«ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ ЛИЧНОСТЬ НИКОГО, КТО СТОИТ СНАРУЖИ ВАШЕГО ДОМА. НЕ ПОДТВЕРЖДАЙТЕ СВОЁ ИМЯ ИЛИ ИМЯ ЛЮБОГО ДРУГОГО ЖИЛЬЦА. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ НАРУЖНЫЕ ДВЕРИ И ОКНА. ОНИ ПЫТАЮТСЯ ПОЛУЧИТЬ ВАШЕ СОГЛАСИЕ. ОЖИДАЙТЕ ДАЛЬНЕЙШИХ ИНСТРУКЦИЙ».

Больше всего меня беспокоило необъяснимое «они». Экстренные сообщения не должны заставлять людей гадать, в чём именно заключается опасность. И никто не использует выражения по типу «они хотят получить ваше согласие», не объяснив, согласие на что именно. Я всё ещё размышлял, не взломал ли кто-нибудь систему оповещения, когда услышал стук в доме напротив. На улице было так тихо, что я мог посчитать каждый удар.

Дома на нашей улице стоят близко друг к другу, и с кухонного окна хорошо видна большая часть крыльца семьи Хэнли. Под светом их фонаря стоял мужчина, свободно сложив руки перед собой. Мне его пальто казалось чёрным, но, спустившись вниз, дочь заглянула через моё плечо и прошептала, что оно серое. Я сказал, что цвет не имеет значения, и она бросила на меня раздражённый взгляд, который всегда появлялся, когда я намеренно говорил что-то неточное.

Мужчина не пытался открыть дверь и не заглядывал в окна. Он стоял в двух шагах от входа, словно пришёл на запланированную встречу. Через несколько секунд он наклонился вперёд.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что это дом мистера [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

Никто не ответил. Мужчина подождал около двадцати секунд и повторил вопрос с абсолютно той же интонацией, включая короткую паузу перед фамилией. Дочь взглянула на оповещение в своём телефоне и спросила, не какая-нибудь ли это полицейская операция. Прежде чем я успел ответить, дальше по улице показался ещё один человек.

К тому моменту, когда я закрыл жалюзи, их было уже шестеро. Один стоял у дома Хэнли, другой — у дома Фельдманов через два дома от него, ещё трое расположились на противоположном тротуаре. Шестой шёл в нашу сторону. Ни у кого не было фонарика, рации, сумки, удостоверения или чего-либо ещё, что объясняло бы, почему они ходят по домам до трёх часов ночи.

Я вошёл в панель управления экстренными оповещениями через рабочий VPN. Сообщение находилось в активной очереди и имело действительную городскую цифровую подпись, то есть перед отправкой его подлинность была подтверждена. Я сделал скриншот и открыл историю маршрутизации. Прежде чем мне удалось продвинуться дальше, кто-то постучал в нашу входную дверь.

Три удара, пауза, ещё три удара. Дочь направилась к коридору, и я схватил её за запястье, прежде чем она успела сделать два шага. Мы остались на месте, пока из-за двери не раздался женский голос.

— Доброе утро. Можете подтвердить, что по этому адресу проживает Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] — не моё настоящее имя, но дальше я буду называть себя Сэмом. В тот момент женщина произнесла моё настоящее полное имя. Дочь повернула голову прямо на меня, услышав его, и я помню, как меня напугало это едва заметное движение, хотя женщина никак не могла видеть нас сквозь стену. Страх заставляет тебя оберегать даже то, что вовсе не нуждается в защите.

Женщина повторила вопрос. Когда никто из нас не ответил, она изменила формулировку:

— Можете подтвердить, что я разговариваю с Сэмюэлом [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Мой рабочий телефон завибрировал в руке. Звонила Джесса М. — она работала в городском центре связи и дежурила в ночную смену. Её имя я тоже изменил. Я ответил и прошептал, что снаружи кто-то спрашивает меня.

— Не отвечай ей, — сказала Джесса. — Не отвечай ни на один вопрос снаружи.

Она уже нашла оповещение в системе. Никто из сотрудников её смены его не создавал, а на панели управления было указано, что оно активировалось автоматически из архивного шаблона. Шаблон оказался настолько старым, что никто из нынешних сотрудников не узнавал его идентификатор. Джесса пыталась отследить причину запуска, когда все телефоны в доме снова завопили.

Новое уведомление пришло в 2:52. В нём говорилось, что предыдущее предупреждение было отправлено по ошибке, что люди за пределами жилых домов не представляют угрозы общественной безопасности и что жильцам следует сотрудничать с людьми в форме, проводящими проверку благополучия населения. В сообщении отдельно указывалось, что нужно открыть двери и выполнять требования предъявить документы. У него был тот же городской код, что и у первого оповещения.

Я обновил панель управления, пока Джесса всё ещё оставалась на линии. Второе уведомление было отправлено вручную её руководителем смены. Он увидел первое автоматическое предупреждение, - не связанное ни с каким серьезным происшествием или угрозой, а также нарушающее стандарты оповещения. Поэтому он решил, что это сбой, и исправил его.

— Какое из них настоящее?

— Оба.

Через дорогу мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли открыл дверь.

Мистеру Хэнли было за шестьдесят, и он всегда ходил весь до красноты обгоревший, потому что он считал солнцезащитный крем в основном маркетинговой уловкой. Каждый декабрь он развешивал рождественские гирлянды в шортах, независимо от того, насколько холодно было на улице. Именно этинелепые детали я до сих пор вспоминаю в первую очередь. В то утро он вышел на крыльцо в халате, с телефоном в руке.

Мужчина в сером пальто что-то сказал, но я не расслышал. Мистер Хэнли нахмурился, проверил второе, исправленное, оповещение на телефоне и снова посмотрел на мужчину. Тогда тот повысил голос:

— Можете подтвердить, что вы мистер [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли?

— Да, я [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Хэнли. В чём дело?

Мужчина один раз кивнул. Он не показал удостоверение, ничего не объяснил и не стал торопить его. Просто продолжал стоять на крыльце, пока мистер Хэнли ждал ответа, который так и не последовал.

В конце концов мистер Хэнли ушел в дом. Мужчина остался на прежнем месте.

Дочь спросила, что это значит. Я не мог сказать ей ничего полезного, поэтому позвонил в экстренную службу. Диспетчер ответила, что полиция направляется в жилые районы, но сотрудникам приказано не спрашивать имена у жителей.

Затем на заднем плане кто-то добавил:

— Если они уже знают ваше имя, но вы слышите в нем ошибки, не поправляйте их.

Прежде, чем я успел спросить, почему, за дверью заговорила женщина:

— Мистер Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Моё второе имя — не [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

На языке уже вертелось настоящее имя. Я не собирался его произносить. Кто-то неправильно назвал простой факт обо мне, и исправить его проще простого, - оставалось только выпустить слова наружу.

Рядом со мной дочь прошептала:

— Это не твоё второе-

Я прикрыл ей рот.

Она тут же замолчала. Женщина на крыльце ждала, и несколько секунд ничего не происходило. Затем она снова заговорила:

— Кто-нибудь внутри может подтвердить, что Сэмюэл [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] находится дома?

Дочь уставилась на меня.

Самое важное - она ни разу не произнесла [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ].

Мы поднялись наверх и держались подальше от окон. Её недосказанная фраза дала женщине информацию, но после этого она всё равно просила подтверждения. Я пока не понимал, почему эта разница имеет значение. Я знал лишь, что незаконченная фраза сузила список, по которому женщина пыталась нас найти.

Местные социальные сети быстро заполнились сообщениями. Одна женщина написала, что незнакомец возле её квартиры продолжает спрашивать какую-то Мелиссу, хотя никто с таким именем там не живёт. Кто-то другой рассказал, что человек у его дома постоянно неправильно произносил фамилию, а после каждого варианта делал паузу, словно ждал, что его поправят. Посты исчезали почти так же быстро, как появлялись, но дочь успевала делать снимки экрана.

— Они знают не всё, — прошептала она.

Я чуть не сказал ей, что это хорошо. Вместо этого посмотрел на дверь спальни и прислушался, ожидая следующего стука.

Джесса снова позвонила, в 3:11. Она нашла шесть отсканированных страниц, прикреплённых к архивному шаблону оповещения. Большинство были плохо отксерокопированы и датированы 1991 годом. Она прочитала мне всего две строки, потому что я попросил не зачитывать ничего, что не имело непосредственного отношения к делу.

— «Не подтверждайте, не отрицайте, не исправляйте и не повторяйте идентифицирующую информацию», — сказала она. — «Распознавание личности жильца возможно только в том случае, если жилец непосредственно виден лицу, запрашивающему сведения».

Вторая фраза объясняла, почему оговорка дочери ничего мне не сделала. Я находился за запертой дверью, вне поля зрения. Но она всё же подсказала женщине, какое второе имя попробовать следующим.

— Там есть ещё, — сказала Джесса. — Намного больше.

— Тогда не читай мне.

Она помолчала секунду.

— Наверное, это самое разумное, что ты сегодня сказал.

Женщина внизу снова постучала. К тому времени звук начал сливаться с обычными звуками частного дома — словно зимой сжимаются трубы или ветка касается карниза. Три удара, пауза, три удара, а затем каждые несколько минут новый вопрос. Она ни разу не звучала нетерпеливо.

В 3:19 с улицы донёсся крик.

Я выглянул из-за занавески в спальне. Четырнадцатилетний сын Фельдманов стоял перед их домом в одних пижамных штанах, босой и плачущий. Его мать пыталась оттащить его обратно к дому, а один из незнакомцев переместился от почтового ящика к краю их газона.

— Можете подтвердить, что ребёнок — [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] Фельдман?

Миссис Фельдман заслонила сына собой.

— Не смей произносить его имя.

Незнакомец посмотрел на неё.

Выражение лица миссис Фельдман изменилось.

— Благодарю за подтверждение.

Она потащила сына к входной двери. Посетитель не погнался за ними и даже не ступил на газон. Он остался возле тротуара, пока миссис Фельдман не затащила сына внутрь и не заперла дверь.

Это напугало меня сильнее, чем если бы он пошёл за ними.

