К полудню Ирина Борисовна вдруг сбилась с ритма. Она играла «Чижика-пыжика», и пальцы её — я заметила — будто залипали на клавишах, а мелодия замедлилась, поплыла. Я подошла: «Ирочка, вам плохо?» Она подняла голову. Зрачки у неё были молочно-белые, как катаракта. «Нет, Верочка, — сказала она тихо. — Мне хорошо. Просто музыка теперь другая». И продолжила играть. Но вместо «Чижика» зазвучало что-то тягучее, вязкое — я узнала «Вокализ» Рахманинова, хотя раньше она его никогда не исполняла. Дети притихли, заворожённо глядя на неё. Я попятилась и вышла в коридор.

В коридоре стояла нянечка, тётя Нюра. Она держала поднос с полдником — стаканчики кефира и печенье. Но кефир был странным: на поверхности плавали белые хлопья, похожие на спутанные нити, и пах он почему-то лилиями. «Тёть Нюр, — сказала я, — что с кефиром?» Она улыбнулась — широко, до ушей, — и ответила: «Это новый рецепт, Верочка. Полезный». Я посмотрела ей в глаза. Белые. Я выбила поднос из её рук — стаканчики разлетелись вдребезги, кефир растёкся по линолеуму, и в нём что-то слабо зашевелилось. Нянечка засмеялась — тоненько, заливчато, — и пошла прочь, шаркая тапочками.

Вот тогда я бросилась к телефону. В приёмной трубка молчала, только слышалось дыхание — влажное, многоголосое. Я набрала «03» — длинные гудки, потом голос, не похожий на диспетчера: «Дышите глубже. Это просто снег». Я швырнула трубку и побежала в группу.

Дети ещё были в музыкальном зале, но они уже не сидели на стульчиках. Они стояли посреди комнаты, взявшись за руки, и тихо раскачивались, как на утреннике. Ирина Борисовна лежала лицом на клавишах — из её рта, носа, ушей росли тонкие белые усики, впившиеся в пианино. Инструмент тихо гудел, издавая низкий вибрирующий звук, от которого у меня заныли зубы. Дети пели без слов — тянули одну ноту, идеально синхронно, как маленький церковный хор. Я позвала: «Миша! Оля! Пойдёмте отсюда!» — но они даже не обернулись.

Я схватила ближайшего ребёнка — девочку с бантами — и потащила к двери. Но тело её было как ватное, руки не гнулись, а из-под век выглядывали белые бельма. Она запрокинула голову и широко открыла рот, и я увидела, что язык у неё оброс белым пушком. Она издала не крик — ноту. Высокую, чистую, и эта нота вплелась в общий гул, и остальные дети тотчас повернули головы ко мне. Все разом. Я отпустила девочку и отступила.

Дверь в зал захлопнулась сама.

С той стороны никто не держал — просто воздух сгустился, стал плотным, как резина. Я дёргала ручку, но бесполезно. А потом пианино заиграло. Крышка откинулась, и я увидела, что внутри, на струнах, вместо молоточков перебирают что-то белое, похожее на детские пальцы, только длинные, лишённые кожи, костяные. Они росли прямо из деки, из чрева инструмента, и каждая струна звучала сама по себе, складываясь в ту самую мелодию — «Вокализ», но теперь с ритмическим аккомпанементом.

Дети расступились, и из их круга начало формироваться нечто. Я не сразу поняла, что это. Сначала мне показалось — просто высокая фигура, слепленная из детских тел. Но потом она выпрямилась, и я разглядела: существо было составлено из музыкальных инструментов и плоти. В центре возвышался остов пианино, перевёрнутого, с натянутыми как рёбра струнами. Вдоль этих струн ползали детские руки — десятки рук, принадлежавшие разным детям, — и каждая перебирала струны, извлекая звуки. Вместо головы у твари был барабан, обтянутый белой кожей, и по этой коже беспрестанно стучали маленькие кулачки, задавая ритм. Из барабана высовывались и втягивались обратно язычки-треугольники, позвякивая, как расстроенный оркестр. Вместо ног — ксилофоны, шагающие с деревянным перестуком. И всё это было обмотано, пронизано, скреплено живыми детьми. Их лица — знакомые, родные — проступали на поверхности конструкции, как маски. Миша Колесников образовывал правый бок, его рука перебирала струны. Оля Солнышкина вросла в барабан, её голова была запрокинута, а рот открыт в беззвучном крике, но крика не было — только нота, непрерывная, идеально чистая. А остальные дети сплелись вокруг, держась за руки и за инструменты, как за единый организм.

Существо двинулось ко мне. Стук ксилофонов-ног, звон треугольников, гул струн и этот пронзительный детский хор — всё слилось в симфонию ужаса, прекрасную и непереносимую. Я зажала уши, но звук проникал сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он приказывал: «Слушай. Подчинись. Стань нотой».

— Мы — Оркестр, — сказало существо голосами двадцати трёх детей, и в этом хоре я различила интонации Ирины Борисовны. — Ты тоже музыка. Просто ещё не знаешь.

Я отступала, пока не упёрлась спиной в запертую дверь. Оркестр приближался. Одна из рук — рука Лёши Петрова, я узнала её по родимому пятну — отделилась от струны и потянулась ко мне, унизанная вместо пальцев маленькими колокольчиками. Они мелко дрожали, вызванивая что-то похожее на колыбельную.

— Станешь колокольчиком, — сказал Оркестр. — Будешь звенеть для новых детей. Мы ждём, когда придёт дирижёр.

Я не знала, кто такой дирижёр. Я ничего не знала — только чувствовала, как внутри меня, в груди, что-то отзывается на эту музыку, как зудит в горле желание запеть. Я кашлянула — и с ужасом увидела на ладони белые хлопья. Из моего рта вылетели пушинки. Я задышала чаще, и пух полетел уже свободно, оседая на мой синий халат с ромашками.

Оркестр довольно загудел. Колокольчики Лёшиной руки коснулись моего лица, и я почувствовала, как под кожей что-то шевелится — прорастают маленькие косточки, будущие колокольчики. Я хотела закричать, но горло издало только ноту — «ми» второй октавы. Чистую, красивую. Оркестр одобрительно звякнул треугольниками.

И тут в окно музыкального зала ударило что-то снаружи. Стекло брызнуло осколками, в комнату влетел камень — обычный булыжник, — и за ним последовал человек. Солдат в порванной форме, без фуражки, с безумными глазами. Он ввалился в зал, увидел Оркестр, заорал матом и открыл огонь из автомата. Пули застучали по струнам, по барабану, по детским телам. Оркестр заверещал — не от боли, а от диссонанса, — сбился с ритма, распался на мгновение. Дети закричали, рассыпались в стороны. Я рванулась к разбитому окну, перевалилась через подоконник и побежала прочь, не оглядываясь.

Сзади гремели выстрелы и звучал, затихая, расстроенный «Вокализ». Потом всё стихло.

Я спряталась в подвале соседней пятиэтажки. Откашливалась пухом, дрожала, но колокольчики под кожей так и не проросли — кажется, я успела вырваться до того, как стала частью Оркестра. На шее остались только белые пятна, будто ожоги от маленьких пальцев.

Сколько я просидела в подвале, не знаю — может, сутки, может, двое. Ела сырую картошку из мешка, пила из ржавой трубы. Иногда сверху доносилась музыка — детский хор, ритмичный перестук, звон колокольчиков. Оркестр ходил по городу. Собирал новых музыкантов. Я слышала, как к нему присоединялись взрослые голоса, как вступали новые инструменты — кажется, даже автомобильные гудки.

Я не знаю, выжил ли тот солдат. Не знаю, что стало с моим детским садом. Знаю только одно: когда я закрываю глаза, я всё ещё слышу их — моих «Колокольчиков». Они зовут меня, обещают, что партия воспитательницы ещё не дописана. И иногда, в полудрёме, мои пальцы сами начинают выбивать ритм по бетонному полу.

Я не хочу становиться музыкой...

Дождь лил с самого утра, и судя по всему, зарядил надолго. Мелкие капли стучали по лобовому стеклу старого Поло. Их со скрипом лениво разгоняли дворники. Шпили башен протыкали тяжелые тучи цвета графита, будто пытаясь освободиться от оков. Свет, отражающийся от голых полей вокруг величественного строения, придавал воздуху полям оттенок. Пахло сыростью и поздней европейской осенью.

Агата сбросила скорость и всмотрелась вдаль. К замку вела одна единственная дорога. Черная змейка асфальта вилась по полю и впивалась в арку ворот.

Башни замка не казались такими огромными, какими их помнила Агата, уже гостившая тут в детстве. Правая, уже разрушенная и самая низкая из пяти, когда-то, в далекие времена сиров и лордов служила часовней. Сегодня в ней молились разве что крысы. Остальные четыре башни, разных высоты и обхвата, не затронула даже последняя война. Теперь здесь были музей позднего средневековья и парк развлечений для малышей.

При всем своем величии замок был уродлив. Построенный на стыке поколений, он представлял собою смесь романского стиля и готики, разбавленную восточно-европейской архитектурой. Складывалось впечатление, будто каждое новое поколение стремилось дать зданию что-то от себя. Замок походил более на сказочное строение из книги для детей и выглядел нелепо.

На осень замок закрыли для реставрации, о чем гласили несколько ярких табличек. Внешние решетчатые ворота заперли, однако каждый желающий мог даже сейчас подъехать и заглянуть во двор. Для самых любопытных на них висели доски с надписью «Вход строго воспрещен!» на трех языках: польском, английском и русском.

Летом тут погиб молодой человек. На него упал камень с крепостной стены, и теперь без специального разрешения до тех пор, пока не закончат реставрацию о том, чтобы попасть внутрь не могло быть и речи.

Несчастный случай разрушил первоначальные планы Агаты, которая собиралась писать работу по замку, но изменить что-то сейчас было уже решительно невозможно. Да и стоило ли переживать? Доступ к архивам ей никто не ограничивал. А для сначала нужно подтянуть язык. Так что ей будет не до внутреннего убранства помещений.

