Старое кладбище.

Небо висело над ним низко и тяжело, словно мокрое сукно, пропитанное вековой сыростью. Воздух был густым, липким, и редкие крики ворон рвали могильную тишину так, будто кто-то медленно раздирал чёрную ткань над самой землёй.

На свежей могиле лицом вниз лежал мужчина. Неподвижный. Как выброшенный на берег утопленник, которого уже никто не ждёт. Чёрный костюм облепил тело, а на ногах — белые тапочки. Белые, как саван. Белые, как последняя, злая насмешка судьбы.

Григорий, работник этого забытого Богом участка, увидел фигуру ещё издали и сначала подумал: родственник. Пришёл, упал, плачет над свежей землёй. Но когда он подошел ближе, сердце вдруг сжалось ледяной рукой. Могила выглядела слишком свежей. Земля всё ещё дышала сыростью, цветы не успели поникнуть, а с овальной керамической таблички на него смотрело чужое лицо — слишком пристально, слишком живо.

На его участке давно никого не хоронили. Кладбище старое, места почти не осталось, каждое новое захоронение проходило через управление. А он отлучился всего на час…

Григорий наклонился. И замер.

Лицо лежащего и портрет на табличке совпадали до последней черты. Тот же острый, почти жестокий излом брови. Тот же шрам у левого виска — будто когда-то кто-то провёл по коже остриём, оставляя вечный след. Только на фотографии мужчина был без костюма и без этих белых тапочек. Просто в рубашке. Снимок, сделанный в один из будничных дней и выложенный на страничку в соцсети, — в те времена, когда человек ещё не знает, что его лицо уже примеряют к могильной плите.

«Так не бывает…» — пронеслось в голове у Григория, и голос этот был чужим, тонким, как будто говорил кто-то другой. Он попятился. Пальцы дрожали так сильно, что телефон едва не выскользнул. Он набрал номер старшего.

— Иван Петрович… тут… на участке… мужчина. На свежей могиле. Я не знаю, что делать…

Голос старшего сначала был раздражённым, но после сбивчивых, почти бессвязных слов Григория стал коротким и жёстким, как удар лопаты о камень:

— Ничего не трогай. Полицию вызываю.

Через двадцать минут на узкую кладбищенскую дорожку вползла патрульная машина. Из неё вышли двое: лейтенант и сержант. Лейтенант окинул взглядом место, кивнул на лежащего:

— Живой?

Григорий только пожал плечами. Слова застряли в горле, как ком земли.

Сержант присел, наклонился — и резко отпрянул, закрывая нос рукавом. Лицо его исказилось.

— От него несёт. Обосрался. Машину перепачкаем. Вызывай медиков, пусть сначала в чувство приведут.

Лейтенант кивнул и достал рацию.

Пока ждали скорую, Григорий стоял в стороне, кутаясь в старую куртку. Дождь уже моросил — тонкий, холодный, почти невидимый. Капли стекали по керамической табличке, медленно размывая края портрета, будто сама земля пыталась стереть это лицо, стереть доказательство невозможного.

Медики приехали быстро. Двое в жёлтых жилетах склонились над телом, проверили пульс, открыли кейс. Движения были привычными, профессиональными.

— Живой, — коротко бросил старший, доставая ампулу. — Но в шоке. Сейчас стабилизируем.

Прошло ещё несколько минут. И вдруг мужчина дёрнулся. Захрипел. Резко сел, разбрасывая рыхлую землю руками, ногами, всем телом — как будто вырывался из собственной могилы. Глаза были дикие, чёрные от ужаса, зрачки расширены так, будто внутри них уже открылась пропасть.

— Не надо! Гады! Я заплачу! Я жить хочу! — выкрикнул он, хватая медика за рукав мёртвой хваткой. — Я заплачу… я заплачу… я плачу…

Он заметался, срывая с себя пиджак, будто пытался стряхнуть с кожи саму эту землю, этот запах смерти, этот кошмар, который уже въелся в плоть. Потом снова рухнул, поджал колени к груди и завыл — тонко, отчаянно, надрывно, как раненый зверь, которого уже никто не спасёт.

Решили вызывать психиатрическую бригаду. Мужчина был в остром психозе: агрессивный, не контролировал себя, кричал, дёргался, жил в каком-то своём личном аду, куда никто больше не мог заглянуть.

Ещё через полчаса подъехала спецмашина с характерной маркировкой. Санитары аккуратно, почти бережно переложили его на носилки, закрепили ремни. Врач сделал укол. Мужчина ещё пару раз дёрнулся, выкрикнул что-то бессвязное, почти звериное — и обмяк. Стал тихим. Пустым.

Двери захлопнулись. Двигатель взвыл. Машина, покачиваясь на ухабах старой кладбищенской дорожки, уехала. Григорий смотрел вслед, пока красные огни не скрылись за поворотом, будто унося с собой последний крик, который так и остался висеть в сыром воздухе.