Некоторое время мы с дочерью сидели на полу возле моей кровати и молчали. Она всё время крутила кольцо на правой руке — оно принадлежало её матери, Клэр. Клэр умерла три года назад, и большую часть этого времени кольцо висело на цепочке, потому что было слишком велико для дочери. Около шести месяцев назад оно наконец стало ей впору.

— Если они спросят, я ли это, не отвечай, — сказала она.

— Я знаю.

— Я серьёзно.

— Я знаю, Лил.

Её взгляд метнулся к двери.

— Не называй меня так, если они близко.

Она была права. Я об этом не подумал.

В 3:37 город отключил исходящие экстренные оповещения. Джесса написала мне, что полиция и пожарные переходят на номера домов, номера квартир и описания мест вместо личных имен. Она также прислала фотографию ещё одной строки из старого документа. В ней говорилось: " После установления личности жильца, физическое удержание в результате не помогало предотвратить его попытки приблизиться к объекту".

Это дало мне ответ, который я не хотел получать.

Я снова посмотрел через дорогу. Мужчина в сером пальто всё ещё стоял на крыльце Хэнли.

В 4:06 женщина возле нашего дома изменила тактику.

— Лил [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], можешь подтвердить, что находишься внутри?

Это тоже было не настоящее имя моей дочери. Женщина повторила его трижды, делая между попытками всё более длинные паузы. Дочь сжала кольцо матери так сильно, что кожа вокруг него побелела.

Затем женщина сказала:

— Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ], твоя мать просит тебя представиться.

Клэр была мертва уже три года.

За эти три года я успел обнаружить все места, в которых продолжает существовать умерший человек. Её имя всё ещё значилось в старой записи у стоматолога, супермаркет продолжал присылать ей купоны ко дню рождения, а одной из школьных систем потребовался почти год, чтобы перестать включать её в рассылку о посещаемости дочери. Хуже всего была городская анкета экстренных контактов, потому что я дважды пытался удалить её оттуда и после второй попытки решил, что у меня получилось.

Женщина повторила просьбу. Дочь вытерла лицо рукавом.

— Маме бы это не понравилось.

— Что именно?

— Что её используют, потому что кто-то не обновил базу данных.

Я чуть не рассмеялся, что показалось неправильным. Пока я не вспомнил, как однажды Клэр сорок минут провисела на телефоне, потому что коммунальная компания добавила лишнюю букву в нашу фамилию. Дочь тоже это помнила. Несколько секунд мы обе пытались не рассмеяться, пока кто-то стоял снаружи и использовал умершую женщину, чтобы выманить данные её ребёнка.

Полиция добралась до нашего конца улицы где-то после четырёх часов. Сотрудники держались подальше от входных дверей и через громкоговорители направляли людей, используя только номера домов. Они организовали маршрут эвакуации через соседние задние дворы и переулок, ведущий к парковке начальной школы. Никто не говорил, что эти незнакомцы уйдут на рассвете, и никто не хотел проверять, безопаснее ли оставаться внутри.

Перед эвакуацией нашего квартала Джесса позвонила в последний раз. Она сказала, что городскому командному пункту нужен кто-то из моей компании, потому что они не могут полностью отключить старый механизм запуска оповещения, не обесточив при этом часть сети экстренной радиосвязи. На моём рабочем телефоне находился необходимый им токен доступа. Это означало, что, как только мы доберёмся до школы, кто-то заберет меня у дочери.

Я отказал.

Дочь услышала достаточно, чтобы понять, о чём речь.

— Пап, если это остановит ещё одно оповещение, иди.

— Я тебя не оставлю.

— Но это ведь совсем недалеко.

— Дело не в этом.

Тогда на её лице появилось выражение Клэр — то самое, которое означало, что спор уже закончен, просто я ещё не успел это осознать. Я ненавидел, что она всё ещё умела так смотреть. Ещё сильнее я ненавидел то, что она была права.

В 4:48 по громкоговорителю назвали номер нашего дома.

Мы вышли через заднюю дверь и двинулись по дворам вместе с тремя соседними семьями. Полицейские прикрепили к заборам картонные таблички со стрелками и номерами домов, написанными маркером. Люди, которые годами каждое утро приветствовали друг друга, проходили мимо, не называя имён и не здороваясь.

В конце переулка сотрудники полиции провели нас через временные ворота на парковку школы. Незнакомцы оставались на улицах, иногда видимые в промежутках между домами, но не приближались к людям, которых не могли ясно разглядеть. Наконец-то строка из отчёта 1991 года обрела для меня практический смысл.

Городской куратор заметил удостоверение подрядчика, прикреплённое к моему ремню.

Он поднял планшет с открытой панелью управления связью и указал в сторону мобильного командного трейлера.

Дочь один раз сжала мою руку.

— Иди.

Я сказал полицейскому рядом с нами, чтобы он оставил её внутри ограждённой зоны и не называл по имени. Он выглядел измученным, но кивнул так, будто понимал, о чём я. Затем я последовал за куратором в трейлер.

Внутри около шести человек пытались остановить процесс оповещения, не отключив вместе с ним всю радиосистему. Архивное предупреждение запустил не человек. Его автоматически активировал механизм, связанный с базой данных вызовов 911, после того как достаточное количество звонков из одного района было помечено тегами «неизвестное лицо», «место проживания», «сведения о жильце» и «отказ покинуть территорию».

Кто-то создал этот механизм, потому что подобное уже происходило. Система сделала ровно то, для чего её разработали.

Второе оповещение было ошибкой.

Я помог изолировать старую автоматическую систему и отключить шлюз публичных оповещений. Пока мы работали, я обнаружил ещё один файл, прикреплённый к исходному шаблону: более позднее резюме происшествия от 1989 года. В нём говорилось, что были зафиксированы девятнадцать подобных незнакомцев, и особо подчёркивалось: они не обладали никакими предварительными сведениями о личностях жильцов.

В 1989 году, судя по всему, они еще приходили, ничего заранее не зная.

Полицейский открыл дверь трейлера, прежде чем я успел прочитать дальше.

— Вы тот взрослый, который пришёл с девочкой-подростком из дома 214?

Я кивнул, не подумав о том, считается ли кивок подтверждением. Он не был одним из тех незнакомцев, а мы находились внутри трейлера, вне поля зрения с улицы. И всё же после этого действия я весь покрылся потом.

— Она в зоне воссоединения. Нам нужно, чтобы вы пошли с нами.

Зону воссоединения организовал отдел взаимопомощи из другого города. Они использовали стандартные бланки для информации о гражданах во время ЧС, потому что никто не проинструктировал новоприбывших сотрудников о том, какие вопросы задавать не следует. Молодой полицейский стоял рядом с моей дочерью у одного из автобусов, держа планшет с бумагами и раздражённо глядя на всех, кто отказывался сотрудничать.

Женщина с моего крыльца стояла через дорогу. Она последовала за нами. Мы с дочерью заметили её одновременно.

Полицейский указал сначала на неё, потом на меня.

— Это твой отец?

Каждая клетка моего тела хотела ответить. Дочь посмотрела на меня.

В голове снова прозвучала строка из старого отчёта: не подтверждать, не отрицать, не исправлять и не повторять идентифицирующую информацию. На секунду я подумал, что должен остановить её, потому что отрицание может быть не менее опасным, чем подтверждение.

Она покачала головой. Женщина через дорогу наблюдала. Полицейский нахмурился.

— Ты его не знаешь?

Дочь снова покачала головой. Ничего не произошло. Я видел, как тяжело она дышит. Полицейский повернулся ко мне.

— Сэр, она с вами?

Я посмотрел на дочь.

Я учил её кататься на велосипеде на парковке церкви за нашим первым домом. Я знал, что она ненавидит бананы, но любит банановый хлеб, что она спит, высунув одну ногу из-под одеяла, что она плохо умеет лгать и до сих пор пишет сообщения на отключённый номер своей матери в день рождения Клэр. Я стоял в полутора метрах от дочери, пока она говорила незнакомцу, что не знает меня.

Я покачал головой. Полицейский уставился на нас обоих, словно мы сошли с ума.

Женщина через дорогу не двигалась.

Полицейский пробормотал что-то о том, что лучше свериться со списком номеров домов, и направился к командному пункту. Мы с дочерью не двигались, пока он не ушёл.

Женщина заговорила с другой стороны улицы:

— Можете подтвердить, что девочку зовут Лили [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]?

Я промолчал.

— Можете подтвердить, что Лили Ортега — ваша дочь?

Дочь уставилась на асфальт. Женщина ждала. Подъехал автобус и скрыл её из виду. Я схватил дочь за руку и посадил в автобус.

Это был последний раз, когда тем утром я видел кого-либо из них.

К рассвету пропали сорок три человека. Мистер Хэнли был среди них. Как и маленький сын Фельдманов. Миссис Фельдман выжила.

Миссис Хэнли рассказала полиции, что после того, как её муж подтвердил своё имя, он вернулся в дом и запер дверь. Почти час он сидел у подножия лестницы, пока мужчина в сером пальто оставался на крыльце. По её словам, он всё повторял, что хочет выйти наружу, а она должна оставаться наверху, что бы он ни говорил.

В 4:13 она услышала, как он плачет. Затем услышала, как открывается засов. Больше она никогда не слышала его голоса.

Эта деталь изменила моё понимание слова «согласие».

Нас с дочерью официально воссоединили после восьми утра. К тому времени кто-то разработал процедуру с использованием номеров домов, фотографий помещений, и письменных ответов, которые не требовалось произносить вслух в поле зрения улицы. Когда дочь наконец вошла через двери школьного спортзала, она обняла меня так крепко, что у меня заболело плечо.

Позже, сидя на полу среди сотен других эвакуированных, она спросила, поверил ли я ей, когда она сказала, что не знает меня. Мне понадобилась секунда, чтобы ответить, потому что я всё ещё воспринимал каждую фразу как ловушку.

— Да.

Это был первый вопрос о ней, на который я ответил за всё то утро.

Несколько дней город называл произошедшее скоординированным инцидентом, угрожающим общественной безопасности, с участием сотрудников-самозванцев и несанкционированного использования системы экстренной связи. Эта формулировка исчезла после того, как журналисты выяснили, что первое оповещение поступило из собственной аутентифицированной системы города. Старый файл 1991 года удалили со всех серверов, к которым у меня был доступ, а Джессу перевели с ночных дежурств.