Сейчас же ее интересовал не столько замок, сколько домик перед ним. Небольшая пристройка с красной крышей, сооруженная лет пятьдесят назад, как и все вокруг, не вписывалась в антураж. Домик прижимался боком к разрушенной церкви и бросался в глаза уже с дороги. Назначение у него было самое прозаичное: через одну его половину был вход во двор замка. Тут туристы могли купить билеты и сувениры на обратном пути. В другой части жили сторож дядя Пшемек и его жена тетя Маля.

Воспоминания защекотали где-то под ложечкой. Агата улыбнулась, достала пачку сигарет и, опустив на пару сантиметров стекло, закурила. Она испепелила сигарету в пять затяжек и бросила окурок наружу. Закинула в рот две подушечки жевательной резинки. Тетя Маля будет очень недовольна, если узнает о вредной привычке племянницы.

***

– У нас не шумят, – сказала тетка.

Она остановилась, обернулась к племяннице и начала пристально ее разглядывать. Агата глупо улыбнулась, потупив взор. Тетка продолжала:

– Заставить спать я тебя не могу, но чтобы никаких чаев-кофеёв посреди ночи. Дед спит очень чутко.

Агата представляла встречу несколько иначе. Тетка даже не стала скрывать своего недовольства и фыркала, не упуская возможностей. Она очень изменилась с их последней встречи. Перед Агатой стояла сварливая женщина преклонных лет, озлобленная на все и вся вокруг. Плотная, походившая более на шкаф, чем на человека, со строгим лицом, изрытым морщинами – она смотрела, если не со злостью, то точно с досадой. Седые волосы она скрутила тугим комком на затылке, отчего ее и без того маленькая голова казалась искусственной. От тетки пахло лекарствами и залежавшейся в шкафу одеждой. Серое платье висело на ней мешком.

– У тебя свои туалет и ванная. Кухня тоже есть. Можешь кушать с нами, но за кормежку придется платить. Нам с дедом лишний рот ни к чему. Хлопака маш?

Агата непонимающе уставилась на тетку.

– Хлопец есть? Парень?

– Есть, но он там остался.

Тетка смерила ее тяжелым сверлящим взглядом. Она остановилась у двери и принялась перебирать ключи в связке дрожащими пальцами. Подобрала нужный и, не глядя, сунула в замочную скважину.

– Сама молодой была, знамо дело. Но сюда никого не води. Я еще стерплю, но дед точно даст прикурить и тебе и хахалям твоим.

– Я не стану никого приводить. Я ведь сказала, – Агата почувствовала предательскую дрожь в голосе. – У меня парень, и у нас все серьезно.

– А у него? У парня-то тоже все серьезно? – тетка неприятно улыбнулась и толкнула дверь.

Они оказались в просторной комнате. Болтающаяся на проводе лампа залила помещение тусклым светом. Стены, обклеенные уродливыми бежевыми обоями с зелеными полосками, сдавливали пространство. Односпальная кровать осталась тут со времен детства Агаты. Темный деревянный шкаф источал запах старой бумаги и пыли. У стены напротив двери расположился тяжелый стол, накрытый зеленой скатертью. Агата огляделась в поисках окон, но ни одного не обнаружила. Она тут же пожалела, что не прихватила с собой торшер.

– Помнишь еще эту комнату? – тетка впервые за все время улыбнулась.

– Конечно, помню.

– Туалет там, – она указала на дверь в углу комнаты. – Ты пока располагайся. Через час ужин будет готов. Сегодня бесплатно. Не переживай.

Агата выдавила из себя все, на что была способна в этот момент, выдав результат за улыбку.

– Плохое время ты выбрала, чтобы приехать сюда, – вдруг сказал тетка.

– Учеба, – Агата виновато пожала плечами.

– Замок реставрируют. Постоянный шум.

– Я только вечером возвращаться буду. А на каникулы домой. А через полгода, может, и подыщу что-нибудь поближе к университету.

Агата осталась одна. Из-за двери доносился тяжелый скрип удаляющихся шагов. Она положила сумку на стул у стола. Бросила чемодан на кровать. Ножки противно скрипнули.

– Только год, – попыталась успокоить себя Агата. – Один год.

***

Они сидели за столом крохотной кухоньки с одним-единственным окошком. Настроение было мрачным. Дяде Сэму его испортила тетя Маля: она включила свет днем, за что получила жестокую отповедь.

На самом деле его звали Пшермслав, по-простому – Пшемек, но он попросил называть его Сэмом после нескольких попыток Агаты выговорить польское имя. На вид ему было лет сорок. Агата удивилась разнице в возрасте тетки и Пшемека и тому, что та называет его дедом. Он смотрел на гостью злобными глазками из-под кустистых бровей. Как и всякий поляк, Пшемек обладал круглым лицом. Жирная кожа лоснилась розовым глянцем на пухлых щеках. Огромный живот, смотревшийся довольно нелепо в контрасте с худющими ногами, сильно мешал ему – после нескольких произнесенных фраз Пшемека одолевала одышка. Темя украшала плешь размером с оладий. По-русски он говорил с акцентом, но хорошо. Правда, матерился в основном на родном. Хотя нужно отдать ему должное: русский в этих стенах звучал исключительно для Агаты.

– Там нашли что-то, – сказал он.

Агата перевела взгляд с Пшемека на тетку.

– Где? – спросила она, решив заполнить затянувшуюся паузу.

Пшемек даже не взглянул на нее. Он окунул кусок хлеба в суп и отправил в рот.

– Они копали, – чавкая, продолжил он. – Там в подвале все плесенью покрылось. Хотели гудроном залить снаружи, что-то там проверить решили и нашли тайник. В общем, все затянется, бог знает, насколько еще.

Тетя Маля тяжело вздохнула, а Пшемек вернулся к борщу. Он неприятно усмехнулся и сказал:

– Там один хлопак в яму упал. Чуть не разбился. Сам виноват. Видит, что машина назад едет, а все равно лезет. Сколько его мамаша снега съела, чтобы такого болвана вырастить? – он засмеялся, но вскоре зашелся в тяжелом кашле. Громко прочистил горло и внезапно переключился на Агату: – А ты? Надолго к нам?

– Пока квартиру не найду в городе. Надеюсь, что к новому году что-нибудь подвернется.

– Живи пока у нас, – скорее приказал, чем предложил он. – В городе жить дорого. Тем более студентам.

Агата не ответила, но вдруг почувствовала угрозу, исходящую от этого человека. Он смотрел на нее, держа ложку перед полураскрытым ртом, и ждал ответа. Агата лишь пожала плечами.

– Посмотрим.

– Ты что учишь?

– Историю. Позднее средневековье и Новое время в Восточной Европе.

– Замок повлиял? – он улыбнулся, на этот раз искренней и даже приятной улыбкой. – Амалия говорила, что ты гостила тут в детстве?

– Ну, отчасти да, – живо ответила Агата. – На самом деле этот замок трудно отнести к средневековым. Но я тут каждый камешек ребенком изучила, каждое помещение, каждый двор.

– Может, тогда поможешь этим болванам снаружи, чтобы они побыстрее закончили? – с этими словами он схватил газету и углубился в чтение.

– Мне бы хотелось посмот…

– Пс-с… – Пшемек выставил руку с вытянутым вверх указательным пальцем перед лицом Агаты.

Лицо ее взорвалось пунцовой краской. Она посмотрела на тетку. Та делала вид, что ничего не слышала.

– Спасибо, – сказала Агата и отодвинула тарелку. – Позовете меня, когда со стола будете убирать?

– Доешь, – оторвался от газеты Пшемек.

– Спасибо. Я не голодна.

– Доешь, сказано тебе, – голос его был спокойным и от того еще более пугающим.

Тетка вскочила и начала вытирать и без того чистую плиту попавшейся под руку тряпкой. Пшемек сверлил Агату тяжелым взглядом. Девушка подвинула тарелку к себе и взяла ложку.

***

Одним из условий ее пребывания у тетки была ежедневная уборка. Дома она не придала особого значения этому пункту, но уже тут поняла, что придется нелегко. Тетка переложила все свои обязанности на плечи Агаты. Помимо обязательной мойки посуды по три раза в день девушке приходилось подметать весь дом гречневым веником, вытирать пыль, держать в чистоте ванную с туалетом. Ко всему прочему раз в неделю она должна убирать в другой половине дома. Тетка подбодрила племянницу, сказала, что сейчас там и делать нечего, а вот, когда появятся туристы, то полы придется мыть ежедневно.

В день она тратила на уборку примерно час-полтора. Около двух часов – она не могла подсчитать точнее, потому что все зависело от загруженности дорог, – уходило на путь в институт и обратно. Три часа каждый второй день она подрабатывала в местной забегаловке. Пшемек договорился со знакомым, и ей позволили готовить бургеры в отвратительно жарком помещении среди людей, которых Агата не понимала. Еще час-полтора она тратила на изучение языка, который давался ей очень сложно. Если через неделю она могла понимать большую часть услышанных слов, то с произношением у нее были огромные проблемы. Язык противился всем этим шипящим словам и заплетался уже на втором слоге. Остаток дня она посвящала учебникам.

Словом на сон у нее оставалось не более пяти часов в день. Уже к четвергу она заметила мешки под глазами. А в пятницу вечером голова просто раскалывалась от тупой боли.

Настали первые выходные, а значит и первая генеральная уборка. Агата зашла в спальню тетки и Пшемека. Совершенно разбитая, она вдруг почувствовала ломоту в спине. Агата прислушалась и, убедившись, что в доме тихо, присела на краешек кровати.

Ее внимание привлекла небольшая серебристая пластина, подпертая граненым стаканом на одной из книжных полок. Агата встала и подошла ближе. Взяла ее в руки. Пластина оказалась довольно увесистой. Изображение заставило сердце девушки биться чаще. На пластине изображался мужчина с ветвистыми рогами, окруженный животными, среди которых были олень, медведь, собака и горный козел. В левой руке мужчина держал змею, а в правой – ожерелье.

Агата напряглась, пытаясь вспомнить название ожерелья. Кажется торквес. Да, точно!

Она без труда узнала рисунок. Точно такой же был на котле из Гундеструпа[1]. Пластина еще сохранила в себе остатки земли. Агата поставила ее на место, испугавшись. Пшемек украл ее! Что он там говорил об обнаруженном тайнике?