И тут он наклонился к могиле. Провёл ладонью по свежей земле — и замер. Под рыхлым слоем, едва прикрытый, проступал старый край плиты. Он осторожно сдвинул землю ещё немного. Увидел очертания давно заброшенной могилы. А рядом, в мокрой траве, через несколько могил, валялся покосившийся деревянный крест — тот самый, что когда-то стоял именно здесь.

Лейтенант заметил его движение, подошёл, глянул вниз — и побледнел. Лицо его стало серым, как небо над ними.

— Так это не новая могила… — пробормотал он уже дрогнувшим голосом, доставая рацию. — Это старую просто заново засыпали.

Он доложил коротко, сухо, официально, но в голосе уже звучал холодок, который не скрыть никаким протоколом:

— На участке Волковского кладбища обнаружена имитация нового захоронения поверх старой могилы. Есть живой пострадавший, передан бригаде психиатрической помощи. Требуется следственная группа и криминалисты.

Районное УВД. Кабинет начальника.

Тяжёлая тишина кабинета была густой, как воздух перед грозой. За массивным дубовым столом, молча сидел полковник Степан Васильевич Каравай. Перед ним лежало дело — тонкая папка, он изучал её внимательно, словно в этих страницах скрывалась целая судьба. Пальцы медленно перелистывали листы, не издавая ни звука.

За длинным столом для подчинённых, спиной к окну, сидела молодая женщина. Спортивное телосложение, прямая, почти военная выправка, короткие волосы, взгляд спокойный и цепкий. Она не двигалась, но в её молчании чувствовалась собранная сила — как у человека, привыкшего ждать приказа и мгновенно выполнять его.

Дверь тихо открылась. В кабинет вошёл капитан Линёв. Шаги его прозвучали чуть громче, чем следовало.

— Заходи, капитан, — полковник медленно оторвал взгляд от папки. Голос был низким, ровным, без единой лишней интонации. — Знакомься. Ирина Сергеевна Грач. Старший лейтенант. Направлена к нам из Москвы. Я вот сейчас как раз знакомлюсь с её делом… впечатляет. Она поступает в твоё подчинение. Как аналитик. Ты хотел группу по этим… хитрым делам — вот, пожалуйста.

Линёв кивнул женщине коротко, почти сухо:

— Здравствуйте.

И сразу повернулся к начальству, будто между ними уже не было третьего человека:

— Мне бы пару человек для наблюдения.

Ирина Сергеевна поднялась со стула. Движение было точным, без лишней плавности. Она произнесла тихо, но отчётливо:

— Здравствуйте.

Линёв даже не взглянул в её сторону. Продолжал, чуть наклонившись к столу полковника:

— Товарищ полковник, есть кое-какие соображения. Надо бы обсудить.

Каравай поднял глаза. Взгляд стал тяжёлым, почти металлическим.

— Вот тебе старший лейтенант. С ней и обсудите. Работайте.

Слово прозвучало как удар печати — окончательно, без права на возражение.

Но Линёв не отступил:

— Мне бы людей для наблюдения…

Полковник слегка откинулся на спинку кресла. В кабинете стало ещё тише.

— Будут тебе люди. Не сегодня — завтра. Начальство обещало. А сейчас — поезжайте на Волковское кладбище. Да, знаю: не наш район… Но, видимо, наш случай. Там разберётесь.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые.

Линёв и Грач вышли из кабинета. Дверь тихо закрылась за ними, отрезая гул коридора от той самой тишины, в которой полковник снова склонился над папкой, словно уже знал: это только начало.

«Тойота»

Салон старой «Тойоты» пах бензином, пылью и чем-то ещё — усталостью, которая въелась в потёртые сиденья. Дворники лениво скребли по мокрому стеклу, отсекая серую пелену дождя. За окном плыли разные дома, фонари, лужи, в которых отражалось низкое небо. Линёв сидел за рулём, держась за него чуть крепче, чем требовалось. Ирина — на переднем пассажирском сиденье, прямо, почти не двигаясь, будто и здесь сохраняла военную выправку.

Минут десять они ехали молча. Только шум мотора и стук капель по крыше. Потом женщина заговорила первой — спокойно, почти мягко, но с той особой точностью, которая режет сильнее любого обвинения:

— Понимаю, капитан. Разлад в семье… жена ушла. Спасает работа. Только она же и губит. Женщины — враги. Переосмысление идёт туго и медленно.

Линёв резко сжал пальцы на руле.

— Старший лейтенант, прекратите.

Она не отвела взгляд от дороги.

— Капитан… давай на «ты»?

Пауза растянулась. Мотор ровно гудел, будто тоже ждал ответа.

— Давай, — наконец произнёс он глухо. — Можно просто Михаил.