Я сохранил один снимок экрана с резюме происшествия 1989 года. Там говорится, что раньше посетители приходили, не зная заранее никаких имен. Я не могу перестать об этом думать.

Три ночи назад, ровно в 2:40, каждый телефон в городе получил текстовое уведомление с просьбой проверить профили экстренных контактов домохозяйств. Сообщение было частью настоящей кампании по техническому обслуживанию, а не архивной системы оповещения. Я знаю это, потому что обслуживание этого шлюза по-прежнему входит в мои рабочие обязанности.

Дочь принесла мне свой телефон, не прикоснувшись ни к одной кнопке на экране. В профиле значились три человека, привязанных к нашему старому адресу.

Я.

Моя дочь.

Клэр.

На экране было две кнопки: ПОДТВЕРДИТЬ, ЧТО ДАННЫЕ АКТУАЛЬНЫ и СООБЩИТЬ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ.

Мы не нажали ни одну.

Вчера я вошёл в систему с правами технического обслуживания, чтобы узнать, что происходит с профилями, которые проигнорировали оповещение. Кампанию разработал подрядчик после того происшествия, потому что городские власти хотели повысить точность данных об экстренных контактах. Профили, с которых ответа не поступило, не остаются необработанными.

По окончании срока ответа система автоматически помечает их как актуальные.

Поле статуса называется ПОДТВЕРЖДЕНО.

Срок истекает завтра в 2:40 ночи.

Именно поэтому я пишу это сейчас.

Я изменил все имена, все номера домов и всё остальное, что, по моему мнению, может нас выдать. Если вы всё равно узнали все происходящее, особенно если живёте в нашем городе, не пишите, кто мы. Не исправляйте ничего, что я намеренно написал неправильно.

И, пожалуйста, не пытайтесь угадать, изменил ли я имя Клэр.

-
-
-
-
-
Оригинал

После прошлого поста я твердо намеревался пойти в полицию. Правда. Утром проснулся с мыслью, что с меня хватит: отдам кассету, все объясню и наконец предоставлю кому-то другому разбираться с чертовщиной, которая творится в «Final Cut Video».

Но стоило после работы выйти к машине, как я увидел, что ее вскрыли.

Водительская дверь распахнута настежь, бардачок выпотрошен, бумаги и хлам валяются прямо на асфальте. Сиденья исполосованы глубокими порезами, наружу лезет поролон. Тот, кто это сделал, искал не деньги. Им нужна была кассета. Они пытались замести следы.

Я на полной скорости помчался домой, но оказалось, что машина – лишь начало.

Входная дверь треснула, косяк полностью разнесло от мощного удара при взломе. Ящики комода выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Кошелек, ноутбук, телевизор – вся ценная техника на месте. Пропала только кассета. Мысль о том, что они знали о моих планах пойти в полицию, парализовала. Они вечно опережали меня на шаг. Но не в этот раз.

Я выхватил из комнаты бейсбольную биту, проверил телефон и прыгнул обратно в машину. В этот раз я ехал туда не как испуганный коллекционер или клиент. Я ехал как человек, которому нужна правда, и который пойдет ради нее на все. Они не помешают мне вернуть пленку.

Около пяти вечера колеса моей машины взвизгнули на парковке «Final Cut Video». Едва заглушив мотор, я выскочил наружу и с битой в руках бросился к дверям.

Ряды кассет в секции «НОВИНКИ», казалось, пристально уставились на меня. От приторного запаха полироли для пластика тошнило, свет зловеще отражался от боксов, заставляя названия мерцать.

Влажными от пота пальцами я крепче перехватил биту, высматривая любую опасность. Краем глаза уловил какое-то шевеление между стеллажами, но стоило резко обернуться – никого. Возможно, шалили нервы, но чутье вопило: они знали, что я приду.

– Вернулся за новым фильмом?

От неожиданности я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Фульчи вырос прямо передо мной, в какой-то паре сантиметров.

– Нет… на самом деле… мне нужны ответы. Сейчас же, – выдохнул я, заставляя дрожащие руки крепче сжать рукоять биты.

Он сузил глаза и расплылся в улыбке, словно владел тайной, которая мне и не снилась:

– О? И что же ты хочешь знать?

Я с трудом сглотнул, чувствуя, как перехватило горло:

– Я знаю, что записано на тех кассетах… Рот… он ведь хладнокровно убил тех подростков в Саммербруке. А Хупер… ее семья… это твоих рук дело. Ты их убил.

Его голос упал на октаву ниже, но в тоне послышалось искреннее веселье:

– Я никого не убивал. Я создавал искусство. А ради ремесла порой приходится приносить жертвы.

– Да это же живые люди, ради всего святого! Это выходит далеко за рамки режиссуры! – закричал я, отступая глубже в проход, чтобы увеличить дистанцию.

– А, видишь? Ты упускаешь суть, – Фульчи подался вперед. – Я дарю им новую жизнь, увековечиваю их. Как думаешь, вспомнил бы их хоть кто-то, продолжи они влачить свое серое, заурядное существование? Кто назовет имена жертв серийных убийц? Зато культовых персонажей хорроров знают абсолютно все. Это не просто фильмы, парень. Это культ. Культ с хорошим светом.

– Ты безумен, – отрезал я. – Отнимать чужие жизни – это не искусство.

– Ты ни хрена не понимаешь! – взревел он, точно ребенок в истерике. – Я ошибся в тебе. Я-то думал, ты хочешь творить, а не просто чахнуть над коллекцией. Ты не готов отдать за это жизнь. Ты не настоящий фанат ужасов.

– Ты промыл мозги Роту, чтобы он прикончил друзей, ты убил родителей Хупер… Ты просто конченый псих, ясно тебе?!

– Нет… совсем мимо, – он зловеще рассмеялся, глядя на направленную на него биту.

– Хватит этого бреда!

В отчаянной попытке заткнуть его я наотмашь взмахнул битой. Но прежде чем дерево достигло его головы, чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в мои запястья.

– Пустите! – закричал я, отчаянно извиваясь в тщетной попытке вырваться из западни. Мне удалось съездить Роту локтем в плечо. Удар вышел добротным, парень глухо крякнул, но это его не остановило.

Вдвоем они поволокли меня в глубь прохода. Навалившись всей массой, нападавшие впечатали меня в соседний стеллаж. Полки затряслись от безумной возни, хлипкие стенды накренились, и десятки пластиковых боксов лавиной посыпались на пол, с грохотом разлетаясь в разные стороны.

В разгаре потасовки биту выбило из пальцев, и она со свистом улетела куда-то под ноги. Ударом кулака в челюсть удалось заставить Рота покачнуться и отпрянуть назад, к полкам. Но прежде чем я успел потянуться за оружием, в ребра с сухим хрустом прилетел страшный удар битой, и мир вокруг мгновенно сузился до размеров темного туннеля. Я рухнул на пол, судорожно хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Легкие полностью опустели.

Хупер послушно протянула биту Фульчи. Тот перехватил ее с будничной улыбкой и брезгливо швырнул в угол.

– Ай-яй-яй, – вздохнул он, перешагивая через мешанину раскиданных кассет и застывая прямо надо мной. – Придется прибраться здесь позже. Хупер, Рот… тащите нашего друга в заднюю комнату. Я хочу ему кое-что показать.

Мешкать они не стали. Меня потащили по темному коридору мимо выцветшего плаката к фильму «Нападение помидоров-убийц». При повороте за угол я сильно приложился плечом о стену и невольно застонал от резкой боли.

Тяжелая дверь с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» распахнулась, открывая кромешную тьму.

Фульчи щелкнул выключателем, и свет залил комнату, которая меньше всего на свете походила на служебное помещение магазина. Голый бетонный пол, стены до самого потолка заставлены промышленными металлическими стеллажами. На полках ровными рядами выстроились сотни безликих черных видеокассет и дисков без маркировки. На каждой коробке белела лишь скромная наклейка с номером и фамилией. Сотни фамилий.

И тут я увидел их. Примерно дюжина человек сидели ровным кругом прямо на полу. Мужчины, женщины, даже подростки лет шестнадцати, не старше. Все как один одеты в темную одежду, головы опущены, глаза закрыты. Перед каждым на полу стояла расчехленная видеокамера, и красные огоньки записи мерно мигали в такт синхронному дыханию. Казалось, люди погрузились в глубокую медитацию или безмолвно молились стоящей перед ними технике. Я узнал каждого из них. Именно эта безликая толпа стояла прошлой ночью под моими окнами и гипнотизировала дом взглядом.

Фульчи медленно прохаживался между ними, точно проповедник перед паствой.

– Знакомься, – он указал рукой на живой круг. – Наша верная съемочная группа. Каждый крик, каждый порез и каждый кадр, который довелось увидеть на пленке, – все это их заслуга. Камера для них – святое причастие, а объектив никогда не врет.

Он опустился на корточки рядом с самым юным участником – бритоголовым мальчишкой с испачканными в крови кончиками пальцев – и аккуратно поправил штатив перед ним.

– Они учатся, снимают и, что самое главное, заслуживают право на имя. Каждый начинает обычным зрителем, вуайеристом. Но со временем всем хочется заглянуть за кулисы, узнать изнанку процесса, – его палец указал на стеллажи с кассетами. – Каждый завершенный проект попадает в наш каталог, а каждый творец становится частью коллекции. Смерть мимолетна, а искусство… искусство бессмертно.

Веки мальчишки дрогнули, и он едва слышно прошептал одними губами:

– Мотор.

По рядам сидящих пробежал низкий, утробный гул. Люди принялись тихо, монотонно напевать, и их тела начали мерно покачиваться в такт этому безумному мотиву. Я попытался отвернуться, чтобы развидеть этот кошмар, и наткнулся взглядом на большую перфорированную доску на дальней стене. Вся ее поверхность была упрятана стоп-кадрами, случайными снимками и фотографиями, сделанными издалека через мощный длиннофокусный объектив.

На снимках были жертвы. Десятки испуганных до смерти людей. Мое фото красовалось среди многих других, причем строго по центру композиции. Кто-то размашисто вывел под ним красным маркером: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Фульчи проследил за моим взглядом и довольно прищурился.