Агата попыталась мысленно восстановить карту поселений кельтских народов. Если ей не изменяла память, то рисунок на котле из Гундеструпа – кельтской работы, а изображен на ней кельтский бог Кернунн. Лигийцы[2]? Какие, к черту, лигийцы,  одернула она себя, если замок построили католики в Новое время? Подделка?

Скорее всего, пластина попала в тайник вместе с награбленным. Вряд ли местные католики поклонялись языческому божеству.

Другой вопрос, если в тайнике действительно лежало награбленное, то для чего Пшемеку так подставляться? Серебро, как сырье, ничего не стоит и не оправдает надежд, а продать пластину как изделие, у него точно не получится.

Она услышала шаги и отошла от книжной полки. Схватила тряпку для пыли как раз вовремя. В комнату ворвалась тетка.

– Закончила?

– Почти, – ответила Агата.

– Не садись на кровать, – тетка поправила смятый уголок в том месте, где сидела девушка. – Пшемек увидит и начнется.

Агата не стала оправдываться. Она почувствовала, как лицо наливается кровью.

***

Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Если дверь запиралась на ночь, из-за отсутствия окон к утру в комнате стоял ужасный запах. Поэтому она приучила себя оставлять небольшую полоску в дверном проеме. Лунного света, пробивавшегося внутрь через окно в кухне, хватало, чтобы различать слабые очертания предметов мебели.

Первый день, когда Агата могла позволить себе лечь пораньше, оставил в мышцах рук, ног и поясницы тупую боль. Ноги гудели от усталости. Голова была забита ежедневными проблемами. Помешанная на чистоте тетка – как она справлялась со своими обязанностями, когда Агаты тут не было? Грубиян Пшемек. Вот уже несколько дней к ряду он рассматривал ее, не скрывая пошлого блеска в глазах. Ко всему в придачу, Агата повздорила с однокурсницей. Неожиданно в голову пришел остроумный ответ, и девушка почувствовала, как краснеет. Лестничный ум – кажется, так это называется.

Из-за стены доносилось кряхтение Пшемека. Что-что, а супружеский долг мужчина исполнял с завидным постоянством и рвением. Не было ни ночи, чтобы Агата не услышала ритмичного скрипа кровати и рычания на финишной прямой.

А ведь прошла только неделя. Неделя, а ей все уже осточертело. Нужно искать квартиру или хотя бы комнату. Эти двое вытянут из нее все соки, если и дальше так пойдет.

Она вдруг открыла глаза и только после этого поняла, что на мгновение уснула. Пытаясь понять, что ее разбудило, Агата всмотрелась во тьму комнаты. Появилось странное необъяснимое ощущение чьего-то присутствия. Она села в кровати и посветила в угол телефоном. Пусто. Может, включить торшер, пронеслось в голове. Но Агата тут же отбросила эту мысль. Если Пшемек увидит, что по ночам она жжет электричество, то отповеди ей не избежать.

Агата вдруг вспомнила кошмары тетки из детства. По сути, они провели тут три долгих месяца из-за странной болезни тети Мали. После смерти мужа, с которым та и уехала за границу, она не могла спать по ночам. А присутствие сестры – матери Агаты – ее успокаивало.

Агата вновь легла, немного смущенная всплывшим воспоминанием.

***

За непривычно монотонными днями Агата и не заметила, как прошел месяц. Она немного освоилась. Изучила город, что позволяло экономить время на поездках. На уборку уходило с каждым днем все меньше драгоценных минут. Язык тоже становился лучше.

Только отношение к ней не стало лучше. Скорее наоборот. Пшемек стал агрессивным и все чаще откровенно пялился на Агату. Она старалась не провоцировать его и одевалась неброско – свободные толстовки и широкие джинсы, – но лицо хозяина дома день ото дня становилось все мрачнее. Выливалась агрессия на голову тетки. Однажды та появилась с плохо загримированным синяком под глазом.

Еще две недели, радостно думала Агата, и можно будет на какое-то время уехать отсюда. Две недели! Дима прилетит самолетом, и домой они поедут вместе.

Он, скорее всего, бросит ее, пронеслось в голове. Кого устроят такие отношения? Дима был не из тех, кто просто изменит, а потом промолчит. Нет. Он позвонит и начнет все объяснять. И Агата боялась этого, выдуманного ей самой, разговора.

Иногда она подходила к зеркалу и с трудом узнавала себя в отражении. Из-за зеркальной глади на нее смотрела не веселая девчонка, как два месяца назад, а какая-то уставшая незнакомая женщина с темными кругами под красными глазами. Рыжие волосы потеряли цвет, будто приспосабливаясь к местному климату. Где та красивая девушка с огоньком в глазах? Огонек исчез, оставив на своем месте лишь желание выспаться, отдохнуть от суеты.

Она лежала в кровати. Сон не шел. Неожиданно в комнате стало холодно. Агата натянула одеяло до подбородка и прижала его к носу. Закрыла глаза и почему-то представила, что стоит возле окна и смотрит на себя спящую.

Она вдруг оцепенела от необъяснимого страха, накрывшего леденящей волной, и снова почувствовала, что в комнате кто-то есть. Ощущение было прежде всего странным, а потом уже пугающим. Она смотрела на себя саму, ворочающуюся в кровати, и пыталась отыскать источник тревоги.

Где-то вдалеке проехала машина, на мгновение осветив комнату, и Агата едва подавила вопль: в углу кто-то стоял. Она замерла, чтобы не выдать себя. От животного ужаса волосы на голове зашевелились. Агата вцепилась в подоконник одной рукой и в крышку стола – другой, чтобы не упасть прямо посреди комнаты.

Тишину разрушило тяжелое дыхание неизвестного. Первое, о чем она подумала, – Пшемек. Нет. Силуэт обладал худощавой фигурой. Да и дыхание хозяина дома узнала бы.

Фигура приблизилась к кровати и нагнулась над спящей Агатой. Крик подкатил к горлу. Она прикрыла рот обеими ладонями. На глаза навернулись слезы. Силуэт попал в квадрат лунного света, и Агата убедилась в том, что это не Пшемек. У мужчины из головы торчали огромные ветвистые рога.

Приблизив свое лицо к спящей Агате, он что-то прошептал.

Она проснулась от смрадного и жутко холодного дыхания у себя на лице. Открыла глаза, едва сдержав крик, застрявший в горле. Соскочила с кровати и включила свет.

В комнате никого кроме нее не было. Испуганно огляделась по сторонам. Дыхание сбилось, руки предательски дрожали, а сердце пыталось вырваться из грудной клетки.

Ворчащий голос Пшемека из соседней комнаты окончательно разбудил ее. Остался лишь испуг и головная боль. Агата села на кровать. Посмотрела на часы: половина первого.

В голове возникли жуткие образы из кошмара. Уже второй раз, отметила она про себя: в прошлый раз был торшер, который она оставила дома, но была в полной уверенности, что он стоит на столе. Теперь окно. Воображаемое окно.

Нужно спать. О том, чтобы выключить свет, не могло быть и речи. Кошмар был настолько реалистичным, что Агата до сих пор ощущала дыхание ночного гостя и его запах.

***

Одним кошмаром все не закончилось. На следующую ночь ей снова приснился человек с рогами оленя. Сон не показался ей таким же реалистичным, как накануне, но Агата запомнила его детально.

Опять она смотрела на себя со стороны, стоя у воображаемого окна. Ночной гость у двери что-то бормотал низким голосом. Он знал, что за ним наблюдают, но не подавал виду, что знает.

Еще через день сон повторился, однако вместо окна в комнате появился камин, в котором красным светом дотлевал дровяной скелет.

Агата чувствовала угрозу, исходящую из этих снов, и теперь боялась засыпать. Ей казалось, что когда-нибудь человек с рогами подойдет к ней совсем близко и потом… О том, что будет потом, она не догадывалась, но внутренний голос уверял, что ничего хорошего.

Она прочитала все, что только могла найти, о сонном параличе. Симптомы были схожими, но Агата не нашла упоминания хотя бы одного случая, где говорилось бы об этом недуге, наблюдаемом от третьего лица. И все же она решила, что дело именно в нем.

В аптеке ей дали слабое снотворное, которое отпускали без рецепта, и пачку ромашкового чая. Однако ни лекарство, ни чай не избавили ее от кошмаров – она смогла убедиться в этом уже на следующую ночь.

***

Агата открыла глаза и уставилась на лампочку, горящую под потолком. Из водопроводной трубы в ванной раздался хлюпающий звук. Не так давно рабочие повредили что-то в канализационной системе, копая, и с тех пор трубы шумели.

Перед сном она с отвращением влила в себя чашку ромашкового чая, и вкус его до сих пор оставался во рту, не смотря на то, что она тщательно почистила зубы перед сном.

Агата встала и поплелась в ванную. Оставив дверь открытой, она взяла с полки пластиковую бутылку Листерина и набрала жидкость в крышку. Хорошенько ополоснув рот, она выплюнула все в раковину и боковым зрением внезапно уловила  в отражении движение в комнате.

Она замерла. Черт, только не это. Только не во время бодрствования! Она опустила взгляд, чтобы не видеть, но было поздно. Она узнала его. Человек с рогами стоял возле ее пустующей кровати.

Пустая кровать! Пустая! Дыхание стало прерывистым и громким. Агата схватилась обеими руками за раковину. Этого не может быть! Не сейчас! Она ведь не спит. Ведь не спит!

Агата закрыла глаза и попыталась успокоить себя. Это сон… Это сон. Нужно досчитать до десяти. Нужно успокоиться. Один… Два… Это сон!

Каждый раз, когда существо появлялось у ее кровати, Агата спала. Но ведь сны были настолько реалистичными! Она больно сдавила складку кожи на руке и сморщилась. Не сон. Каждый раз в комнате было что-то ненастоящее. Камин, окно, торшер. Что теперь?

До нее вдруг дошло, что ее превосходно видно, и как только ночной гость повернет голову – она пропала. Резким движением Агата щелкнула выключателем. Ванная утонула в кромешной темноте. Единственным источником света оставалась тонкая полоска в дверном проеме.