— Ирина. Вот и познакомились.
Ты говорил — мысли у тебя есть… обсудим?

— Давай.

Линёв замолчал на несколько секунд, собирая слова, будто они были тяжёлыми камнями. Потом начал говорить, глядя прямо перед собой, на мокрую ленту дороги:

— Работают профессионалы. Наглые. Умные. Решительные.

— И творческие, — тихо добавила Ирина.

— Да. С фантазией у них всё в порядке, — подхватил он. — Технологически оснащены отлично. Мастера техники и электроники. Наши эксперты сказали: планшет и телефоны жертв переделаны мастерски. Под одну-единственную задачу — перевод денег. Таких специалистов — единицы.

— Согласна. Мы имеем дело с противником экстра-класса.

Она произнесла это почти с уважением, и в салоне на миг стало ещё тише.

— Непонятно только одно, — продолжил Линёв. — Как они получают информацию о банковских счетах жертв. Все счета — зарубежные…

— С российских счетов жертвам просто не удалось бы за такое короткое время перевести такие суммы, — кивнула Ирина.

— Разумеется. Но что это нам даёт? Мы не можем отслеживать зарубежные счета.

— Значит, и не будем.

Линёв резко обернулся к ней.

— В смысле?

— Нам незачем терять время на то, что мы всё равно не можем проверить и контролировать. У этих ребят есть один, но очень большой недостаток.

— Какой? — в голосе капитана прозвучало подозрение.

Ирина чуть улыбнулась уголком губ — холодно, почти неуловимо.

— Их главный — романтик.

— С чего такой вывод?

— А на этом факте можно значительно сузить круг подозреваемых.

Линёв смотрел на неё уже с явным непониманием.

— У нас уже есть подозреваемые?

— Михаил… ты бы стал разыгрывать сцену с покупкой острова?

— Зачем?

— А их вожаку это нужно. Нужно, чтобы был спектакль. Он — творческая личность. Смотри: все жертвы живы. Отделались испугом и суммой, которую могли заплатить.

Линёв медленно кивнул. Мысль приобретала формы.

— Метод отъёма денег прост, как всё гениальное, — продолжила Ирина тише. — Человека пугают… до смерти. Именно до смерти. И дают минуту на действие — перевод определённой суммы. Двенадцать миллионов. Почему именно двенадцать — узнаем, когда найдём их.

— Значит, для каждой жертвы они подбирают свой… смертельный спектакль, — произнёс Линёв уже почти шёпотом.

— Вот именно. Здесь нет ничего спонтанного. Каждое преступление готовится тщательно и долго. А отрабатывается — быстро.

— В группе, судя по подготовке, а не по обычному гоп-стопу, должно быть не меньше пяти человек.

— Да. Или около того.

Линёв снова уставился на дорогу. Дворники продолжали свой монотонный танец. Где-то впереди, за пеленой дождя, уже ждало Волковское кладбище.

— Понять бы только, как именно они это делают… — сказал он задумчиво. — Глядишь, и стало бы ясно, где их искать.

Волковское кладбище

Старая «Тойота» медленно вползла на территорию Волковского кладбища, будто сама не решалась нарушить чужой покой. Линёв припарковался у крашеных ворот. Двигатель затих. На миг в салоне повисла тишина — только капли дождя продолжали стучать по крыше, как чужие шаги.

Они вышли. Сырой воздух ударил в лицо запахом мокрой земли, прелых листьев и чего-то более древнего. Минут через тридцать капитан уже стоял напротив Григория. Ирина молча наблюдала чуть в стороне, словно была не участником, а холодным регистратором каждой детали.

— Вы говорите, что уходили со своего участка, — голос Линёва был ровным, почти мягким, но под этой мягкостью чувствовалась сталь. — Куда? Зачем?

Григорий переминался с ноги на ногу. Пальцы нервно мяли рабочие рукавицы.

— Да… уходил. Но ненадолго. Меня не было час… может, больше…

— Так час или больше?

Пауза. Дождь перестал моросить.

— Час. Женщина попросила поухаживать за могилой. Это наша работа. Только её могила — на соседнем участке. Там Тарас работает. Но он сегодня не вышел. Вот я и за него. Мы помогаем друг другу… подменяем.

Линёв кивнул медленно, будто взвешивая каждое слово.

— Пойдёмте. Покажите могилу, за которой нужен уход.

Они пошли следом за крепким, немного сутулым мужиком. Молча. Каждый шаг отдавался в мокрой земле глухим звуком. Ирина и Линёв шли чуть позади и думали об одном и том же: слишком удобно. Слишком вовремя ушёл. Слишком охотно помогает.

Наконец Григорий остановился перед старой, полузаросшей могилой. Таблички не было. Только покосившийся крест и земля, которую давно не касались руки.

— Здесь.

Линёв шагнул ближе.

— Кто здесь похоронен?

— В управлении можно узнать. Нам это ни к чему.