– Видишь? Ты стал частью проекта гораздо раньше, чем думаешь. Мы снимаем тебя с первой секунды, как ты переступил этот порог.

Он подошел к одному из металлических стеллажей и выудил свежий пластиковый бокс. Эта коробка не была разбита или затерта временем, как остальные – глянцевая, чистая, будто только из типографии. Он поднял ее повыше, демонстрируя мне, и внутри у меня все оборвалось. С обложки на меня смотрел я сам – точный стоп-кадр того момента, как я испуганно выглядываю из-за жалюзи собственного окна.

ИНИЦИАЦИЯ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

– Это твой большой дебют, – в его голосе сквозила ядовитая, издевательская усмешка.

Я промолчал. Горло перехватило судорогой. Пальцы Хупер и Рота мертвой хваткой впились в мои плечи – так загонщики удерживают животное перед финальным ударом.

– Не принимай на свой счет, – проворковала над ухом Хупер. – Перед первой сценой все немного нервничают.

Фульчи с сухим пластиковым кликом опустил кассету на ближайший рабочий стол.

– Ну же, давай выставим тебя перед объективом. Ты ведь у нас прирожденный актер.

Пение сектантов стало громче, они разом открыли глаза и уставились прямо на меня. По комнате забили резкие красные стробоскопические вспышки – огоньки записи на камерах сфокусировались на моем лице. Мозг панически вопил, требуя двигаться, сделать хоть что-то, но тело отказывалось повиноваться.

Со стола он подобрал мелкий металлический предмет. Это был канцелярский нож.

– Не переживай, – бросил Фульчи, со щелчком выдвигая лезвие. – Нам нужен всего один хороший дубль.

В этот миг страх заставил меня очнуться. Резкий удар левым локтем назад пришелся Роту прямо в ребра. Тот согнулся от боли, выпустив мои руки. Хупер истошно взвизгнула, стоило мне выкрутиться из ее хватки. В отчаянии она попыталась перехватить меня, но я уже спотыкался на пути к выходу, а Фульчи бросился в погоню.

– Не выключать камеры! – заорал он, когда я вылетел в коридор.

Каждый шаг отзывался невыносимой болью в месте, куда прилетела бита. Дышать становилось все труднее – каждый вдох резал легкие, точно осколки стекла. На данном этапе я уже не столько бежал, сколько пытался удержать равновесие и не рухнуть.

Монотонное пение за спиной переросло в безумный хохот – секта лавиной неслась следом, топот сотен ног грохотал совсем близко. Я краем глаза ловил силуэты видеокамер, красные огоньки которых прыгали в темноте, точно чужие глаза. Не рискуя больше оборачиваться, я мчался изо всех сил.

– Не беги! – эхо разнесло голос Фульчи где-то позади. – Фокус собьется!

Я ворвался в торговый зал и с размаху налетел на стеллаж, отчего куча кассет с грохотом полетела на пол. Одна из них от удара раскололась, и черная магнитная лента змеей расползлась под ногами.

Сердце бешено колотилось, но остановка означала смерть. Адреналин бурлил в венах, пока я пробивался к выходной двери. Пальцы скребли по краям полок, тело умоляло двигаться быстрее. Крики Хупер и Рота рикошетили от стен магазина, а за ними слышалось шуршание ног десятков других преследователей.

Я всем телом вышиб стеклянные двери наружу, на парковку. Неоновая вывеска «Final Cut Video» над головой мигала, словно умирающее сердце. Прохладный ночной воздух хлестнул по лицу, а из дверного проема за мной уже вываливалась безумная толпа.

Вскинув камеры, они преследовали меня, словно стая диких зверей. Паника сковала движения, я судорожно пытался нащупать ключи в кармане.

Я отпер замок и заскочил в салон в тот самый миг, когда чужая рука едва не царапнула меня по плечу.

Я захлопнул дверь и в ужасе наблюдал, как они с диким остервенением облепили машину. Автомобиль заходил ходуном под их весом. Кто-то со всей дури колотил по лобовому стеклу, отчего по нему поползли паутины трещин, другие пытались выломать запертые двери.

Задыхаясь от страха, я вогнал ключ в замок зажигания и провернул его. Хор окровавленных кулаков забарабанил по водительскому стеклу, и двигатель, наконец, мощно взревел.

Шины взвизгнули по асфальту, стоило мне до упора утопить педаль газа. Машина рванула вперед, сбросив нескольких сектантов с капота.

Тошнотворные глухие удары тел о металл слились со звуками криков, пока я пробивал себе путь сквозь этот хаос. Некоторым все же удалось мертвой хваткой вцепиться в капот и борта.

Одним резким, крутым виражом я отправил их в полет.

Парочка безумцев угодила прямо под колеса, когда я на полной скорости разносил парковку. Машину жестко подбрасывало от каждого наезда на тело. Их истошные вопли перекрывали рев мотора, я кожей чувствовал жуткое трение под колесами.

В этой неразберихе кто-то прокатился по лобовому стеклу, а сзади кулаки яростно молотили по багажнику. Этот глухой стук преследовал меня, пока я с пробуксовкой вылетал на трассу.

Я параноидально косился в зеркала, высматривая силуэты чужих фар за спиной, по пути к межштатной автомагистрали. К огромному облегчению, погони не было.

Машины, которые обгоняли меня на шоссе, заставляли вздрагивать – я то и дело думал, что это может быть секта Фульчи.

Я честно понятия не имел, куда еду, просто продолжал гнать и сворачивать на случайных съездах в надежде, что они меня никогда не найдут. Я не смел смотреть в зеркало заднего вида дольше, чем это было необходимо.

Онемение расползалось по рукам от того, как долго и сильно я сжимал руль. Ребра пульсировали от мучительной боли, а жжение в груди напоминало нападение тысячи пчел. Каждая попытка вздохнуть превращалась в жалкий, поверхностный хрип, отчего по краям поля зрения сгущались тени.

Не оставалось сомнений, что у меня трещины или переломы ребер, но я не мог позволить себе остановиться и заняться ими прямо сейчас. Мили проносились мимо, и я едва замечал их, пока на приборной панели не вспыхнул индикатор пустого бака.

Я свернул на следующем съезде и припарковался у колонки ближайшей заправки. То, что должно было быть машинальным действием, показалось каторжным трудом, пока я путался, пытаясь открыть крышку бензобака и вставить пистолет, чтобы заправить бак.

Дрожь пробежала по позвоночнику, когда в памяти всплыла перфорированная доска, моя фотография и слова под ней: СЪЕМКА В ПРОЦЕССЕ.

Моя любовь к ужастикам обернулась против меня: Фульчи использовал ее как оружие. Те кассеты не были дружеским приглашением – они служили инструментом самой извращенной дрессировки. Этот псих не просто пытался запугать или подчинить меня, он целенаправленно делал меня частью своего жуткого сценария.

Сильнее всего пугало осознание того, насколько легко ему удавалось манипулировать сознанием людей. Он уже сколотил вокруг себя толпу фанатиков, слепо верящих в его бред. Возможно, в чем-то он оказался прав: в хоррорах действительно скрыта доля религиозного поклонения.

Может, в этом и заключается истинная суть ужасов – способ выдрессировать и выпустить наружу монстров, которые изначально сидели внутри каждого из нас? Если это так, то сколько еще таких потенциальных тварей бродят по свету в ожидании команды?

Заправочный пистолет отщелкнулся с громким кликом, оборвав мои мысли. Я вернул его на место, забрался обратно в салон и с тяжелым хрипом рванул с места.

Когда машина снова влилась в поток на шоссе, мир за лобовым стеклом размазался в мешанину красок и бешеного движения. Пейзаж циклично повторялся с каждой милей, уходящей в бесконечную ночь, напоминая сцену, которую я никак не мог вырезать при монтаже.

Тело отчаянно умоляло о сне, но единственной причиной, по которой я продолжал держать глаза открытыми, была дикая боль в ребрах – она расползалась по груди и горела, точно лесной пожар.

Время окончательно потеряло смысл. Наконец я свернул на парковку какого-то зачуханного придорожного мотеля. Никогда еще я не был так счастлив видеть подобную помойку.

Короткий разговор с парнем за стойкой даровал мне ключ от номера, в котором стойко пахло смесью старых сигарет и хлорки. Несмотря на малопривлекательный вид комнаты, за последние несколько дней я впервые почувствовал себя в относительной безопасности.

Сразу же заперев дверь и убедившись, что снаружи все чисто, я набрал свою страховую компанию. Сообщил про фургон, который протаранил меня сзади, и подробно описал масштаб повреждений после погрома в доме.

Затем я набрал полицию. Выложил копам все, что знал: точный адрес магазина, номерной знак фургона преследователей и то, что довелось увидеть на кассетах. Офицер на том конце провода заверил, что будет проведено тщательное расследование и со мной свяжутся позже для официальной дачи показаний.

Мне очень хотелось бы верить, что они отнеслись к моим словам серьезно, но стопроцентной уверенности у меня нет. Пока что я перекантуюсь в этом мотеле и залягу на дно.

Я публикую это, потому что люди должны знать: если со мной что-то случится или если у кого-то есть хоть какая-то информация о «Final Cut Video»… пожалуйста, немедленно свяжитесь с властями. Пусть у меня есть комната с четырьмя стенами, замком и светом, который я могу оставить включенным на ночь, я никуда отсюда не высунусь, пока не буду уверен, что выходить на улицу снова безопасно.

Как только я узнаю новые подробности по моему делу, я продолжу выпускать обновления. До тех пор это будет мой финальный пост на эту тему.

Даже несмотря на то, что я вырвался…

Не думаю, что они уже закончили съемку.

~

Оригинал

P.S.:
Сегодня у Пингвина день рождения. Причём уже шестой =)

Честно говоря, даже не верится. Шесть лет мы с вами читаем страшные истории, открываем люки подвалов, которые лучше было не трогать, строим теории и периодически коллективно решаем, что сегодня спать со светом - это именно то, что надо

По такому поводу было решено сделать небольшой сюрприз

На подписку от 3 до 12 месяцев в течение недели будет действовать скидка. Так что если давно хотели заглянуть глубже в архивы или просто остаться с Пингвином подольше и поддержать проект - сейчас самый подходящий момент ❤️

Подписаться можно здесь - БОЛЬШАЯ КРАСНАЯ КНОПА

Но одним этим дело, конечно, не закончится!
В это воскресенье в закрытом канале снова устраиваем наше совместное погружение в серию.