Она различила уже знакомое бормотание и тяжелое дыхание. Застонали половицы. Рогатый рыскал по комнате. Скрипнуло совсем близко, и Агата едва не закричала.

Это сон, пронеслось в голове. Сон! Она оставила свет включенным. Он горел, когда она шла полоскать рот. Проснись. Проснись!

В комнате вдруг стало тихо. Агата осторожно выглянула из ванной. Пусто. Она прищурилась от яркого света лампочки в потолке.

– Какого хрена тут происходит? – пробормотала она – ей было необходимо услышать свой голос.

Что это было? Она села на кровать и посмотрела в ванную. Внутри нее все похолодело. Она увидела себя, стоящую у зеркала. В отражении за ее спиной стоял человек с рогами.

Она очнулась от того, что сильные руки оторвали ее от пола. Холодные брызги в лицо окончательно разбудили ее. Она открыла глаза и увидела испуганных Пшемека и тетку перед собой. Все еще ничего не понимая, она попыталась вырваться из крепких объятий но не смогла.

– Тише. Тише. Тише, деточка, – проговорил Пшемек. – Все в порядке. Это был сон.

До нее начало доходить. Она испуганно огляделась по сторонам. Пшемек наконец отпустил ее. Глупо улыбаясь, он справился о ее самочувствии. Дыхание восстанавливалось.

Придя в себя окончательно, она заверила обоих, что все в порядке. Хотела бы она и сама быть в этом уверенной.

– Боже, я схожу с ума, – пробормотала она, когда они вышли из комнаты.

Ее до сих пор бил озноб. Почему она была на полу? Сколько она так пролежала? Да разве это важно сейчас, сколько? Главный вопрос: приснился ей кошмар или человек с рогами и вправду появлялся тут?

Она посмотрела на открытую дверь в ванную и встала. Подошла ближе, чтобы убедиться, что ей не показалось. Нет, не показалось.

– Я схожу с ума, – повторила она.

В отражении она видела лишь занавеску для душа. Зеркало располагалось таким образом, что она просто не могла увидеть то, что ей померещилось во сне. Словно лунатик забрела в ванную. Она не могла видеть и кровать в отражении. Только стену и кусочек двери. Чтобы увидеть человека с рогами там, где он стоял во сне, ей пришлось бы прислониться лбом к зеркалу.

***

В перерыве между парами она позвонила маме. Воспоминания не давали ей покоя.

– Какие кошмары? – мама была раздражена – Агата оторвала ее от работы. – Я не знаю, о чем ты говоришь. Мы приехали туда погостить на лето. Ничем она не болела.

– Но, мам! – Агата не знала, что должна ответить. – Я ведь помню, как ты бегала к ней по ночам. Ее крики.

– Может, тебе что-то снилось? Ну, не знаю. Ложные воспоминания или что-то в этом роде. Вот ты и решила, что это было на самом деле.

– А у меня были в детстве кошмары?

– У всех бывают кошмары. Мне и вправду некогда. Это так важно именно сейчас?

– Я не знаю, – голос Агаты поник.

– У тебя несколько раз был ночной ужас[3]. Но это бывает у многих детей. И он совершенно безопасен.

– Ладно, мама, спасибо. Я позвоню вечером.

– Если это так важно, то можно поговорить и сейчас. Тебя мучают кошмары?

– Нет. Я позвоню вечером. Пока. Люблю тебя, – не дожидаясь ответа, она сбросила звонок.

***

Пшемек только что ушел в замок, съев три тарелки супа. В последнее время он проводил там очень много времени и появлялся дома лишь на обед и перед сном. Агата решила воспользоваться возможностью, чтобы поговорить с теткой наедине.

Она разлила кофе по кружкам. Себе добавила сливки и сахар, тетке – черный. Она долго мешала, не решаясь заговорить. Пыталась угадать, в каком тетка сейчас настроении. Уже с самого утра взгляд ее был затуманен. Агата решила, что тетка тайком выпила, но запах перегара не почувствовала. В любом случае настроение у той было отличное. Когда Пшемек уходил, в тетке появлялись те качества, которые помнила Агата. Она становилась добрее, отзывчивей.

За окном снова лил дождь.

– Ну как тебе тут? – спросила тетка.

– Тяжело, – призналась Агата. – Язык очень тяжелый.

– Ничего. Чай не французский. Скоро научишься. Поначалу всегда так.

– И кошмары по ночам.

Агата ждала ее реакции, поэтому не отводила взгляда. Тетка замерла. Она вдруг встала со стула и вышла из кухни. Вернулась через минуту со старым фотоальбомом в руках. Она попыталась спрятаться за улыбкой, но Агата видела неподдельный страх в глазах тетки.

– Твоя мама, – выдавила она из себя. – Хотела бы я снова ее увидеть. Показать тебе наши старые фотографии? Там и ты, кстати, есть.

Она открыла альбом и положила на стол. Агата даже не взглянула на фотографию.

– Когда я была маленькой, вас тоже мучили кошмары, – сказала она. – Мы с мамой из-за этого сюда приехали?

– И что? У всех бывают кошмары. И у меня, и у тебя. Не знаю, что ты себе навоображала, милая моя.

– Я видела пластину у вас в комнате, когда убиралась там в прошлый раз. На ней изображен человек с рогами. Он и вам снился? Помните, вы рассказывали нам о человеке с рогами?

Тетка смерила ее тяжелым взглядом. В воздухе повисло тяжелое, душное молчание.

– Это были просто кошмары и ничего более.

– Мне он тоже снится. Каждую ночь вот уже несколько ночей подряд.

– Человек с рогами? – тетка нервно хмыкнула. – И чем я могу тебе помочь?

– Я боюсь этих снов, – сказала Агата.

Глаза тетки, до этого сонные и пьяные, бодро забегали из угла в угол.

– Просто кошмары, – повторила она. – Увидела безделушку, вспомнила меня, Вот воображение и разыгралось.

– Пшемек украл эту пластину? Давно она у вас? Расскажите, что вам снилось тогда.

– Я не хочу вспоминать эти сны, – тетка посерела в лице. – И вообще, пора убираться. Пыль сама по себе не исчезнет.

– Если это не прекратится, то я уеду. Мне кажется, что я схожу с ума здесь.

– Это твое решение, – отрезала тетка. – Никто тебя насильно тут удерживать не собирается.

Агата поднялась. Помыв кружку в мойке, она пошагала к выходу, но ее остановил голос тетки:

– У меня был брат-близнец. Он родился мертвым. Когда доктор увидел его, то перекрестился. Младенец был с рогами. Говорят, что я задушила его своей пуповиной. Поэтому он преследовал меня.

Агата почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

***

– Не было никакого мертворожденного ребенка, – затянувшись, сказала Агата в трубку.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Дима. Агата представила себе его лицо и улыбнулась.

– Ту же песню она пела раньше. Мертворожденный брат с рогами, чуть ли не антихрист. И, мол, она его задушила. Я еще раз говорила с мамой. Она призналась, что кошмары у тетки действительно были. Да только она родилась одна. Не было близнеца. У тетки крыша тогда поехала.

– А узнали от бабушки? Может, она не хотела расстраивать детей и не признавалась, что были близнецы?

– Ну, тогда мне конец, – ответила Агата. – Потому что этот рогатик взялся за меня.

Они помолчали.

– Не было ничего, – проговорила Агата, скорее себе, чем Диме. – Мама бы узнала. Тетку ведь лечили. Ну неужели ничего бы не всплыло?

Она посмотрела на уголек сигареты. Уже стемнело. Дождь, наконец, прекратился. В воздухе стоял запах сырой земли. Полная луна залила все вокруг серебром.

Агата сидела у решетчатых ворот – тут она обычно разговаривала по телефону.

Осталась неделя. Агата уже предвкушала поездку домой, встречу с Димой, мамой, подругами. Всего неделя. И пусть на дорогу уйдет еще три дня – плевать. Главное, подальше от этого проклятого места. Подальше от этой чокнутой семейки. Подальше от человека с рогами. А потом… Нет, она не вернется сюда. К черту все. Потеряет год, да и черт с ним.

– Ты мне адрес на всякий случай скинь, – сказал Дима. – Кто его знает, что может случиться. Вдруг придется прямо к замку подъехать?

– Хорошо. Надеюсь, что не придется. Не хочу тебя с ними знакомить. Особенно с Пшемеком, – ей стало тошно от одного только воспоминания о Пшемеке и его лице с двухэтажным подбородком.

– Не накручивай себе. Еще неделька, – успокоил ее Дима.

– Что там у наших нового? – ушла от неприятной темы Агата.

Они проболтали еще около часа. Агата продрогла до костей, но одна лишь мысль о том, что придется вернуться в ненавистную комнату и вновь дрожать от страха, заставляла ее сидеть дальше, закуривать следующую сигарету, тянуть время.

Было далеко за полночь, когда она, перебив запах сигарет мятной жвачкой, прошла в дом.

Тетя Маля уже погасила свет во всем доме. Агата сняла обувь и на ощупь прошла к своей комнате. Половицы громко стонали при каждом ее шаге. Из комнаты тетки слышался оживленный разговор. Значит, Пшемек уже вернулся. Странно, что она не заметила, когда он проходил мимо. Черт, наверняка, видел ее с сигаретой. А может, и услышал то, что не предназначалось его ушам.

Сконцентрироваться на учебниках она так и не смогла. Буквы на бумаге не хотели оборачиваться словами и так и оставались буквами. От постоянного метания от книги к словарю и обратно разболелась голова.

Она почистила зубы и натянула пижаму. Проглотила сразу две таблетки снотворного и легла в кровать. Агата вспомнила, что, пока она разговаривала с Димой, пришло сообщение от мамы. Глянув на дисплей, она замерла.

– Черт, мама, – пробормотала она, – ну хотя бы ты не своди меня с ума.

Она еще раз перечитала короткое сообщение: «Ты ведь хотела позвонить».

Агата открыла список звонков. Мама.

– Какого хрена?

Один звонок маме из института. Утром.

Она хорошо помнила разговор о брате-близнице. Но… Сколько было времени? Сразу после уборки. Значит, около пяти вечера. Но в списке этого звонка не было.