— Так как же вы будете ухаживать за могилой, не зная имени?

Григорий пожал плечами. Жест вышел слишком безразличным.

— Так и буду. Вернее, Тарас будет, когда выйдет на работу.

— Женщина… как она выглядела?

— Обыкновенная. Плащ. Платок. Сумочка…

— Она вам что-нибудь оставила? Номер телефона? Деньги?

— А как же. Задаток дала. Сказала — зайдёт на днях. Мы долго с ней разговаривали… что подсыпка нужна, что памятник будет ставить… про оградку… про цветы. Хорошая женщина. Говорила, что тут бабушка её лежит.

Слова повисли в сыром воздухе, как недосказанная ложь.

Они вернулись к той могиле, где недавно нашли мужчину в чёрном костюме и белых тапочках. Григорий снова, уже механически, пересказал всё, что произошло. Голос его звучал глухо, будто он рассказывал не о живом человеке, а о чём-то, что уже успело обрасти землёй.

Линёв и Ирина слушали молча. Не перебивали. Не задавали лишних вопросов. Только смотрели — пристально, почти не моргая.

Когда Григорий замолчал, они переглянулись и отошли в сторону. Дождь снова начал моросить — беззвучно, будто хотел смыть следы, которые уже нельзя было стереть.

Городская психиатрическая больница № 3

Путь до больницы на Удельной занял около сорока минут. За окнами «Тойоты» плыл серый город, но мысли обоих были далеко — на сырой земле Волковского кладбища. Они снова и снова возвращались к словам Григория. К его сбивчивым объяснениям. К женщине в плаще и платке. И чем дальше ехали, тем яснее становилось: сам мужчина, скорее всего, лишь случайный свидетель. А вот эта женщина… её присутствие пахло иначе. Холодно. Расчётливо.

По дороге капитан созвонился с лечащим врачом. Когда они подъехали, тот уже ждал у входа — высокий, усталый, в белом халате.

— Пациент сильно напуган, — говорил врач, пока они шли по длинному, гулкому коридору. — Очень сильно. Сейчас он в отдельной палате. На успокоительном.

Шаги их отдавались эхом от выцветших стен. Запах лекарства, сырости и чего-то ещё — страха, въевшегося в эти стены годами.

— С ним можно поговорить? — спросил Линёв.

— Можно. Но постарайтесь не возвращать его в те… жуткие события. Он начнёт истерить. И тогда нам придётся принимать меры.

— Он что-то говорил? Имена? Что-то странное?

Врач кивнул и протянул исписанный от руки лист.

— Просил, чтобы записывали. Вот.

Линёв взял бумагу, пробежал глазами и молча передал Ирине. Она тоже прочла — быстро, внимательно. Лицо её не дрогнуло.

Они остановились у крепкой двери с маленьким окошком. Врач повернулся к ним. Взгляд стал жёстким, почти приказным.

— Как только у больного начнётся истерика — вы уходите. Немедленно.

Он пристально посмотрел сначала Линёву в глаза, потом Ирине.

— Хорошо, — тихо ответил капитан.

Врач ушёл, оставив у двери крепкого санитара. Линёв и Ирина ещё с минуту стояли у окошка, наблюдая.

В палате пациент был один. Он сидел на краю кровати, слегка сутулясь, и смотрел вверх — на единственный плафон под потолком. Хотя в комнате было светло, он смотрел только на этот тусклый круг, будто именно там, в электрическом свете, ещё можно было найти спасение.

Они вошли.

Дверь тихо закрылась за ними. Линёв сел на соседнюю кровать. Ирина осталась стоять рядом — прямо, спокойно, как человек, который умеет ждать.

— Меня зовут Ирина, — сказала она мягко. — А как ваше имя?

Мужчина медленно опустил глаза. Голос прозвучал хрипло:

— Пахом.

Киностудия «Ленфильм».

Тёмная монтажная комната.

Воздух здесь был густым и неподвижным. Единственным источником света оставался холодный синий экран монитора. На нём беззвучно, почти гипнотически крутился «фильм».

Триллер. Жестокий. Ужасный.

Человек в чёрном костюме и белых тапочках лежал в стеклянном гробу. Полумрак пожирал пространство вокруг. Он бился. Неистово. Руки колотили по прозрачным стенкам, пальцы скользили, оставляя темные следы. Тело изгибалось, выгибалось дугой, вертелось, будто пыталось вывернуть себя наизнанку. Рот широко раскрывался в беззвучном крике. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с потом.

За стеклом — сырая земля. Грязь. Слизь. Она плотно прижималась к прозрачным стенкам, медленно, неотвратимо, будто живая. Пыталась раздавить. Поглотить.

Глаза мужчины были расширены до предела. В них уже не было ничего человеческого — только чистый, животный ужас.