Мы нашли серию про няню, старый дом и три очень странных правила.
Самое важное из них звучит довольно просто: если ребёнок заговорит о человеке в подвале - игнорировать.
Проблема в том, что ребёнок явно чего-то боится. Родители явно что-то скрывают. А из-за подвальной двери по ночам начинают доноситься звуки.

Растягивать её на несколько недель нам показалось преступлением, а тут ещё и повод хороший. Поэтому все части выйдут в один день.
Начнём и в этот же день доберёмся до финала 😊

Так что на воскресенье советую запастись чаем, чем-нибудь вкусным и свободным вечером. Подробности по времени и формату ещё напишу отдельно в телеграм.
Спасибо всем, кто читает Пингвина все эти годы, и отдельное спасибо тем безумцам, которые с нами уже не первый год!

Шесть лет позади. Надеюсь, впереди ещё не один год и сотни хороших историй.
А вам искренне желаю, чтобы страшные истории в вашей жизни встречались только в наших историях

Ваш Пингвин Полуночник, всем бу 🌕

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вы, наверно, удивились бы, узнав, сколько трупов можно найти в пустыне.

И еще больше удивились бы, узнав, как часто люди с этими трупами забавляются. А впрочем, не знаю. Раз почти все мы тут — торчки или неблагополучная молодежь, которой на роду написано повторять ошибки мамаш-алкоголичек и папаш-извергов, может, вы и вовсе не удивитесь.

Гвоздь прошлой зимы — труп — нашел мой лучший друг Кэмерон: старика в развалившемся трейлере. Седая борода, слипшаяся от трупного сока, свисала ниже костлявых колен, поэтому Кэмерон купил ему в «Все по доллару» красный колпак и окрестил Сатаной Клаусом. Сатана Клаус пользовался большим успехом у всего пустынного отребья, пока Гиджет Ганьон не проболталась брату, а брат у нее был помощником шерифа.

Кэмерона это взбесило. Он вырос не здесь и здешних правил не понимал: стукач найдется всегда, нытик найдется всегда, урод найдется всегда, и всегда найдется кто-то, кто мечтает тебя убить.

А если бы и понимал, ни за что бы не поверил, что урод и та, кто мечтает его убить, — это я, в одном лице.

Мы с Кэмероном знали друг друга с тех пор, как подростками лежали в окружной психбольнице. Впервые в жизни у обоих было чувство безопасности и хоть какой-то порядок. Честно говоря, я по этому скучаю.

Как только стало можно, мы съехались. Сразу скажу: любовниками мы не были. Даже не пробовали. Секс у меня был неотделим от травмы, а разделять их я не особенно рвалась, так что целомудрие хранила добровольно.

Кэмерона это приводило в восторг, потому что комплекс Мадонны и блудницы был у него размером с Вавилон. Я была его чистой, непорочной принцессой. Поэтому он платил половину по моим счетам, поддерживал меня морально и ничего не просил взамен.

Не то чтобы он сам обходился без секса. Кэмерон был кобель, каких поискать. Только ради этого он и ходил на рейвы и вечеринки: ради девок.

На такой вот вечеринке я и познакомилась с Папочкой.

Гуляли в раздолбанном складе, где пахло падалью и спиртным. Поначалу Кэмерон от меня не отлипал — наверно, чтобы никто не налетел и не стащил его Мадонну с пьедестала. Но долго это не продлилось. Никогда не длится. Одна девица, смутно мне знакомая (черные волосы до пояса, а косметики столько, что впору соскребать шпателем), пялилась на него без всякого стеснения.

По-моему, это было неуважение: на непосвященный взгляд мы с Кэмероном все-таки были парой.

Кэмерон к тому времени набрался. А пьяный он распускает руки, даже со мной. Поэтому я прижалась к нему, обвилась вокруг. Ему понравилось: обниматься можно, от этого пьедестал не рушится. От этого он только чувствует себя особенным.

Но я дала маху.

Мы сидели в углу и начали дурачиться. Он смотрел на меня так, как больше никто никогда не смотрит: светло, тепло, с надеждой, будто я самый главный человек на свете. Я чувствовала, что качаюсь на краю пьедестала. И тут он потянулся меня поцеловать.

Я запаниковала. Опомниться не успела, а уже бежала.

Я представляла себе, что лечу: выскочу наружу, оттолкнусь и взмою в бешеный круговорот созвездий. Я почти видела это: склад уменьшается внизу, ночной ветер остужает тошнотный жар внутри. На один безумный миг я почувствовала, как из кожи лезут перья: жесткие, колючие, растут на глазах.

Я выбежала наружу и остановилась. Ни перьев, ни полета, ни ночного ветра, который соскоблил бы с меня все поломанное.

Когда Кэмерон меня нашел, холод уже пробрал меня до костей, и меня трясло.

Только когда он тронул меня за плечо, я поняла, что плачу. Торопливо вытерла глаза и обернулась.

Черноволосая девица топталась в нескольких шагах. На лице у нее была улыбочка, не то тревожная, не то довольная.

— Слушай. — Язык у Кэмерона слегка заплетался. — Мы с Деметрией уходим. Доберешься домой?

— Ее зовут не Деметрия, — сказала я со всей скукой, какую смогла изобразить. — Ее зовут Бритни.

Он вдруг стал заметно трезвее.

— Ты же понимаешь, что неважно, как ее зовут?

Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, ужасно долго. Он чего-то ждал, и я это знала. Но дать этого не могла. А если бы и могла, то перестала бы для него что-то значить в ту же секунду, как он это получит.

— Не заставляй ее ждать, Кэмерон.

Лицо у него как-то вытянулось кверху, а потом опало в плоскую улыбку. Он вяло махнул мне и ушел с Деметрией.

Я досчитала до тысячи и вернулась внутрь.

На меня волной накатила влажная духота: пот, моча, пивная отрыжка. Толпа извивалась и копошилась, как черви. Гремела музыка. Над всем этим крутились дешевые огни. Все казалось таким бессмысленным. Ничего здесь сегодня не произойдет. Ничего здесь не произойдет никогда, ни в какую ночь.

Я опустила глаза. Среди жвачки, пролитой выпивки, выбоин и пятен на полу были написаны черным маркером три слова:

Иди к Папочке

Под ними стрелка показывала на восток.

Я подняла глаза на бессмысленную вечеринку и подумала о Кэмероне, о том, как он на меня смотрит. Сейчас он так смотрит на Деметрию.

Я пошла по стрелке.

На середине склада была еще одна надпись и еще одна стрелка:

Не останавливайся

По ней я дошла до задней стены, до следующей надписи маркером:

Скорее, Папочка тебя ждет

Эта стрелка была до нелепости длинной и упиралась в невзрачную дверь, которую иначе я бы и не заметила.

Я открыла дверь. Пахнуло холодным, затхлым воздухом. Я вдохнула полной грудью: все лучше, чем потная духота за спиной.

Передо мной была шаткая железная лестница. Я спустилась, и в награду меня ждала следующая надпись:

Папочка зайдет сзади

Я свернула в низкий бетонный коридор, где мигали лампы дневного света. В дальнем конце что-то показалось: костлявое, скрюченное и ужасно маленькое.

Труп.

Голова его привалилась к стене, отвисшая челюсть зевала в потолок. Над ним потекшими буквами было выведено одно слово:

ПАПОЧКА

Рядом с Папочкой стояла железная бочка. Я заглянула и отшатнулась, давясь: на дне была полусгнившая жижа из дохлых грызунов. С другой стороны стояла тумбочка, а на ней пластмассовая миска с шоколадными поцелуйчиками «Херши». На табличке от руки было написано:

Подари Папочке поцелуйчик

Одной этой безумной хрени хватило, чтобы вечер был спасен. Чуть усмехнувшись, я развернула конфету и сунула Папочке в разинутый рот.

Через секунду он вздрогнул и начал жевать. Голова слабо мотнулась. С тяжелым кряхтением он завалился вперед, так что глазницы уставились прямо на меня. Внутри что-то поблескивало, темное и радужное, как грязная нефть. Он проглотил поцелуйчик и заговорил:

— Чего ты от меня хочешь?

Ужас и веселье закрутились во мне бешеным смерчем.

— Чего?

Он подался вперед, и высохшее тело со стуком грохнулось на бетон.

— Я могу дать тебе одну вещь. Любую, но одну. Что это будет?

Я задумалась. Всерьез. Раз уж на свете бывают трупы, которые исполняют желания и обожают «Херши», грех не воспользоваться.

Только я не знала, чего пожелать.

Быть нормальной я не хотела. Нормальные — это такие, как Деметрия.

Другой жизни не хотела. Зачем, если мне и эту-то жить едва хочется?

Кэмерон мне не светил: для этого ему пришлось бы стать кем-то совсем другим.

Денег не хотела. Дома не хотела. Работы получше не хотела. Все это перемены. А любая перемена рано или поздно приносит боль. Боли мне хватит на всю жизнь.

— Не знаю, — сказала я.

Темные глаза Папочки вспыхнули.

— Это несколько осложняет дело. — Он улыбнулся; бумажная кожа треснула и разошлась, как лак на фарфоре. — Зато интереснее. Дай-ка мне крысу. — Он показал на бочку с падалью. — Мне нужен белок.

Мне и в голову не пришло отказаться. Впервые на своей памяти я по-настоящему чувствовала себя живой. Я выудила из месива раскисший хвост. Вытянулась только половина крысы, и та на глазах расплывалась прозрачной гнилью.

Я бросила ее Папочке. Он кинулся, как спаниель, поймал ее ртом, проглотил целиком и сказал:

— Я могу назвать тебе самое заветное желание твоего сердца и исполнить его.

— Зачем?

— Затем, что могу.

Только такое объяснение я и признавала, только в такое и верила, только в нем и был смысл.

— Тогда давай.