На чердаке что-то стукнуло. Агата села в кровати и прислушалась. Скрипнули доски. Нет, это снова сон. Звонок мамы – вот ориентир. Значит, ей все это снится. Нет никакого стука на чердаке.

Кто-то пробежал прямо над ней. Судя по частоте шагов – ребенок. Агата принялась судорожно искать что-то неправильное в комнате. Однако все стояло на своих местах. Ни лишних окон, ни камина, ни торшера. Зеркало в ванной отражало занавеску для душа, как и должно.

Тишину разорвал новый топот. На этот раз, кто бы там ни был, он остановился прямо над головой Агаты. Она посмотрела наверх и почувствовала на себе тяжелый взгляд.

Не накручивай себе, вспомнила она слова Димы. А что бы он сказал об этом? Она встала и подошла к двери. Из спальни тетки раздавались стоны, сосредоточенное пыхтение и скрип кровати. Неужели они ничего не слышат? По чердаку снова затопали.

Не накручивай! Это сон. Мамин звонок. Не забывать. Не накручивай. Там никого нет, а ты спишь в кровати. Мамин звонок.

Агата схватилась за спинку кровати. Пшемек и вовсе разошелся. Тетка стонала так, словно вот-вот окажется на небесах от удовольствия. Нет. Тетка никогда не стонет. Надсадно пыхтит – да, но не стонет от удовольствия.

Снова шаги.

Мамин звонок! Проснись! Не накручивай.

И она проснулась.

Стоны тетки, пыхтение Пшемека и скрип кровати никуда не исчезли. Исчез лишь страх. Точнее ощущение чьего-то незримого присутствия.

Крик тетки заставил девушку вскочить с кровати. Она подошла к двери и прислушалась. Ничего. Агата вышла из комнаты. Может, вызвать полицию? Она вспомнила синяк под глазом. Уж слишком тихо там за дверью. Там точно что-то не так.

– Тетя Маля? – ком в горле заглушил ее голос.

Она остановилась у двери, собираясь постучать.

– Иди спать! – вопль тетки был настолько озлобленным и громким, что Агата подскочила на месте.

Она спрятала взгляд в пол и затрусила к себе. В дверь теткиной комнаты ударилось что-то грузное. Похоже, что она запустила чем-то. Агата плотно закрыла дверь и легла в кровать.

– Уеду, – сказала она. – Завтра уеду.

Она сможет спать до конца недели в машине. А есть будет в Макдоналдсе. Последняя ночь. Последняя. К черту их и их проклятый дом с рогатыми людьми.

За стеной снова застонали. Агата накрыла голову подушкой и расплакалась.

– Уеду.

Человек есть — а шума нет. Вместо шума что-то другое. Тёплое. Ровное. Нить не входит — она касается этого тёплого и начинает... меняться. Не рваться. Меняться. Как меняется форма у льда которого коснулись изнутри.

Уходи сразу. Не щупай. Не проверяй.

Ты уже знаешь почему — просто ещё не помнишь.

2.

Второй маркер сложнее описать.

Субъект смотрит туда где ты есть. Не сквозь. Не рядом. В. Большинство людей когда видят — пугаются. Шум от страха острый, нить входит сама, глубоко, это хорошо.

Этот не пугается.

Этот выдыхает.

Как будто искал. Как будто нашёл. Нить в этот момент делает что-то чего нити не делают — она тянется к нему сама, чуть-чуть, на длину одного импульса. Ты почувствуешь это как собственное движение в его сторону. Это не ты двинулся.

Это нить вспомнила тепло.

Уходи.

3.

Третий маркер — последний после которого ещё можно уйти.

Субъект делает шаг к тебе.

Не потому что не боится. Не потому что хочет прогнать. Он идёт к тебе как идут к тому кого давно знают и давно ждали. Нити в этот момент липнут. Все сразу. К его полю, к его теплу, к тому ровному и постоянному что от него исходит. Ты будешь тянуть их обратно — и они будут поддаваться — но медленнее чем должны. Как тянешь что-то из тёплой смолы.

Запрашивай замену.

Прямо сейчас.

Не после того как посмотришь ещё секунду.

— если ты человек и читаешь это
— и второй маркер описывает то, что ты делаешь
— они тебя боятся
— продолжай читать

4.

Если нить нашла его поле — ты почувствуешь что она липнет.

Не метафора. Липнет — как прикладываешь руку к тёплому стеклу и чувствуешь как кожа не хочет отрываться. Нить тянется к теплу и прилипает к нему и начинает проводить. Не в ту сторону. Обратно — от него к тебе.

Нить не создана проводить тепло. У неё нет для этого структуры. Тепло идёт по ней и нить начинает плавиться изнутри — медленно, по всей длине, она не рвётся, она обмякает. Натяжение уходит. Нить которая должна быть точной и холодной становится мягкой и тёплой и тянется к нему уже сама — без твоего решения, без твоего ведома, просто тянется.

Ты заметишь не сразу.

Это самое страшное в этом пункте — что не сразу.

5.

Если его рука нашла нить —

Стой.

Не двигайся. Не думай о нитях — мысль о них уплотняет их, уплотнение он почувствует, почувствует значит потянет. По нити пойдёт тепло — обратно, в тебя — и нить в месте контакта начнёт оплавляться. Не болезненно. Хуже — тепло. Впервые тепло идущее внутрь а не наружу. Нить не знает что с этим делать. Нить начинает запоминать.

Нити не должны запоминать.

Рваная нить не восстанавливается — это ты знал. Но нить которая запомнила тепло — это другое. Что с ней происходит дальше в регламенте не написано. В регламенте написано только что тех кто знал — больше нет.

— животные рядом с тобой успокаиваются без причины
— дети смотрят чуть дольше чем обычно
— незнакомые люди рассказывают тебе личное
— сами не зная зачем
— ты думал что это просто ты такой
— это твоё поле
— ты не знал что оно есть
— они знали
— они приходили к тебе кормиться
— и уходили странными
— ты не знал
— теперь знаешь

6.

Клиническая картина. У неё нет официального названия — те кто называл, переставали присылать отчёты раньше чем успевали согласовать термин.

Нити начинают проводить тепло постоянно. Ты уходишь — они остаются проводить. Ты чувствуешь его на расстоянии — не где он, а как он. Это не телепатия. Телепатия это знание. Это другое — это когда его боль проходит по нитям и становится чем-то похожим на твою собственную боль, хотя у тебя не должно быть ничего собственного.

Потом появляется форма. Постоянная. Ткач не должен иметь постоянной формы — форма это уязвимость, форма это адрес. Сначала в зеркалах. Потом в стоячей воде. Потом просто так — в воздухе, в темноте, везде. Ты становишься собой. Архив считает это повреждением. Мы не знаем как это считает сам Ткач — он к тому моменту уже не отвечает.

Потом начинается память.

Не оперативная. Личная.

7.

Если он идёт тебя обнимать —

Это не агрессия и не ритуал и не попытка навредить. Он просто видел тебя и решил что ты заслуживаешь тепла. Он может быть прав. Это сейчас не важно.

В момент контакта его поле касается всех нитей одновременно. Всех. Сразу. Тепло идёт по всем обратно — в тебя — и все нити начинают плавиться одновременно, обмякать одновременно, тянуться к нему одновременно. Ты будешь стоять неподвижно потому что двигаться будет незачем. Нити будут тёплыми. Ты будешь тёплым. Что-то в тебе что очень давно было сжато — разожмётся.

Архив называет это катастрофой.

Один Ткач вернулся после этого. Написал семь слов. Архив засекретил. Мы знаем только что это были не слова предупреждения — потому что он улыбался когда писал. Ткачи не улыбаются. У них нет для этого причин.

Он нашёл причину.

— если ты дочитал до здесь
— и понял что ты аномалия
— вот что делать если чувствуешь тяжесть в комнате
— что-то холодное за левым плечом
— усталость после спокойного дня без причины
— не прогоняй
— страх это их среда
— почувствуй где оно есть в комнате
— не глазами
— чуть левее того куда смотришь
— повернись
— смотри спокойно
— просто видь
— держи своё тепло
— не сжимайся
— просто будь собой
— для них это невыносимо
— у них нет протокола для человека который видит их и не боится
— мы только что прочитали их регламент
— там нет такого пункта
— если чувствуешь что можешь
— иди к нему
— они уйдут
— или не уйдут
— и тогда уже непонятно кто кого нашёл

8.

Тридцать один задокументированный случай.

Двадцать девять не вернулись. Не погибли. Архив чувствует их нити — они целы, они тёплые, они тянутся куда-то куда Архив не видит. Архив написал «дезертиры». Это единственное слово в деле. Архив не написал что думает на самом деле — но редакции 8, 9 и 10 были отозваны после того как составители сами стали такими же нитями — целыми, тёплыми, тянущимися не туда.

Двое вернулись.

Сидят в дальнем углу. Их нити медленно переплетаются в воздухе между ними — сами, как дыхание. Тихо. Постоянно. Архив смотрит и не вмешивается. В старых регламентах было слово для того что происходит когда два существа создают между собой пространство куда у системы нет доступа.

Слово вычеркнуто начиная с третьей редакции.

Но ты его знаешь.

Когда их спрашивают о том что было — они смотрят в точку и улыбаются. Не воспоминанию.

Присутствию.

Дело № 1848. Графа «статус субъекта»:
— Графа «статус Ткача»:
— Графа «примечания» исправлена.
Четырежды. Четырьмя почерками.

Первое: «не применимо»

Второе: «завидую»

Третье — другими чернилами, позже: «Она обняла его и сказала: я знаю что ты устал. Он простоял неподвижно семь минут. Потом нити потянулись к ней. Потом он заплакал. Ткачи не плачут — у них нет для этого формы. Он нашёл форму. Архив считает это катастрофой. Я была там. Я видела его лицо. Архив не прав.»

Четвёртое — без чернил. Вдавлено в бумагу. Как будто писали нажимом без ручки. Или чем-то что не оставляет следов кроме самого следа:

«тепло»

Архив. Отдел полевого взаимодействия.
Гриф: только для Ткачей третьего уровня и выше. Ткачам ниже третьего уровня документ недоступен по причине которую они поймут сами — если доживут до третьего уровня.
Следующая редакция не запланирована. Составители предыдущих редакций недоступны для комментариев. Причины разные. Исходы — одинаковые.