Вдруг он вздрогнул всем телом. Судорожно полез во внутренний карман. Выхватил телефон. Прижал к лицу. Губы двигались быстро, отчаянно, почти бессвязно. Синий свет экрана выхватывал испуганные черты: дрожащий подбородок, белки глаз, бледную кожу.

Он орал. Беззвучно. Но казалось — слышно.

Потом внезапно замолчал. Перевернулся на спину. Пальцы забегали по экрану телефона — короткие, судорожные нажатия. Паузы. Снова нажатия. Словно он считал секунды собственной жизни.

Примерно через минуту он снова прижал телефон к уху. Снова закричал. Губы исказились в безмолвной мольбе.

Свет в гробу погас.

На экране осталась только тьма.

Силуэт мужчины медленно поднялся из кресла. Движение было плавным, почти торжественным. Он выдернул флешку из компьютера. Спрятал её в карман брюк — бережно, как реликвию.

Потом погасил монитор.

Комната погрузилась в полную, абсолютную темноту.

Он вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат

Глава 3. Димон

Начало лета. Утро.

Такси мягко подъехало к парадной дома для богатых — того самого, где даже воздух казался дороже. Водитель вышел, открыл багажник и бережно принял из рук солидного пассажира модную кожаную дорожную сумку. Сумка легла в тёмный отсек, словно уже знала, что обратно в эти руки не вернётся.

— Ну, всё, Зая… через неделю вернусь. Да-да-да, чисто мужская компания, ты же меня знаешь… рыбалка, банька, здоровый сон. И я тебя люблю, — нежно произнёс он в трубку, после чего отключил телефон.

Из барсетки он достал другой аппарат. Пока искал нужный номер, бросил водителю, не поднимая глаз:

— Адрес будет другой. Я скажу куда… пока — к центру.

Водитель молча кивнул. Автомобиль тронулся.

Пассажир дождался ответа и заговорил уже совсем другим, тёплым, почти ласковым тоном:

— Привет. Ну, всё… как обещал, рыбка моя. Неделя в полном нашем распоряжении. Еду.

Держа отключённый телефон в руке, он вдруг тихо, почти мечтательно запел:

— Родины просторы, горы и долины, едут новоселы по земле целинной…

Песня оборвалась на полуслове. Голова пассажира медленно склонилась. Он уснул — глубоко, беззаботно, словно человек, который ещё не знает, что его планы изменились.

Вечереет.

Прохлада спускается на Ладожское озеро тяжёлым, влажным покрывалом. Небольшой каменный остров ближе к северу — голый, почти враждебный. Скудная растительность цеплялась за трещины в скале. Чайки сидят на крупном камне и молча смотрят вниз.

У самой воды лицом вниз лежит голый мужчина. Рядом — пластиковый пакет, в нём телефон, лист бумаги и барсетка.

Вдруг в тишине резко зазвонил будильник.

Мужчина зашевелился, приподнялся, огляделся дикими глазами и медленно встал на ноги. Будильник продолжал трезвонить, словно издеваясь.

— Это что это… это где это… — пробормотал он хриплым, чужим голосом и схватился за голову обеими руками, словно пытаясь не дать ей развалиться на куски.

Щурясь, он осмотрел себя. Гусиная кожа синела на теле. Мышцы непроизвольно подёргивались от холода. Дрожащей рукой он поднял телефон, отключил будильник и судорожно начал искать контакты.

Их не было.

— Суки… вот суки… — бормотал он, нажимая кнопки ледяными пальцами. Набранные номера сбрасывались один за другим. — Вот суки… смешно им… розыгрыш они мне тут устроили, мрази…

Минут через сорок бесполезных попыток он вдруг заорал, держа телефон в правой руке, будто мог этим достучаться до всего мира:

— Ну что, твари?! Повеселились?!

Ругаясь, он начал обходить свои «владения». Метров десять на двадцать голой скалы. Несколько чахлых кустов. И больше ничего. Других островов рядом не было — только бесконечная тёмная вода Ладоги.

Чайки наблюдали за ним с нескрываемым любопытством. Одна из них вдруг подлетела к пакету и села рядом.

— Куда, тварь?! — Мужчина бросился к пакету. Чайка с криком взмыла в воздух.

Он вытащил лист бумаги, развернул его дрожащими руками и начал читать. Каждое слово врезалось в сознание, как лезвие:

«Дорогой Дмитрий Маркович Фельдман,
поздравляем Вас с покупкой острова!
Теперь вы его владелец.
Деньги в сумме 12 миллионов долларов переведите на счёт (далее шли реквизиты) до полуночи.
Пеня — 100 тысяч долларов за каждый час просрочки.
За вами придёт катер сразу после оплаты.
Благодарим за сотрудничество».

— Ни фига себе… уха… — выдохнул он.

Дрожь на мгновение отступила — её сменил холодный, липкий ужас.