— Не все так просто. Мне нужна энергия.

— Еще крыс?

— Ну… в каком-то роде, — хихикнул он. — Но не совсем. — Он выжидательно смотрел на меня. Глазницы безумно поблескивали, отражая все цвета под солнцем и еще несколько таких, каких я не сумела бы описать. Сверху бухала музыка, с потолка сыпались струйки пыли, и гул отдавался по всему Папочкиному логову.

— Не понимаю.

— Люди. Мне нужны люди. Вернее, части людей. Кожа, глаза, волосы, печень…

Я подозрительно на него покосилась, прикидывая, как быстро бегает этот гад из «Обезьяньей лапы».

— Все это ты мог бы взять у меня.

— Ты моя клиентка. Клиент платит цену, которую назначает исполнитель. А мне ты платишь телами. Мне нужны два глаза, два легких, один желудок, одна печень, одна кожа… — Он все перечислял и перечислял, кажется, все органы человеческого тела. Потом закончил: — И каждый должен быть от другого человека.

Я немного подумала.

— Ты покажешь мне, чего я хочу, — что-то такое, мысленно добавила я, от чего я стану счастливой, — и дашь мне это?

— Клянусь своим именем.

— А оно…?

Он погрозил пальцем.

— Извини, дорогуша. Имена здесь — это сила. Но клятва именем, произнесенным или нет, нерушима.

Я смотрела на него. Он широко улыбнулся, и остатки мумифицированной кожи полопались и осыпались хлопьями, как снег. Под лампами он был похож не то на хеллоуинскую декорацию, не то на неудачный фотошоп. Кроме глаз: эти темные, шевелящиеся сгустки почти невидимых цветов.

Я повернулась и поднялась обратно на вечеринку.

Почти сразу я заметила в другом конце зала длинный блестящий занавес черных волос. На один торжествующий миг я решила, что это Деметрия, но нет. Хотя похожа, и мне этого хватило. Она нервно бродила по залу, трагически переросшая маленькая девочка, которая потерялась.

Я притворилась, будто это я везу ее домой, и отвела вниз. Папочка исказился, задрожал и вырос во что-то, заслонившее свет, во что-то, на что я не могла смотреть без паники, и проглотил ее целиком.

Я не открывала глаз, пока Папочка не откашлялся.

У него наросла кожа: толстая, мясистая, без губ. Почему-то она до смешного напоминала пухлую диванную обивку. В запавшем рту поблескивали тусклые, растрескавшиеся зубы.

— Сегодня еще будет?

До конца ночи я добыла Папочке желудок, два глаза и печень. Выбирала грязных, пыльных мужиков, из которых будто уже высосали все соки. Бездомных торчков, людей, которые по всем статьям и так уже исчезли.

Я знаю, какая это мерзость, но постарайтесь понять. Все, что я вообще способна чувствовать, — это страх и паника, и то лишь когда кто-нибудь неожиданно до меня дотронется. Представляете, каково это? Быть тупой и пустой, как рептилия, и оживать, только когда что-то нечаянно швырнет тебя обратно в худшие минуты твоей поганой жизни? Я бы что угодно отдала, чтобы это изменить. Что угодно, лишь бы появилось что-то, от чего я стану счастливой.

Вот я и кормила Папочку людьми, которых никто не хватится. Их легко найти, если знаешь, что искать. Мужики со втянутыми щеками на детских велосипедах, женщины с красивыми фигурами и древними затравленными лицами, запорошенные пылью подростки и старики, спящие в пустыне под брезентом.

Ушел на это месяц.

За этот месяц Кэмерон начал встречаться с Деметрией. Она проводила в моей квартире больше времени, чем я. Однажды я пришла после долгой смены и застала ее, когда она ему отсасывала. Тогда я ушла к себе в комнату и начала собирать вещи.

Вещей у меня немного, так что управилась я быстро. Кэмерон перехватил меня, когда я закидывала в багажник последнюю сумку. Глаза у него были мокрые.

— Она для меня ничего не значит, — сказал он.

Я захлопнула багажник.

— Тогда ты говнюк, Кэмерон.

— Скажи, чтобы я ее бросил. Я брошу.

— Я тебе не мамочка.

Он запустил пальцы в волосы. Губа у него задрожала. Меня захлестнуло отвращение.

— Ты самый важный человек в моей жизни.

— Только потому, что не могу им быть.

Я села в машину и уехала.

После пары зверски холодных ночей под звездами я перебралась на склад, к Папочке.

Он пел мне колыбельные и кормил поцелуйчиками из той грязной пластмассовой миски. Сколько бы я ни съела, миска не пустела. Папочка не ждал от меня ни разговоров, ни нежностей, ни вообще никакого внимания.

В общем и целом это было облегчение.

На работу я, конечно, ходила по-прежнему. Кэмерон являлся каждый вечер. Всякий раз, как он входил, меня охватывало жестокое торжество. Он по-прежнему смотрел на меня как всегда: будто я единственная, кто хоть что-то значит.

Потом за ним притащилась Деметрия. Драка получилась на загляденье, образцовый мордобой белой рвани. Ему с Деметрией запретили появляться, а мне влепили выговор.

Меня это не особенно трогало.

В тот вечер я нашла за рестораном оборванного толстяка в вонючей одежде. Сказала, что он может пожить у меня, если хочет. Он был недалекий, как ребенок, и поверил мне на слово.

Папочка быстро его съел и выплюнул кости в крысиную бочку. Потом рыгнул (огромные мясистые щеки захлопали, как паруса на ветру) и сел.

— Почти закончили, — сказал он. — Осталось одно тело.

Я быстро прикинула.

— Два. Сердце и мозг.

Он снисходительно хихикнул.

— Мозг у меня был все это время. Мне нужно только сердце.

К этому времени Папочка смахивал на помесь Носферату, чудовища Франкенштейна и картины Пикассо: бледный, мясистый, мускулистый, с нелепыми кудрями, как у красавца с обложки дамского романа, и толстым, неприлично красным ртом, который не очень подходил к коже. Один глаз зеленый, другой карий. Вместо белков все так же клубилась мутная нефтяная радуга.

— Сегодня найду, — сказала я.

Он театрально помедлил.

— Для сердца есть особое правило.

Кожа у меня натянулась.

— Мне нужно твое сердце.

Пульс тяжело и медленно забился в горле.

— Это против правил.

Он засмеялся.

— Ты не поняла. Мне не нужна эта, — он постучал меня по груди, — усталая мышца. Мне нужно твое сердце. Только… оно в другом человеке.

— О чем это ты? — ровно спросила я.

— Сердце, которое принадлежит тебе, — это сердце, которое тебя любит.

— Ты про Кэмерона.

Он улыбнулся и кивнул.

Я чуть не ушла.

Но зачем? Кэмерон на самом деле меня не любил. Он любил свою иллюзию. Свою чистую маленькую принцессу. Ту, до которой нельзя дотронуться. Ту, что слишком хороша, чтобы до нее дотрагиваться.

Получался парадокс. В ту самую минуту, когда он получит, чего хочет, он это и потеряет.

Но он мог помочь мне получить то, чего хочу я. Если он правда меня любит, это сделает его счастливым.

Ведь сделает?

Я поехала на нашу старую квартиру и постучала. Кэмерон открыл; от него пахло грязной одеждой и виски. Увидев меня, он вытаращил глаза. А потом заплакал.

— Она ушла, — сказал он. — Прости меня.

— Тебе не за что извиняться. — Я вошла и обняла его. Он начал распускать руки. Я позволила.

Может, потому, что на этот раз я была готова, а может, потому, что в конце тоннеля наконец забрезжил свет, но все было ничего. Не то чтобы приятно: сердце колотилось, меня мутило, а он был слишком пьян, чтобы многое суметь. Но он был нежный и осторожный.

Он получил, чего хотел.

Пока он не сообразил, что сбросил своего ангела с пьедестала, пока не успел забрать у меня мое сердце, я уговорила его прокатиться.

Никогда я не видела его таким счастливым, как по дороге на склад.

Я вела его через склад, то и дело останавливаясь, чтобы обняться или поцеловаться. Ничего страшного. Хорошо, когда он счастлив. Услуга за услугу.

Только увидев Папочку, громадного и ухмыляющегося под лампами дневного света, Кэмерон понял, что дело неладно.

Папочка встал. Вид у него был жуткий: под три метра ростом, весь неправильный, помесь всех детских кошмаров разом.

— Назад, — сказал мне Кэмерон.

Папочка ринулся на нас. Кэмерон толкнул меня к лестнице. На долю секунды я почувствовала его ладонь на спине, почувствовала, как бьется пульс у него в запястье.

А потом Папочка вырос, заслонив свет. Кости скрипели и трещали, и он взорвался во что-то, чего мне было не постичь.

И Кэмерона, как и всех до него, не стало.

Сердце у меня заколотилось, от горя или от волнения, я сама не понимала.

— Все, — сказала я. — Ну и где оно?

— Где что? — Папочка сладко потянулся.

— То, чего я хочу. — Я чувствовала, как подскакивает давление. — То самое, чего я хочу.

— Ты про заветное желание твоего сердца?

— Да!

Он ухмыльнулся и присел на корточки, как бегун на старте.

— Вот оно. — Он глубоко вдохнул.

Тишина была невыносимой. Она нависла над головой, как давящая тяжесть.

А потом Папочка разинул рот, и его вырвало. Кровавая мерзкая волна, сплошь осколки костей и мясо, хлынула ко мне, как прилив.

И в ней, как бледная жемчужина в короне, плыла голова Кэмерона.

Папочка выблевал остатки потрохов и откинулся назад.

— Вот оно.

Кожу закололо и защипало. Я подумала о перьях, маленьких и жестких, как они протыкают кожу, пробиваясь наружу.

Я повернулась и побежала.

Я не летела по воздуху, но летела по песку. Путь мне освещали звезды, миллион глаз, покрывших пустыню серебристой глазурью темноты.

Где-то на рассвете, когда на горизонте расцвели золото и багрянец, я споткнулась и упала. Помню, как смотрела на восход.

Потом все погрузилось во тьму.

Нашел меня Кэмерон.

Дома он помог мне забраться в душ. Я сидела в оцепенении, а пыль и засохшая кровь крутились в сливе.

