей собственной жизни.
И тогда понимаешь: Новочеркасск не в домах и улицах. Он — в этом граните, в этом грозном бронзовом воителе, в невидимой связи эпох, которая делает обычный город местом абсолютной силы.
В студенческие годы работала уборщицей, официанткой, кассиром, хостес. Было время, когда тянула 2 работы и брала все доступные дополнительные смены, имея выходным лишь половину дня(!) - одного дня в неделю. Много месяцев подряд.
Я приходила домой, ложилась на кровать в одежде и моментально засыпала.
И знаете что? Это не сравнится с тем моральным п*здецом, который я испытывала на своей "уютной офисной работе на удаленке" весь прошлый год. 15 дет спустя.
Люди почему-то думают, что усталость физическая может быть только от физического труда. Но мозг потребляет охеренное количество энергии, и когда его насилуют изо дня в день - это высасывает прям все что в тебе есть. До изнеможения, нервного истощения, трясучки и неспособности даже пройти 5 минут потому что не осталось сил.
Только за физическую травму на производстве тебе выпишут больничный и дадут отдохнуть и восстановиться.
А за то, что тебя начальник обманул, пообещал повышенную премию если ты возьмешь второй проект, заодно обязанности еще 4х сотрудников на себя и сверху ответственность, которая вообще не по твоему профилю и уровню... А потом переобулся и даже стандартную премию не выплатил - тебе ничерта не дадут. И отдохнуть тоже - ты же впахивал на 146% своего существа, значит надо продолжать и это стало нормой и ожиданием для "удовлетворительной работы".
Самое печальное в этом всем, что физическую усталость мышц ты ощущаешь сразу. Предохранитель срабатывает - боль и тп, чтобы не сломаться совсем. А полный износ твоей нервной системы от мозгового труда осознается только когда уже кукуха взлетела и белка машет хвостом.
Но еще физическую травму ты можешь показать и сказать "не надо тыркать в нее отверткой, это больно". И это поймут - очевидно же.
А вот твой новый "офисный" начальник срать хотел на твои просьбы не звонить без предупреждения по личному телефону чтобы сказать 2 слова, которые принято писать через корпоративный мессенджер. На просьбы фиксировать задачи письменно, оговаривать требования и ожидаемый результат. Что ты потом час трясешься от каждого такого звонка и пытаешься вернуться в контекст задачи, которую прервал звонок. Что выяснение требований в 5 созвонах с эканием и беканиеи, размазанных на 2 дня, тратит в 10 раз больше времени и сил всей команды, чем одно написанное предложение в чате после пяти минут размышлений и формулирования мысли. Это ж все мелочи и ерунда, ХА ХА ХА какие "офисные сотрудники" нежные, это ж не канистры таскать...
Толькоо в этом случае тебя тыркают этой отверткой, но метафорической. По чуть чуть, но дооолгие месяцы ежедневно. И уже доходят до костей. Но ты никак не можешь продемонстрировать физически что сука больно. А оно с каждым днем болит все сильнее