Дмитрий взял барсетку, открыл. Пластиковые карты. Пачка пятерок. Ключи. Он закрыл её и машинально надел кожаную петлю себе на кисть — будто это могло хоть как-то защитить.

Миллионер стоял совершенно голый на скале посреди самого большого озера Европы.

Барсетка свисала с левой руки. В правой — телефон, в котором осталась связь только с банкингом.

Перед ним полыхал величественный северный закат.

А впереди — целая неделя.
Самого дорогого, самого незабываемого… и самого одинокого отдыха в его жизни.

Кабинет следователя.

Воздух здесь был сухим и тяжёлым, пропитанным запахом старых папок и казённого кофе.

Дмитрий Маркович Фельдман сидел напротив капитана Линёва и раздражённо крутил в руках свою барсетку — ту самую, что осталась единственным свидетелем его унижения. Он косился на следователя и говорил сбивчиво, словно каждое слово давалось с трудом:

— Я неделю к вам хожу… и ничего. Вы хоть что-то сделали? Меня похищают средь бела дня… Есть таксист. Есть… как его дьявола?.. биллинг, счёт — куда деньги ушли. Мужик, тот, что меня с острова забрал…

— Вы, кстати, его имя не вспомнили? — спокойно спросил капитан.

— Не вспомнил… В дождевике. Пожилой, с бородой. О! Можно лодку его найти.

— Какая лодка? Номер?

— Да пёс его знает… Он же меня, я уже говорил, в лесу высадил. Мешок с одеждой дал и направление показал — куда идти. Ещё пять тысяч взял за перевоз. Моторная, железная, зелёная… гремела, как проклятая.

— Хорошо. Я записал. А что касается счёта… вы же сами не даёте нам данные своего зарубежного счёта. А это, — капитан достал из дела потрёпанный, чуть отсыревший лист бумаги с острова, — пока только текст. Кто его печатал, с какой целью… выясняем.

— А таксист?

— Таксист говорит, что ничего подозрительного в поездке не произошло, - Линёв достал из дела лист бумаги и договорил, - вот: пассажира взял на Каменном острове и отвез на Финляндский вокзал. Всё. Его заказ и маршрут соответствует этим показаниям.

— Ловко! — Фельдман резко подался вперёд. — Он точно в деле. Требую очную ставку… или как это у вас называется.

— Так и называется. Проведем, обязательно проведем. Кстати, водитель не против.

— Да не был я на Финляндском!

— Вот вы вышли из такси, взяли сумку из багажника и поднялись по лестнице, — Линёв развернул экран ноутбука со скрином с видео прямо к пострадавшему. — Что скажете?

Фельдман уставился в экран. Полминуты он смотрел в никуда, словно внутри него что-то рушилось. Потом резко повернулся к следователю и затараторил почти в исступлении:

— Капитан, это не я! Клянусь мамой. Это не я! Таксист в деле… это точно. Я эту тварь… я эту тварь найду!

— Самосуд наказуем, господин Фельдман, — голос капитана оставался ровным, но в нём уже звенела сталь.

Он положил перед миллионером на стол три фотографии и спросил:

— На какой из этих фотографий изображен водитель такси?

Фельдман молча смотрел на лица разных людей, пауза затянулась. Прошло минуты три прежде, чем он ответил:

— Не помню я… не смотрел я на него, они все для меня… в общем, не знаю я.

— Так и запишем: водителя не опознал. А он вас, господин Фельдман сразу опознал по фотографии. Такие дела. Плюс в показаниях вы путаетесь: здесь помню, здесь не помню, здесь не знаю, здесь забыл. А это… подозрительно. У вас на сегодня много долгов… кредитов?

— Это к делу не относится.

— А это — как посмотреть. По биллингу один ваш телефон во время предполагаемого похищения находился в районе Питкяранты, а другой — в районе посёлка Лосево. Так где же вы были?

Фельдман на мгновение замолчал. Глаза его потемнели.

— Понятно… Куда ни кинь — везде край. Я буду жаловаться. Вы тоже в деле.

— Фельдман, почему вы не поплыли к ближайшему острову?

— Я плохо плаваю… И вода холодная.

Капитан чуть наклонился вперёд, глядя прямо в глаза:

— За двенадцать миллионов долларов любой русский мужик Ладожское озеро переплывёт вдоль и поперёк. Идите… Я вас вызову на встречу с таксистом.

Фельдман медленно поднялся. Голос его стал тише, но оттого ещё язвительнее:

— Для еврея трата денег — это расход. А не спорт, где ставка — жизнь.

Районное УВД. Кабинет начальника.

За тяжёлой дубовой дверью, царила тишина, нарушаемая лишь гулом далёкого коридора и редким скрипом старого паркета. Полковник Каравай сидел за массивным письменным столом, словно изваяние из серого камня. В руке он держал исписанный лист бумаги — тонкий, но тяжёлый, как приговор.