Минут через двадцать он помог мне выйти и уложил в постель.

Уснула я быстро.

Проснулась часа в три. В окно било солнце. Рядом спал Кэмерон. Рубашка у него задралась до середины спины, и под ней виднелось что-то вроде татуировки.

Я задрала рубашку, почти ожидая увидеть вензелями выведенное имя Деметрии, и застыла.

Не имя. Даже не татуировка.

Просто семь слов, написанных черным маркером:

Не держи Папочку за дурачка, моя сладкая.

Оригинал: Come to Daddy, Dopabeane

Если вам понравился перевод, вы можете почитать другие истории в моем телеграм-канале

☠️Наши соцсети: ВК, Пикабу

— Вы уже знаете.

Конечно, я знал. По крайней мере, почти.

— Я хочу, чтобы вы немедленно убрались с моей территории!

— Нет. Вы хотите, чтобы я сказал вам, что вы имеете право устать.

Я стиснул зубы.

— Идите к чёрту.

Он едва заметно улыбнулся.

— Вы ведь попробовали всё, что должен попробовать порядочный мужчина?

Я ничего не ответил.

— Вы бросили пить. Извинились. Стали терпеливым. Сделали себя надёжным человеком.

— Уходите. Сейчас же.

Мой голос дрожал.

— Вы вставали каждое утро, как бы плохо ни спали. Собирали ему обеды. Ходили на родительские собрания. Пережидали жар, ночные кошмары и ужасные детские телепередачи.

Я смотрел на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Потому что, боже, я знал, что собираюсь сделать.

— Вы были хорошим отцом для Оуэна. Правда, были.

Теперь его голос звучал заботливо и мягко.

— Не разговаривайте со мной так, будто знаете меня, — резко выплюнул я.

— Но ничто из этого не помогло ей наконец упокоиться.

Эти слова ударили по мне так сильно, что я на мгновение перестал дышать. Мужчина сделал шаг ближе.

— Каждое утро вы хороните её, а каждый день ваш сын снова приносит её домой.

— Он ни в чём не виноват.

— Я знаю, знаю, — сказал мужчина.

— Он не может изменить свое лицо.

— Вы совершенно правы. Ребёнок не виноват.

— Тогда перестаньте говорить о нём так, будто он сделал что-то плохое.

— Я этого и не делаю, — его голос оставался спокойным. — Ни вы, ни он ни в чём не виноваты.

Во дворе продолжали петь. Он слегка наклонил голову, прислушиваясь.

— Вы почти десять лет пытались заставить себя не страдать.

Я отвернулся.

— Вы называете это силой, потому что альтернатива вас пугает, — сказал он.

— Вы ничего об этом не знаете, — ответил я, и по моему лицу скатилась слеза.

— Я знаю, что иногда вы слышите, как он смеётся в другой комнате, и первой вашей мыслью становится то, что она вернулась домой.

У меня сжалось горло.

— Я знаю, что на одну секунду вы счастливы.

— Прекратите.

— А потом вы вспоминаете.

— Хватит!

— И снова теряете её.

Я закрыл глаза.

— Вы делаете это снова и снова, — сказал он.

— Пожалуйста, — сдавленно выдохнул я.

Он понизил голос.

— Вам больше не придётся.

Вот оно. То, о чём я всю неделю старался не думать. Я открыл глаза.

— Что вы предлагаете?

Его выражение смягчилось.

— Облегчение.

— От чего?

— Вы прекрасно знаете, от чего.

— Нет. Скажите, — потребовал я.

Он посмотрел в сторону двора. Я хотел приказать ему уйти. Но вместо этого продолжил слушать.

— Вы любите мальчика, — продолжил он. — И всегда будете любить. Но из-за этой любви вы решили, что обязаны принять всё, что идёт вместе с ним.

— Он мой сын, — возмущённо сказал я.

— Он ваш сын.

Его согласие почему-то меня раздражало. Затем он сделал шаг ближе.

— Вы можете перестать так жить. Не переставая быть отцом.

У меня дрожали руки.

— Как?

Его улыбка вернулась.

— Отдайте его мне.

Слова были настолько простыми, что на мгновение я подумал, будто ослышался.

— Что?

— Позвольте мне забрать его.

Я уставился на него.

— Что вы с ним сделаете?

— Это не то, о чём вы на самом деле спрашиваете.

— Именно об этом.

— Нет. Вы спрашиваете, имеете ли право хотеть, чтобы он исчез.

Моё лицо обдало жаром.

— Я не хочу, чтобы он исчез.

— Вы хотите того, что произойдёт, когда он исчезнет.

Я начал отворачиваться, собираясь уйти. Мужчина схватил меня за руку. Его ладонь была холодной даже сквозь рукав.

— Вы хотите проснуться завтра и не увидеть своё горе, сидящее напротив вас за завтраком.

Я вырвался.

— Не трогайте меня.

— Вы хотите смотреть на ребёнка в своём доме и чувствовать любовь, не испытывая боль мгновением позже.

Я посмотрел на ворота. Через проём мне был виден Оуэн, сидевший перед своим тортом. Десять свечей. Моя сестра пыталась не дать младшим детям перегнуться через стол. Оуэн смеялся.

Клэр смеялась. Я закрыл глаза. Мужчина тихо заговорил рядом со мной:

— Как вы думаете, сколько ещё лет сможете это выдерживать?

Я ничего не ответил.

— Десять?

Я всё ещё слышал смех Оуэна.

— Двадцать?

У меня болела грудь.

— Вы уже знаете, что трезвость не помогла.

Я прижал ладонь к лицу.

— Время не помогло.

— Прекратите, — жалобно произнёс я.

— То, что вы были хорошим отцом, тоже не помогло.

— Нет!

— Ничего не помогло.

— Я не такой человек! — закричал я.

Впервые в его сочувствии я услышал удовлетворение. Лишь едва уловимое. Этого должно было хватить, чтобы я убежал. Но вместо этого я снова посмотрел через ворота.

У Оуэна на носу был крем от торта. Он осторожно открывал подарок, стараясь не порвать обёрточную бумагу. Клэр всегда так делала на Рождество. Этот вид снова что-то во мне сломал. Слом за сломом. слом за сломом.

А я вообще ещё оставался собой?

Оуэн поднял голову. Он увидел меня возле гаража. Улыбнулся и соединил кончики большого и указательного пальцев, растопырив остальные. «Всё отлично, пап».

Именно это означал жест. Клэр делала то же самое в больнице, когда я спросил, не боится ли она. Я не мог дышать.

Мужчина рядом со мной прошептал:

— Вы достаточно долго носили её в себе.

Я посмотрел на сына. Затем на незнакомца.

— Если я соглашусь…

Он ждал.

Я едва смог выдавить вопрос:

— Мне больше не придётся так себя чувствовать?

Его улыбка слегка расширилась.

— Нет, не придётся.

Я снова посмотрел на Оуэна.

— Вы клянётесь?

— Вам больше никогда не придётся смотреть на него и видеть её, — сказал мужчина.

Ответ был не совсем тем, о чём я спрашивал.

Но мне было всё равно.

Я согласился и закрыл глаза.

— Заберите его, — сказал я, опустив голову.

Возможно, секунду ничего не происходило.

Затем мужчина издал звук рядом со мной. Тихий, непроизвольный, почти похожий на восторженный вздох. Я открыл глаза.

Он смотрел во двор. На его лице появилось выражение, которого я раньше не видел. Голод. Прежняя доброжелательность исчезла. Я повернулся.

Стул Оуэна был пуст. Как и все остальные стулья. Во дворе стало тихо. Гостей больше не было.

Я помню, как попытался произнести имя Оуэна. Затем земля словно накренилась подо мной, и всё погрузилось во тьму.

Когда я очнулся, то находился в собственной кровати.

Я сел, растерянный. Был вечер или, возможно, уже ночь. Несколько секунд я понятия не имел, как оказался здесь.

Потом вспомнил двор. Мужчину. Сына.

— Оуэн.

Я выбежал из комнаты. Его спальня была пуста, а кровать заправлена.

— Оуэн!

Я обыскал ванную, подвал, все шкафы, пространство под кроватями, гараж. Выбежал на улицу босиком и кричал его имя, бегая вверх и вниз по улице.

Его нигде не было.

Когда я вернулся на кухню, меня так сильно трясло, что я едва мог удержать телефон.

Я сделал это.

Что бы я ни говорил себе в тот момент, теперь от правды было не убежать.

Я отдал своего сына незнакомцу.

И каким-то образом этот незнакомец забрал его в одно мгновение.

Мой разум отчаянно пытался найти объяснение. Превратить всё происходящее в нечто обычное. Похищение. Торговля людьми. Какой-то сложный трюк.

Что угодно человеческое.

Что угодно настоящее.

Что угодно, лишь бы Оуэн всё ещё находился где-то там, куда я мог добраться.

Я открыл на телефоне экран экстренного вызова.

И тут сзади меня раздался тихий голос:

— Папа?

Я застыл.

Это был не голос Оуэна.

Медленно повернувшись, я увидел мальчика, стоявшего у входа на кухню. Ему было около десяти лет. Светло-каштановые волосы, зелёные глаза и круглое лицо, усеянное веснушками на носу.

В нём не было ничего от Клэр. В нём не было ничего от Оуэна.

На нём были синие пижамные штаны и выцветшая футболка. Он смотрел на меня с настороженным беспокойством ребёнка, который только что обнаружил, что его отец ведёт себя странно.

— Папа?

Я отступил к кухонной стойке.

— Кто ты?

Он моргнул.

— Что?

— Кто ты?

На его лице появилась нервная улыбка.

— Пап, это же я.

— Где Оуэн?

Улыбка исчезла.

— Кто такой Оуэн?

У меня всё оборвалось внутри.

— Где мой сын?

Мальчик уставился на меня.

— Пап… Я твой сын.

— Не говори так, — прошептал я. — Только, блядь, не говори так!

Его глаза наполнились слезами, и он сделал шаг назад.

— Пап?

— Кто тебя сюда привёл?! — закричал я.

— Никто, — испуганно ответил он.

— Как ты попал в мой дом? Отвечай мне!