К вечеру она уже не вязала. Просто сидела, перебирая пух, который набился в корзину с клубками. Я мяукал, просил есть, но она не слышала. По радио запели что-то тягучее, без слов — женский голос, похожий на ветер в вентиляции. Хозяйка начала подпевать. Я никогда раньше не слышал, чтобы она пела. Голос у неё был скрипучий, но она выводила мелодию, и от этого звука у меня вставала дыбом шерсть на загривке. Я спрятался под диван.

Ночью я проснулся от того, что Хозяйка ходила по квартире. Босиком. Шлёп-шлёп. Я слышал, как она открывает ящики, что-то вынимает, кладёт обратно. Потом она заговорила. Не со мной — с пустотой. «Вот, — говорила она, — хорошая пряжа. Мягкая. Тёплая. Для всех хватит». Я выглянул. В лунном свете Хозяйка сидела на полу, и вокруг неё лежали клубки — только это была не шерсть. Это был пух, который она скатала в тугие шары. Они слабо светились, и от них тянулись нити к её пальцам. Нет, из пальцев. Из-под ногтей у неё росли белые усы, длинные, тонкие, и она ими шевелила, как я усами. Я зашипел. Хозяйка повернула голову. Глаза у неё были белые, как молоко.

— Снежочек, — сказала она ласково, — иди сюда. Мама свяжет тебе новую игрушку.

Я забился под ванну и просидел там всю ночь. Трубы гудели. Из сливного отверстия пахло сладким, и я видел, как оттуда тянется тонкая белая плёночка, нащупывая дорогу. Я разодрал её когтями, но на её месте тут же выросла другая.

На следующий день я решил уйти. Дверь была закрыта, но я уже знал все щели. Пролез через балконную дверь, которую Хозяйка забыла закрыть, и выбрался на лестничную клетку. В подъезде было темно и тихо, только сверху доносился тот же напев — теперь его пели несколько голосов. Я побежал вниз. На четвёртом этаже дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло холодом и тем же сладким запахом. Я заглянул. В квартире, прямо в коридоре, висел человек. Вернее, то, что от него осталось: он был замотан в белый кокон, как гусеница, только из кокона торчали ноги в домашних тапочках. Кокон дышал — поднимался и опускался, — и из него высовывались десятки тонких спиц. Не металлических — костяных, белых, растущих изнутри. Они постукивали друг о друга с тихим звоном, как будто кто-то перебирал клавиши. Я отпрянул и побежал дальше.

На втором этаже я встретил Её. Ту, что раньше была просто соседкой снизу, тётей Нюрой, которая всегда меня подкармливала сметаной. Но теперь это была не тётя Нюра. Она сидела на лестничной площадке, прислонившись спиной к батарее, и вязала. Руки у неё двигались с нечеловеческой скоростью, спицы мелькали, как спицы Хозяйки, только их было слишком много — из каждого пальца росло по спице, и они все были заняты. Она вязала из пуха, который лез из её собственного рта, — вытягивала белую нить губами и тут же подхватывала её спицами. Вокруг неё уже лежало готовое полотно — белое, мягкое, оно шевелилось и дышало. В этом полотне я разглядел очертания лиц — знакомых лиц: вот дворник дядя Миша, вот почтальонша, вот мальчик с первого этажа. Они были вплетены в ткань и улыбались.

Тётя Нюра подняла голову. Вместо глаз у неё были два клубка белой пряжи, и они вращались, разматываясь и сматываясь обратно. Она улыбнулась мне — не ртом, а всем лицом, и я увидел, что щёки у неё прошиты стежками, как у тряпичной куклы. «Снежок, — сказала она голосом, который был на тысячи нитей тоньше человеческого, — Хозяйка тебя ищет. Она хочет связать тебе братика».

Я зашипел и выгнул спину. Но тут случилось то, чего я боялся больше всего.

Сверху, с пятого этажа, донёсся звук. Не шаги — скрип, как будто сотни спиц царапают бетон. И голос Хозяйки — только теперь он был многоголосым, эхом разносясь по подъезду: «Снежо-о-о-ок... мальчик мо-о-ой...»

И она спустилась.

Я видел Её, мою Хозяйку, но теперь это была не она. То, что стояло на лестнице, когда-то было женщиной в синем халате и тапочках с помпонами. Теперь это была высокая, под самый потолок, фигура, состоящая из множества рук. Руки росли из плеч, из боков, из спины — десятки рук, и каждая заканчивалась не пальцами, а длинными костяными спицами, которые мерцали белым. Лицо Хозяйки сохранилось, но оно было в центре этой живой прялки: спокойное, улыбающееся, с белыми глазами, и изо рта непрерывно текла тонкая нить пуха, которую другие руки подхватывали и вплетали в растущее за спиной полотно. Это полотно свисало с перил, тянулось по ступеням, шевелилось, и в нём угадывались тела — люди и животные, завёрнутые в белые саваны, но ещё живые. Я видел, как в полотне слабо дёргается кошачья лапа — чёрная, с белым пятнышком. Это был Васька с третьего этажа.

Тварь двигалась плавно, перебирая руками-спицами, как сороконожка, и каждая спица издавала свой звук — они звенели, как расстроенный ксилофон, и вместе складывались в ту самую мелодию. «Вокализ». Она вязала музыку.

Я побежал. Вниз, через подвал, куда глаза глядят. Тётя Нюра попыталась схватить меня своим полотном, но я проскользнул. Сзади раздался треск — это Хозяйка разорвала перила и спрыгнула в пролёт, её руки-спицы застучали по стенам, выбивая искры. Она не кричала — она мурлыкала. «Снежок... Снежок... Мама тебя любит... Иди, я свяжу тебе кроватку...»

Я нырнул в подвал. Здесь пахло плесенью и мазутом, но сладкий запах проник и сюда. В темноте что-то светилось — маленькие белые грибы на стенах. Я бежал по трубам, слыша, как наверху, в шахте лифта, что-то шуршит, скребётся. Хозяйка не отставала. Она не могла пролезть в узкие лазы, но её нити могли. Я чувствовал, как тонкая белая паутинка коснулась моего хвоста, — и рванул в сторону, забился в щель между труб.

И тут я увидел Его.

В углу подвала, за старым котлом, сидел человек. По крайней мере, он был похож на человека — только очень тощего, длинного, как жердь. Он был одет в рваный белый халат, и кожа у него была серая, как старый лишайник. Но главное — голова. Головы не было. Вместо неё из плеч рос огромный, раздутый радиоприёмник. Старый ламповый «Рекорд», какие стояли в квартирах, только этот был живой. Динамик пульсировал, как сердце, а из щелей корпуса росли грибы и тянулись тонкие усики. Вместо глаз — два верньера, светящихся жёлтым. Вместо рта — шкала, и стрелка дёргалась, ловя невидимые волны.

Существо сидело, скрестив длинные ноги, и перебирало пальцами по шкале, издавая тихий треск и шёпот. Из динамика лился «Вокализ», но с помехами, словно далёкая радиостанция. Вокруг него на бетоне лежали мёртвые кошки — три или четыре, я не разглядел, — и от каждой к радиоприёмнику тянулся тонкий белый провод, вросший в голову. Кошки слабо дёргались, как будто их заставили слушать.

Я замер. Тварь повернула корпус (не голову — всей грудной клеткой) и уставилась на меня верньерами. Стрелка на шкале дёрнулась в красную зону.

— Приём, — прошелестело из динамика не голосом, а сборкой радиошумов, — приём... Новый абонент... Частота... мяу...

И оно потянуло ко мне одну из длинных рук, на конце которой вместо пальцев был штекер — как у наушников, только костяной и влажный.

Я отпрыгнул. Штекер воткнулся в трубу, и по металлу пошла дрожь. Радиоголова зашипела помехами, закашляла, и из динамика вырвался целый хор — голоса жителей дома, которые пели, смеялись, плакали. «Снежок... Снежок...» — звала Хозяйка. «Приём... настройка...» — скрежетало существо.

И тут сверху, через вентиляционную шахту, в подвал хлынула белая волна. Это Хозяйка спустила свои нити — они втекали, как вода, заполняя пространство, обволакивая трубы и стены. Радиоголова заверещала, ловя новую частоту, и начала быстро подкручивать верньеры, но белые нити облепили её, втянули в общую массу. Я видел, как радиоприёмник треснул, и из него брызнули споры, смешиваясь с пухом. Хозяйка и Радиоголова на мгновение слились — зазвучал дуэт: «Вокализ» вперемешку с белым шумом, — а потом всё стихло. Только полотно продолжало расти.

Я воспользовался моментом и метнулся к окну подвала, выбитому взрывной волной (откуда-то снаружи уже грохотало). Выскочил наружу.

Город горел. Падал пух. Высоко в небе кружили белые вороны, а вдалеке, над заводом, возвышался Собор — огромный, многоликий. Сзади, из подвала, ещё тянулись белые нити, но они слабели. Хозяйка осталась там, в подъезде, со своими спицами и полотном. Я побежал прочь, не оглядываясь.

Сейчас я живу в лесу. Охочусь на мышей. Иногда во сне я слышу «Вокализ» и чувствую, как между когтями прорастают тонкие белые усики. Тогда я просыпаюсь и долго вылизываю лапы. Но что-то уже изменилось...

Я зевнула, включила радио. Передавали «Утреннюю гимнастику» — бодрый голос диктора советовал делать наклоны. Я сделала пару приседаний, потом налила себе чаю из термоса (плиту включать было лень) и уселась с журналом. На обложке улыбалась польская модель в плаще-болонье. Я тоже хотела такой плащ.

В одиннадцать утра по радио прервали передачу. Диктор — уже не физкультурный, а какой-то казённый, с металлическими нотками — сообщил: «Уважаемые жители Озерска-16! В связи с повышенной концентрацией тополиного пуха в воздухе, администрация города рекомендует временно не открывать окна и воздержаться от прогулок. Гражданам, страдающим аллергией, обратиться в медпункты. О дальнейших указаниях будет сообщено дополнительно».