Напротив, вытянувшись по стойке «смирно», стоял капитан Линёв. Лицо его было бледнее обычного, глаза — глубокие, усталые и немного тревожные.

— На тебя жалоба, — произнёс полковник тихо, почти ласково, и эта ласковость напрягала. Он слегка встряхнул лист, будто проверяя, не рассыплется ли он от собственной тяжести. — Человек пишет, что евреев обижаешь… что в сговоре с бандитами. Хочешь почитать?

Линёв не дрогнул. Только уголок губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли гримаса боли.

— Правильно пишут, — ответил он ровно, без вызова, но и без раскаяния.

Полковник медленно поднял взгляд. В серых глазах мелькнула искра.

— В смысле?

— По форме, товарищ полковник, всё правильно. По содержанию — ложь.

Тишина сгустилась. Каравай откинулся на спинку кресла, изучая подчинённого, будто впервые видел.

— Что-то ты, капитан, не в себе… Случилось что? Садись, не стой, как истукан.

Линёв наконец позволил себе опустить плечи и сел у края длинного стола. Голос его стал глуше, будто шёл из-под земли:

— Думаю я… никак не могу понять, как они это делают. Ни одной зацепки. Таксист — не при делах. Это точно. Простой мужик, работяга. Не сидел, не привлекался. На камере дорожного наблюдения его машина зафиксирована: остановился у вокзала, пассажир вышел — и он уехал на новый заказ. Работал ещё шесть часов… словно ничего и не было.

Полковник молчал, постукивая пальцами по краю стола.

— А по предыдущим делам? Есть хоть что-то?

— Нет. — Линёв покачал головой, и в этом движении было что-то безнадёжное. — По первому делу: в ресторане работала камера. Обычная суета. Телохранители сидели на месте минут двадцать, потом пошли искать своего босса… не нашли. Звонили ему много раз. Всё. По «мерседесу» в реке: потерпевшие в показаниях не путаются, но и показаний, по сути, нет. Трос, которым тянули автомобиль из воды, уходит в лес. Там — следы грузового автомобиля, но их мало, словно проехал кто-то. Видно, с лебёдкой был тот автомобиль. Поплавок, найденный у машины… обычный рыбацкий, каких полно на каждом пруду. Работал как усилитель сигнала к телефону.

— А звонки?

— Звонки были. Источник определить невозможно. Заключение экспертов. Осведомители… — Линёв горько усмехнулся, — информации не прибавили.

Полковник медленно встал. Подошёл к окну, за которым уже сгущались сумерки, и долго смотрел в серую даль.

— Да… — произнёс он наконец, и голос его прозвучал устало, почти растерянно. — Признаться, впервые встречаюсь с такими преступлениями. Чтобы без жертв… и без улик.

Линёв тихо, почти шёпотом:

— Жертвы есть. Жертвы жалобы пишут.

Каравай обернулся. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или на сочувствие.

— Да. Какие действия планируешь предпринимать?

— Факт ограбления пока не доказан. Потерпевшие отказываются давать выписки со своих зарубежных счетов. Мной отправлены запросы в те банки… но вы же сами знаете: ответа может вообще не быть.

Полковник кивнул. Тяжело, будто соглашаясь не только со словами, но и с самой безысходностью.

— Да, знаю. Но искать преступников всё равно надо. Есть хоть какие-то мысли?

Линёв молчал долго. Потом едва слышно:

— Нет мыслей.

Каравай подошёл ближе. Положил тяжёлую ладонь на плечо капитана — коротко, по-отцовски жёстко.

— Надо, чтобы были, капитан. Иди. Работай.

Дверь тихо закрылась за Линёвым. А в кабинете осталась лишь тишина — густая, тяжёлая.

Особняк криминального авторитета.

Сидоров Виктор Павлович.

Имя, которое произносили шёпотом, будто боясь потревожить саму тишину. Авторитет, которого уважали так же истово, как и боялись. Он всегда держал своё слово — без оговорок, без «если», без лазеек. Давно отсидел своё и теперь, словно невидимый страж, следил за порядком в тех тёмных сферах, куда компетентные органы либо не дотягивались, либо предпочитали не заглядывать. Методы его были жёсткими, почти безжалостными — и именно поэтому в городе стоял порядок. Тот самый, хрупкий, купленный кровью и страхом.

Для одних он был просто Сидор. Для других — Виктор Павлович, произносимое с почтительной осторожностью. У кого-то от одного звука его голоса в трубке падало давление, сердце сжималось в кулак. Кто-то считал за честь удостоиться даже короткого разговора. А большинство — молчаливое, осторожное большинство — готово было платить любые деньги лишь за то, чтобы этой возможности избежать. Возможность, впрочем, всегда находилась.