— Я здесь живу.

Он уже плакал в голос.

— Нет, не живёшь.

— Папа, ты меня пугаешь, — всхлипывал он.

Я пересёк кухню и схватил его за плечи.

— Скажи мне, где Оуэн.

— Ай! Ты делаешь мне больно.

— Где он?!

— Я не знаю! Я не знаю никакого Оуэна!

Страх в его голосе наконец остановил меня. И на мгновение я увидел Оуэна в четырёхлетнем возрасте, прижавшегося к стене с поднятыми к лицу руками.

Я тут же отпустил мальчика.

Он отступил, потирая одно плечо.

— Прости, — сказал я.

Он продолжал плакать.

— Что происходит?

У меня не было ответа.

— Как тебя зовут?

К страху на его лице добавилось недоумение.

— Калеб.

— Калеб кто? — потребовал я.

— Мерсер.

Моя фамилия.

Я покачал головой.

— Нет.

— Пап…

— Кто твоя мать?

Мальчик уставился на меня.

— Что?

— Твоя мать. Назови её имя.

— Ты знаешь её имя.

— Скажи мне.

Он нахмурился, а затем произнёс что-то.

Я знаю, что он ответил. Просто не могу вспомнить, какое имя он назвал, потому что именно в этот момент я понял, что происходит ещё что-то неправильное. Я не мог вспомнить второе имя Клэр. Я его знал. Вписывал в документы. Указывал в свидетельстве о браке. Поддразнивал её из-за того, что она его ненавидела.

А теперь оно исчезло.

Я попытался представить нашу свадьбу. Вспомнил церковь. Запах цветов и пот под воротником. Но не мог увидеть лицо Клэр. Меня охватила паника.

Я схватил телефон и открыл приложение с фотографиями.

Там должны были быть тысячи фотографий Оуэна.

Вместо этого я обнаружил мальчика, стоявшего на моей кухне. Калеб на пляже. Калеб с бейсбольной перчаткой. Калеб без двух передних зубов. Калеб, сидящий рядом со мной рождественским утром.

Год за годом за годом. Я начал листать быстрее.

Ни Оуэна.

Ни Клэр.

Старинные часы в гостиной начали бить полночь.

Первый удар прозвучал, когда я попытался представить лицо Оуэна. Я видел его тёмные волосы и карие глаза.

Второй удар.

У Клэр тоже были карие глаза. Или всё-таки ореховые?

Третий.

В моей голове начал сгущаться туман.

Я бросился к ящику с разными мелочами и нашёл ручку. На тыльной стороне ладони написал:

ОУЭН.

Четвёртый удар.

ОУЭН МЕРСЕР. МОЙ СЫН.

Пятый.

КЛЭР. МОЯ ЖЕНА.

Шестой.

Я попытался вспомнить ночь перед пятым днём рождения Оуэна. Какой-то ребёнок плакал.

Но почему?

Седьмой.

Мужчина в сером пиджаке.

Я знал, что мужчина был. Его лицо уже становилось трудно удерживать в памяти.

Восьмой.

Я посмотрел в сторону коридора. Калеб стоял там и наблюдал за мной.

На поверхность всплыло воспоминание о том, как я учил его кататься на велосипеде.

Я отшатнулся. Этого никогда не было.

Калеб не был моим настоящим сыном.

Девятый.

Появилось другое воспоминание.

Калеб, спящий у меня на груди, когда был младенцем. Я знал его вес. Запах его волос. Усталость той ночи. Всё это казалось таким же настоящим, как и любой другой момент моей жизни.

Десятый удар.

Я посмотрел на слово «ОУЭН».

И в этот ужасный момент понял, что не могу вспомнить его голос.

Одиннадцатый.

Клэр.

Я знал, что любил женщину по имени Клэр. Но уже не мог вспомнить, как мы познакомились.

Начался двенадцатый удар.

Я отчаянно смотрел на имена, написанные на моей руке.

ОУЭН.

КЛЭР.

К тому времени, когда последний звук затих, эти имена больше ничего для меня не значили.

Я стоял на кухне, глядя на два незнакомых имени.

Мой сын плакал в коридоре.

Калеб.

Конечно. Калеб был моим сыном. Он всегда был моим сыном.

Я не понимал, почему так сильно его напугал и почему бегал по дому, выкрикивая чьё-то чужое имя.

Я решил, что пережил какой-то кошмар или приступ.

Я извинился и крепко обнял его. Он долго не отпускал меня, продолжая всхлипывать. Перед тем как вернуться в постель, я смыл чернила с руки. На этом всё должно было закончиться. Но не закончилось. Год спустя, тринадцатого октября, я проснулся и вспомнил всё. Не постепенно. Воспоминания не возвращались по частям.

В один момент я лежал в кровати и думал, почему эта дата кажется мне важной, а в следующий — уже ясно видел лицо Оуэна, словно смотрел на него ещё вчера.

Я вспомнил Клэр. Вспомнил парк. Вспомнил мужчину. Вспомнил, как сказал: «Заберите его». Меня вырвало прямо на пол спальни.

Весь оставшийся день Калеб казался мне чужим.

Это ужасно признавать, ведь тогда ему было одиннадцать, и он ни в чём не был виноват. Он вернулся из школы и обнял меня, а мне пришлось заставить себя не отстраниться.

Каждое воспоминание, которое у меня было, говорило, что он мой сын. Но другой набор воспоминаний — тех, что теперь казались старыми и выцветшими, — утверждал, что это не так.

В полночь Оуэн снова исчез из моей памяти, а вместе с ним и Клэр. Калеб снова стал моим единственным сыном. А в следующий раз, тринадцатого октября, всё повторилось. К тому времени я оставил себе письмо. Именно поэтому знаю, что это продолжается уже семнадцать лет. Я храню письма в металлической коробке под незакреплённой половицей в спальне. Сейчас их шестнадцать. Это будет семнадцатое. Каждый год я вспоминаю правду на один день.

Каждый год в полночь я забываю её. Триста шестьдесят четыре дня в году я являюсь его отцом. И невероятно счастлив быть его отцом.

Воспоминания о Калебе у меня полные. Они кажутся настоящими, потому что, насколько я могу судить, они и есть настоящие.

Что-то не просто поместило в мой дом другого ребёнка. Оно подарило ему жизнь со мной, а мне — жизнь с ним.

Калебу сейчас двадцать семь. Он хороший человек, и триста шестьдесят четыре дня в году я люблю его. Он звонит каждое воскресенье, чтобы узнать, как у меня дела. Помнит о моём дне рождения без напоминаний. В прошлом году он проехал два часа, потому что я упомянул, что задние ступени прогнили, а он не доверял мне ремонтировать их в одиночку.

Он никогда не был со мной жесток. Никогда не заставлял меня стыдиться его. Никогда не давал мне повода желать, чтобы он был другим. Он совершенно не похож на Клэр. И большую часть года я даже не знаю, кто такая Клэр. Но сегодня знаю.

Сегодня снова тринадцатое октября. Я проснулся до рассвета и вспомнил, как умерла моя жена. Затем вспомнил сына, которого отдал. Большую часть утра я читал старые письма. Самые первые были написаны в панике. Судя по всему, каждый год я искал Оуэна.

Базы данных пропавших людей. Записи о рождении. Школьные документы. Старые газеты. Больничные архивы.

Согласно результатам моих предыдущих поисков, никаких записей об Оуэне Мерсере не существует. По крайней мере, о том Оуэне, который был моим сыном. Записей о Клэр тоже нет.

Согласно всем документам, которые мне удалось найти, я женился на другой женщине. На женщине, чьи фотографии я узнаю триста шестьдесят четыре дня в году, а тринадцатого октября смотрю на них в полном недоумении.

Она умерла, рожая Калеба.

Но Калеб совершенно на неё не похож.

Завтра я буду полностью верить во всё это.

Но сегодня я знаю, что это ложь.

Я пытался найти и того мужчину.

Много лет я возвращался в парк.

Однажды, возможно, около восьми лет назад, я встретил пожилого мужчину, сидевшего неподалёку от той же скамейки. Я описал ему незнакомца в сером пиджаке, пока старик слушал.

Когда я закончил, он долго смотрел на меня, а затем сказал:

— Не стоит искать кого-то после того, как ты уже заплатил ему.

Я спросил, что он имеет в виду, но он лишь встал и ушёл.

Больше я его никогда не видел. После этого я прекратил поиски.

Долгое время я говорил себе, что остановился, потому что больше не осталось мест, где можно искать. Но это была всего лишь очередная ложь, на которой держалась моя новая жизнь. Правда гораздо сложнее. Я перестал искать, потому что построил хорошую жизнь. Не намеренно и не осознавая этого. Триста шестьдесят четыре дня в году я не знал, что вообще есть что искать. А в тот единственный день, когда знал, начал понимать, чем рискую, если найду его.

Сегодня утром мне позвонил Калеб.

Завтра он вместе с женой приедет ко мне. Его голос был тёплым и полным радости, когда он сообщил, что у них есть новости, которыми они хотят поделиться со мной, как только приедут.

Думаю, она беременна.

Он ужасно плохо скрывал волнение, и это заставило меня улыбнуться, несмотря ни на что. Если я прав, завтра я стану дедушкой. Наверное, я буду плакать, обнимать сына и просто радоваться.

Но сегодня я помню Оуэна. Помню его в десять лет, сидящего перед праздничным тортом с кремом на носу. Помню, как осторожно он открывал подарки, потому что Клэр всегда сохраняла обёрточную бумагу. Помню, как накануне своего дня рождения он спросил меня, расстраивает ли меня то, что он похож на свою мать.

Я ответил, что нет. Менее чем через двадцать четыре часа я отдал его, потому что настоящий ответ был: да.

Это должно быть самым ужасным признанием в моей жизни. Но я боюсь, что моя порочность гораздо глубже. Самое страшное заключается в том, что спустя семнадцать лет я наконец смирился с правдой.

И принял её.

Мне жаль, что я сделал со своим сыном.

Мне будет жаль до полуночи.

И каждое тринадцатое октября.

Но сожаление означает, что ты хотел бы сделать другой выбор.

И, боже, помоги мне…

Я не хочу.

-
-
-
-
-

Оригинал