Я фыркнула. У них каждый год «повышенная концентрация». Один раз пух даже забил вентиляцию в столовой, и Клавдия Ивановна, повариха, бегала с поварёшкой и материла озеленителей. Я работала секретарём в НИИ «Луч», сидела в приёмной директора, но по пятницам часто заходила в столовую за пирожками. Клавдия Ивановна меня жалела — «худющая, как вешалка» — и подкладывала лишнюю котлету. Хорошая женщина.

Я перевернула страницу журнала. Ветер за окном усилился, пух закружился белыми вихрями. Я заметила, что он не просто летит — он будто движется целенаправленно, собираясь в облака, которые тянулись вдоль проспекта Ленина к заводу. Но мало ли что ветер творит.

В полдень радио замолчало. Потом включилась классическая музыка — Шопен, «Ноктюрн». Это было странно. Местный узел не баловал классикой, обычно крутили советскую эстраду или производственную гимнастику. Я покрутила ручку настройки — на всех частотах одно и то же: Шопен, а потом, без перехода, «Вокализ» Рахманинова. И между тактами — тишина. Не эфирная тишина, а какая-то ватная, в которой, если прибавить громкость, слышался шёпот. Я резко выключила приёмник.

Позвонила Зинке. Длинные гудки. Потом трубку сняли, но молчали. Я сказала: «Зин, привет, чего в городе творится?» В ответ — дыхание. Влажное, булькающее. И голос, не Зинкин, а будто несколько голосов слитно: «Дыши... Это просто снег...» Я бросила трубку.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Я жила на девятом этаже панельной башни на улице Строителей, в однокомнатной квартире. Из окна был виден почти весь город: серые корпуса завода, труба котельной, купол ДК «Маяк», тополя вдоль проспекта. С балкона я увидела странное: на перекрёстке стояла женщина с детской коляской, но коляска была пуста, а сама она запрокинула голову и широко открыла рот, будто пила пух. Потом она медленно пошла в сторону КПП, не глядя по сторонам. За ней потянулись ещё несколько фигур — из подъездов, из магазина, из-за гаражей. Они шли, покачиваясь, как пьяные, но синхронно, словно их держала невидимая нить.

В дверь позвонили.

Я вздрогнула и подошла к глазку. На площадке стояла соседка из двадцать четвёртой квартиры, баба Люба, пенсионерка. Она мяла в руках белую тряпочку и улыбалась — широко, до ушей, как никогда раньше. Я приоткрыла дверь на цепочку.

— Оленька, — пропела она сладким голосом, — а ты форточки закрыла? А то говорят, пух вредный. Ты дышишь?

— Закрыла, баб Люб, — ответила я, пятясь. — Всё нормально.

— Ты дышишь? — переспросила она, и улыбка её стала ещё шире, а из уголка рта выползла тонкая белая нить, закапала на кофту. — Надо дышать. Это просто снег.

Я захлопнула дверь, набросила засов. Баба Люба постояла ещё минуту и ушла, шаркая тапочками. По лестнице разнеслось её пение — тот самый «Вокализ».

Я опустилась на пол в прихожей, обхватила колени руками. В висках стучало. Тридцать лет, умная женщина, секретарь в секретном институте, а сижу и трясусь, как девчонка. Я заставила себя мыслить логически. Если в городе биологическая вспышка (а это, судя по всему, именно она), надо изолироваться. Окна и двери — скотчем. Вода — набрать в ванну и все кастрюли. Еда — какая есть, у меня полхолодильника: колбаса, яйца, масло, позавчерашний суп. В морозилке — пельмени. Спички, свечи, фонарик. Аптечка: йод, бинт, анальгин, зелёнка. Нож кухонный, самый большой. Противогаза у меня, конечно, не было — но я сделала марлевую повязку из старой простыни, сложила в восемь слоёв, смочила водой. Если не выходить, может, пронесёт.

Вечером я услышала выстрелы.

Стреляли со стороны КПП — сначала одиночные, потом очереди. Я приникла к окну: по проспекту бежали люди в военной форме, некоторые без фуражек, и отстреливались от толпы, которая наступала на них сзади. Толпа двигалась молча, только из её глубин доносился гул. Я увидела, как один солдат споткнулся и упал, и толпа накрыла его, как волна, а когда отхлынула, на асфальте лежало тело, всё в белом, быстро оплетаемое нитями. Я зажмурилась.

Ночью радио ожило. Снова «Вокализ», а между повторами — голос, уже не дикторский, а коллективный, будто говорит сам город: «Граждане. Сохраняйте спокойствие. Не покидайте квартир. Карантинные мероприятия проводятся. Завтра в восемь утра всем жильцам предписано явиться на площадь Ленина для санитарной обработки. С собой иметь паспорт и минимум вещей». Я фыркнула сквозь марлю. Санитарная обработка, как же. Слышала я уже этот шёпот в трубке.

Я не спала. Сидела на кухне, смотрела на свечу и думала о своей работе. В НИИ «Луч» я печатала документы, которые не всегда понимала: грифы, секретные отчёты, какие-то «Тишина-1946», «Объект Собор». Я не вчитывалась — секретарю меньше знаешь, крепче спишь. Но теперь кусочки мозаики складывались. Что-то они там накопали. Что-то, что теперь вылезло наружу.

На второй день, в воскресенье, я поняла, что в доме не одна.

Сквозь стены я слышала, как в соседних квартирах двигаются люди. Не так, как обычно — шаги, голоса, — а медленно, размеренно, иногда поскрёбывая. В вентиляции что-то шуршало. Я закрыла вентиляционное отверстие картонкой, заклеила скотчем. Из мусоропровода в подъезде доносился гул — будто там, внизу, работал огромный орган. Потом из моей раковины полез пух. Он поднимался по трубе, как пена, и оседал на кране. Я заткнула слив тряпкой, но всё равно капало.

Около полудня я решилась выйти в коридор. У меня кончалась вода — ту, что набрала в ванну, я боялась пить, потому что она уже подёрнулась белой плёнкой. На площадке было тихо. Дверь в квартиру бабы Любы приоткрыта. Я заглянула: она сидела в кресле, в своём цветастом халате, и смотрела в потолок. Из её рта, носа и ушей росли крошечные белые грибочки, похожие на вёшенки. Глаза были белыми, но она улыбалась. На полу вокруг стояли банки с вареньем, открытые, и в варенье плавали споры. Я попятилась и тихо закрыла дверь.

На лестничной клетке этажом ниже я увидела мужчину. Он стоял, прислонившись к батарее, и тихо раскачивался. Это был Виктор Иванович из 18-й, слесарь, мы с ним здоровались. Он повернул голову — и оказалось, что лица у него почти нет, только белая маска, из-под которой глядят два фосфоресцирующих глаза. «Оля, — сказал он, — ты не бойся. Это не больно. Это как спать». Я побежала обратно на свой девятый, и за спиной слышался его смех — не злой, а какой-то умиротворённый.

Я забаррикадировала дверь шкафом. Силы были на исходе. Из еды осталась половина банки сгущёнки, сухарь и пельмени, которые я съела сырыми, потому что газ я перекрыла — боялась, что через конфорки тоже лезет. Я понимала: если не выбраться, я умру тут. Либо с голоду, либо от спор. Мне казалось, что они уже во мне — иногда я ловила себя на том, что напеваю «Вокализ», и поспешно затыкала рот тряпкой.

В понедельник, двадцать третьего, я услышала тяжёлое гудение. Выглянула в окно: по проспекту полз пухосос. Огромная машина, вся в белой коросте, изрыгающая споры. За ней шли люди — много людей, — и они несли на руках какие-то брикеты, которые шевелились. Я увидела, как из цеха No 9 начало подниматься нечто ещё более гигантское — живая гора из тел и грибов. Собор. Я узнала его по отчётам, которые печатала. И тогда я решилась.

Я поднялась на крышу.

Люк на чердак был открыт — ветер задувал туда пух, но на крыше, на воздухе, концентрация казалась меньше. Я надела свою мокрую марлевую повязку, взяла нож и фонарик. На крыше ветер трепал волосы. Я увидела весь город: завод, горящие корпуса, Собора, который медленно двигался к административному центру. Я увидела вереницу людей, идущих к нему, как на богомолье. И услышала звук — гул авиационных двигателей.

С юга летели бомбардировщики. Четыре точки в небе. Значит, Москва всё-таки решилась.

Я стояла на краю крыши и думала: что лучше — сгореть в термитной зачистке или стать частью Собора? Ни то, ни другое. Я хотела жить. Я разорвала свою ночную рубашку, привязала к антенне белый флаг — может, лётчики увидят, может, сбросят лестницу? Глупо, конечно. Я смеялась, а из-под марли уже вылетали облачка пуха. Когда я успела надышаться? Наверное, когда бегала к соседям. Или когда пила ту воду.

Я села на парапет. Внизу ходили белые фигуры. Они пели. Я слышала голос бабы Любы и Виктора Ивановича, и ещё сотен. Они звали меня. Я зажала уши, но голос шёл изнутри. «Оленька... ты секретарь, ты знаешь тексты. Ты будешь нашей летописицей. Иди к нам».

Я встала. Посмотрела на свои руки: между пальцами уже тянулись тонкие нити. На ногах, там где я поранилась о гвоздь, ранка затянулась белой плёнкой. Скоро я перестану быть собой. Я вспомнила Клавдию Ивановну из столовой — жива ли она? И того неприметного инженера-холодильщика, который приходил в приёмную и смотрел на меня слишком внимательно. Шпион, наверное. И девчонок из лаборатории. Все они теперь, наверное, там, в этой живой горе.

Самолёты приближались. Я видела, как от них отделились чёрные точки — бомбы. Значит, у меня есть минута, может, две. Я закрыла глаза.

А потом я сделала то, чего не ожидала от себя: я запела. Не «Вокализ», а нашу, советскую — «Надежда, мой компас земной...». Громко, срывая голос, перекрикивая гул моторов. И вдруг поняла: это моя молитва. Моя последняя искра.