Его особняк на Каменном острове стоял среди старых лип и гранитных набережных, словно крепость в самом сердце исторического Петербурга. Сидоров любил это место почти нежно. Здесь, среди тяжёлых портьер, тёмного дерева и запаха старых книг, он проводил большую часть времени. Сейчас, в глубоком кожаном кресле своего кабинета, он медленно выпускал кольца дыма от дорогой кубинской сигары. Дым поднимался лениво, клубился под высоким потолком, и в этом дыму, напротив него, сидел его правая рука — заместитель, консильери, тень.

Высокий, стройный мужчина средних лет в идеально скроенном сером костюме. Модная стрижка, пронзительный взгляд, редкое и звучное имя-отчество.

— Значит… — Сидоров провёл пальцем по краю пепельницы, голос его был низким, почти бархатным, но в нём звенела сталь. — На сегодня уже пять случаев. Виртуозный отъём денег у граждан. Трое заявили в полицию. Двое — предпочли молчать. А полиция? Ищет?

Валерий Валерьевич слегка наклонил голову. Голос ровный, безупречный:

— Полиция в тупике.

Сидоров медленно выпустил очередное кольцо дыма. Взгляд его стал тяжёлым, почти хищным.

— Валерий Валерьевич… нам со своей стороны надо найти этих джентльменов удачи. Первыми. Работать им не мешать. С главным… я буду общаться лично.

В кабинете стало совсем тихо. Только тихо потрескивала сигара.

— Да, — ответил Валерий Валерьевич. — Мы уже работаем в этом направлении.

Сидоров кивнул — едва заметно, но в этом кивке чувствовалась власть, которая не нуждалась в подтверждении.

— Пожалуйста… держите меня в курсе. Мне весьма интересно это дело.

— Хорошо.

Слова повисли в воздухе, словно дым от сигары — тяжёлые, необратимые. А за высокими окнами Каменного острова медленно гас петербургский день, уступая место длинной, холодной ночи.

Промышленные помещения в районе Парнаса.

Длинное, угрюмое двухэтажное строение из серого железобетона — осколок советской эпохи, застывший среди пустырей и ржавых ограждений. Вокруг теснились автомобили съёмочной группы: фургоны с оборудованием, чёрные внедорожники, потрепанные легковушки. Внутри здания кипела нервная, почти лихорадочная киношная суета — свет софитов резал глаза, кабели змеились по полу, помощники метались, как призраки в дыму от дым-машины.

Максим Алексеевич Рощин командовал парадом. Он сидел в потёртом режиссёрском кресле, словно на троне, и голос его то срывался в визгливый фальцет, то обрушивался низким, тяжёлым басом, от которого вздрагивали стены.

— Послушай, Кеша… — он подался вперёд, глаза горели. — Сейчас ты не Кеша. Ты — боевая единица. Спецназовец. Мощный. Безжалостный. Ты мочишь террористов налево и направо. Я понятно изъясняюсь? Ты меня понимаешь?

Актёр Бендюрин стоял у подножия железной лестницы, вспотевший, в камуфляже, который уже успел пропитаться пылью и потом.

— Да, — коротко, почти обречённо ответил он.

Рощин вскочил с кресла. Кресло жалобно скрипнуло.

— Это счастье, когда тебя понимают! — голос его взвился до крика, эхом ударившись о бетонные стены. — Так почему же ты сбегаешь с этой чёртовой железной лестницы, словно балерина на пуантах, а не прыгаешь с неё, как тигр?! Как дикий зверь! В тебя стреляют! Пули со всех сторон! Гранаты рвутся! А у тебя… балет! Балет, Кеша!

Бендюрин опустил глаза.

— Я понял… — пробубнил он виновато, почти шёпотом.

Рощин хмыкнул, не веря ни единому слову.

— Что ты понял?.. Перерыв. Двадцать минут.

Актёр, будто спасаясь, вышел на улицу. Через открытые ворота было видно, как он прижал телефон к уху, нервно шагая вдоль стены. Минуту спустя у Рощина в кармане завибрировал мобильный. Он ответил мгновенно, и голос его вдруг стал бархатным, почти влюблённым:

— Изольда Андреевна… доброго денёчка. Да, я просто… хотел услышать ваш божественный голос. Конечно, соскучился. Самому звонить… как-то неудобно. Да, да… попросил Бендюрина. Согласен, способ необычный, но… рабочий. Нет-нет, как можно? Услышал. Слушаюсь. Исполняю.

Он медленно опустился обратно в кресло. На лице расплылась довольная, почти мальчишеская улыбка. Ассистентка бесшумно появилась рядом с небольшим серебряным подносом: маленькая чашка чёрного кофе и рюмка коньяка с тонкой долькой лимона на блюдечке. Рощин взял рюмку, не глядя на девушку, и произнёс тихо, но властно:

— Позови сюда Картохина.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым от выстрелов.

Глава 1. Фома

Глава 2. Игнат