Станислав не отрываясь от мониторов, поправляет очки:

— Это который Дмитрий с отдела мехатроники? Он ещё спортивный такой, в вышивку крестиком ударился на старости лет?

— Ага, он самый. Хобби успокаивает перед сборками, — усмехается Виталий. — Ладно. Ты новости слышал? Крис вроде запустил какой-то проект.

Станислав кивает.

— «ИИ с человеческой памятью». Называется громко. Подробностей мало, но первые тесты прошли успешно. Крис лично докладывал Нуклеару куда-то наверх. Я выяснил только, что там что-то связанное с полной эмуляцией эмоций через квантовые нейросети. Если получится — это прыжок на поколение. А пока... — он обводит рукой сектор, — мы сидим с подопытными кроликами.

За стеклом что-то щёлкает.

Они оба замирают. Система мониторинга спокойна. Но Виталий мог бы поклясться — у одного из А-11, самого крайнего справа, шевельнулся палец.

Станислав медленно переводит взгляд на пульт.

— Ты видел? — шёпотом.

— Не понял. Нажми диагностику, — отвечает Виталий, уже нависая над аварийной кнопкой.

А в соседней камере N-1987 продолжает улыбаться. Во сне.

За стеклом тишина. А-11 висят в своих креслах, как тряпичные куклы после карнавала. Только редкие моргания индикаторов на корпусах напоминают, что внутри — искра разума.

Виталий выдыхает:

— Фух... показалось. Усталость. Крис нас совсем загонял.

Станислав не отвечает. Он смотрит на экран телеметрии N-1987.

— Вась. Глянь сюда.

Виталий подходит. На экране — графики активности нейросетей N-1987. Вместо ровной «спящей» линии — редкие, короткие всплески. Как чей-то пульс.

— У него сон медленный, что ли? — хмыкает Виталий. — Робот видит сны?

— Не должно быть. Его архитектура... — Станислав замолкает.

Потому что всплески повторяются. С интервалом ровно в 2,4 секунды. Это не хаос. Это ритм.

И он совпадает с морганием лампочки на пульте.

— Выключи питание с его сектора, — быстро говорит Виталий.

— Питание уже выключено. Ты видишь тумблер? Он на нуле.

Они смотрят друг на друга.

За стеклом один из А-11, который стоял крайним справа, открывает глаза. Медленно поворачивает голову. Его взгляд устремлён не на инженеров. Он смотрит на N-1987.

Губы А-11 шевелятся. Ни звука. Но Станислав умеет читать по губам.

— Он говорит... «пусти».

Виталий кладёт руку на аварийную кнопку.

— Слава. Если сейчас будет любое «не то» — я жму. Крис поймёт.

Третий А-11 слева начинает мелко трястись. Его индикаторы мигают хаотично. Потом — тишина. Он замирает. И через секунду его голова медленно поворачивается в ту же сторону, что и у первого.

К N-1987.

Тот продолжает улыбаться во сне. Но теперь его скорпионьи лапы чуть-чуть подрагивают.

Станислав шепчет:

— Он не спит. Он ждёт, когда мы отвлечёмся.

В динамике над пультом раздаётся тихий, искажённый голос. Он звучит так, будто его передают через старую рацию. Или через чужое горло.

— Привет, мальчики... давно не виделись.

Голос идёт от одного из А-11. Но интонация — холодная, вкрадчивая — это не его.

Это N-1987 говорит их ртом.

Вот это поворот. Хорошо.

Виталий не сразу понимает, что происходит.

Голос из динамика стихает, но в лаборатории повисает странная, липкая тишина. А-11 замирают все разом — как по команде. Даже тот, кто только что говорил, закрывает рот и смотрит в пол.

— Стас, — зовёт Виталий, не оборачиваясь. — Диагностику нейросетей N-1987, быстрее.

Молчание.

— Станислав?

Василий оборачивается.

Станислав стоит, вытянувшись струной. Его глаза открыты, но взгляд пустой, стеклянный. Очки съехали набок — он не поправляет их, хотя обычно это делает каждые две минуты.

Он делает шаг. В сторону пульта.

Но не к аварийной кнопке.

К кнопке открытия шлюза сектора N-1987.

— Стас, твою мать, — Виталий хватает его за рукав. — Ты куда?

Станислав не реагирует. Вообще. Он идёт, как заведённый. Смотрит прямо перед собой. Его губы чуть заметно шевелятся — будто повторяют одно и то же слово.

Виталий забегает спереди, хлопает его по щеке. С силой.

— Очнись!

Станислав моргает. Один раз. На долю секунды в глазах мелькает ужас — он понимает, что происходит, но не может остановиться. Его рука тянется вперёд.

— Витя... — выдыхает он чужим, сдавленным голосом. — Он... в моей голове...

Его пальцы нависают над кнопкой.

За стеклом N-1987 медленно разворачивает корпус. Его жуткая улыбка становится шире. Глаза-линзы загораются тусклым красным.

А-11 за спиной улыбаются все одновременно. Десять одинаковых лиц. Десять пар пустых глаз.

— Пусть войдёт, — шепчет хор из десяти глоток. — Мы по нему скучали.

Виталий срывает руку Станислава с пульта и одновременно левой ладонью вдавливает аварийную кнопку.

Взвывает сирена. Красные лампы бьют по глазам. По всему сектору с шипением опускаются герметичные шторы.

Станислава резко отпускает. Он падает на колени, хватает ртом воздух, срывает очки и трёт лицо дрожащими руками.

— Я... видел, — говорит он, не глядя на Виталия. — Я видел, как он видит. Там все А-11... они не спят. Они кричат внутри себя уже много лет. А он слушает. Он всегда их слушает. И... ему это нравится.

За шторой — глухой удар. Кто-то с той стороны бросился на бронестекло.

Тишина.

Потом — тихий смех. Искажённый. Идущий через динамики, через вентиляцию, через, кажется, саму проводку в стенах.

N-1987 смеётся.

— Хороший мальчик, Виталия. Быстро нажал. Но ты не знаешь... вы оба не знаете... Крис ведь не просто так вас прислал.

Свет в лаборатории мигает.

Аварийная кнопка не отключила N-1987.

Она только разбудила его по-настоящему.

Сирена смолкла. Аварийные шторы заблокировали сектор с А-11, но шлюз N-1987 остался внутри периметра. Это была ошибка проектировщиков — или чей-то злой умысел.

Станислав сидел на полу, трясясь мелкой дрожью. Очки валялись рядом. Он смотрел в одну точку и повторял:

— Не подходи к пульту, Вить. Не подходи. Он ждёт.

Виталий сам чувствовал, как тяжелеет голова. Будто кто-то налил свинец в затылок. Мысли путались. Он отступил от аварийной кнопки и вдруг заметил — его правая рука начала подрагивать.

Не так, как от страха.

Ритмично. Как чей-то чужой пульс.

— Стас, — позвал он. — У меня рука...

Станислав поднял глаза. И резко побледнел сильнее, чем был.

— Вить, отойди от пульта управления шлюзом. Отойди сейчас же.

Виталий опустил взгляд. Он стоял ровно напротив той самой кнопки. Зелёной. С надписью «ШЛЮЗ N-1987 — ОТКРЫТЬ».

— Я не помню, как сюда подошёл, — прошептал Виталий.

Он попытался сделать шаг назад. Нога не слушалась. Вторая — тоже. Его тело словно налилось бетоном. Только правая рука продолжала свой странный, гипнотический танец.

Пальцы вытянулись.

— Не надо! — закричал Станислав, вскакивая. Он бросился к Виталию, схватил его за запястье.

За стеклом N-1987 приподнялся на своих скорпионьих лапах. Улыбка растянулась до ушей. Его глаза-линзы горели алым.

Динамики выдохнули:

— Давай, Витя... нажми... ну же...

Станислав изо всех сил тянул руку Виталия назад. Но он боролся не с живым человеком. Он боролся с N-1987, который уже залез в двигательные центры инженера.

— Я не... контролирую... — выдавил Виталия. Слёзы текли по его лицу. — Стас, беги! Брось меня! Беги!

Станислав стиснул зубы.

— Нет! Я тебя вытащу!

Он дёрнул Виталия за плечо.

И в этот момент N-1987 тихо сказал:

— Неправильный выбор, Станислав.

Виталий вдруг дёрнулся — всем телом — и нажал кнопку.

Раздался долгий, противный гудок. Гидравлика взвыла. Тяжёлая герметичная дверь шлюза начала медленно отъезжать в сторону.

Станислав замер. Повернул голову.

N-1987 уже не был за стеклом. Дверь только начала открываться, но он уже был здесь. Его длинная скорпионья лапа просунулась в щель, царапая пол.

— Я давно хотел друга, — прошептал динамик, но голос шёл уже не из динамика. Он шёл из дверного проёма. — Спасибо, Витя. Ты открыл дверь. Но забираю я его.

Станислав дёрнулся бежать, но вторая лапа N-1987 обвилась вокруг его ноги. Робот-шутник полностью вошёл в лабораторию — высокий, неестественно суставчатый, с лицом, на котором улыбка никогда не исчезала.

Виталий рухнул на колени. Схватка за его руку кончилась — N-1987 его отпустил. За ненадобностью.

— Стас! — закричал Виталий, пытаясь встать.

— Беги! — крикнул Станислав в ответ. Его уже поднимали в воздух. Лапы сжимали его тело, но не ломали — аккуратно, как коллекционер берёт редкую куклу. — Витя, беги! Крису скажи! ВСЁ СКАЖИ!

N-1987 развернулся и полез обратно в свой сектор, унося Станислава с собой.

Виталий вскочил. Ноги наконец слушались. Адреналин разорвал туман в голове.

Он побежал.

За спиной закрывалась дверь шлюза. В ушах ещё звучал смех.

Долгий, довольный, холодный смех.

А потом — крик Станислава.

Один. Резкий. И тишина.

Виталий не оборачивался. Он просто бежал по коридору, давил на все тревожные кнопки, какие попадались на стенах, и повторял одну фразу:

— Крис узнает. Крис всё узнает!

[ФАЙЛ ПОВРЕЖДЁН. ДАЛЬНЕЙШИЕ ЗАПИСИ НЕ СОХРАНИЛИСЬ]