Кочевые народы с древнейших времен в великом множестве изображали своих самых преданных и верных друзей – коней. Придавая им различные мифологические и сказочные свойства, они считали их священными животными. Изображения коней находят на золотых изделиях скифо‑сакских времен, на многочисленных рисунках (петроглифах), выбитых на скалах по всей территории Казахстана и за его далекими пределами.
Поскольку жизнь кочевников непосредственно связана с лошадьми, разумеется, не обошлось без того, чтобы они не оказались персонажами мифов, сказок, легенд и эпических поэм. Фантастический образ крылатых коней, представления о волшебных крылатых существах возникли еще в древние времена.
Казахи наивно полагали, что под лопатками аргамаков спрятаны невидимые глазам маленькие крылья. Когда рождается тулпа́р, чтобы не повредить ему эти самые крылья, необходимо вынуть жеребенка, вспоров брюхо кобылицы. Разумеется, кобылица умрет, но жертва эта – ради несравненной быстроты коня. Будущие крылатые кони – тулпары (в греческой мифологии – пегасы) должны были родиться именно так, как это описано в героических поэмах о знаменитых батырах и их конях. Наличие у тулпаров крыльев говорит об их принадлежности к Верхнему миру.

В некоторых сказках крылатые кони могут быть связаны с небесными пе́ри (прекрасными девами-духами). Как представители другого, Верхнего, а не Срединного мира, крылатые кони обладают многими волшебными свойствами. Конь дает батыру, главному герою сказки, волосок из своего хвоста или гривы и исчезает, а тот может вызвать его мгновенно, если сожжет этот волосок. Причем герой может сжечь этот волосок в нужный момент. Такое их волшебное свойство можно сравнить с волшебством птицы Самурык. Герой может поджечь небольшое перышко из ее оперения, и тогда птица примчится на помощь.
Мгновенно исчезать или мгновенно появляться из неизвестности – это их свойство говорит о том, что крылатые кони способны путешествовать из своего мира в иные миры. Человек этого сделать не может. И тут появляются его помощники.

Благодаря своей волшебной силе крылатые кони умеют менять облик, превращаясь в других животных. В древнем эпосе волшебный конь, предназначенный для батыра, пока тот не вырастет, находится среди простых лошадей в табуне в виде невзрачного, худого и немощного конька, покрытого язвами и какой‑то грязной попоной. А когда батыр наконец‑то вырастает, тут и конь его преображается, показывая свой истинный облик.

Как существа Верхнего мира крылатые кони служат человеку, делают ему только добро, всячески помогают и выручают, подсказывают и советуют. Они возносят своего хозяина на небеса, погружаются вместе с ним в подземный мир, выручают из различных передряг. Как и в жизни, сказочный конь всегда рядом с кочевником, всегда готов оказать ему услугу.
У казахов есть поверье: когда рождается батыр, вместе с ним рождается его конь.
А если верить мифологическим представлениям, то такой конь прилетает к батыру с небес, из Верхнего мира.
И поскольку у кочевых народов конь – главный помощник в нелегкой походной жизни, то после смерти хозяина по тенгрианскому обычаю вместе с ним хоронили и коня. Об этом свидетельствуют многочисленные захоронения, в которых рядом с телами людей находят останки лошадей. Конь, который появился на свет вместе с батыром, и на тот свет должен уйти вместе с ним.

С развитием религиозных представлений несколько изменялся и образ животных в фольклоре. В Коране говорится о том, что пророк Мухаммед был доставлен из Мекки в Иерусалим, к подножию престола Аллаха крылатой кобылой по имени Бура́к, причем верхняя часть у неё была человеческой, а туловище лошадиное, но только с крыльями. Это несколько видоизмененный образ крылатого коня: знакомый нам кентавр, но уже с крыльями, и обитает он на небе. Поэтому в мусульманском варианте под лопатками у Бурака растут крылья, голова у него человека, туловище лошади. Такое существо иногда изображается с раздвоенными копытами (намёк на его способность очень быстро бегать).

Если кони, живущие в Верхнем мире, обладают свойствами птиц, то кони Нижнего мира должны обладать свойствами подземных обитателей. У них тела или хвосты змеиные.
В трех загадочных мирах мы встречаем различных коней: в Верхнем мире – это крылатый тулпар, в Среднем – это привычный для нас степной конь, в Нижнем – конь подземного царства, половина туловища которого змеиная.
И в каждом из этих миров конь является другом и помощником человека.

Галлы чтили коня как самое благородное животное. В бою он несет на себе всадника, удесятеряя его силу. Между человеком и животным возникает теснейшая связь – они понимают и дополняют друг друга, как бы сливаясь воедино. Его стилизованное изображение нередко встречается на монетах. А порой его изображают с человеческой головой. Такой кентавр отлично символизирует тесную связь между животным и его хозяином.
Кроме того, лошадь – мифологическое животное, везущее солнечную колесницу в дневное время суток. Таким образом, лошадь приобщается к культу Солнца, и ее изображение проносят на носилках во время некоторых праздников.

Существует легенда о «Небесных конях Ферганы». В 104 году до н.э. 60‑тысячная китайская конница была отправлена в Давань по приказу императора Ву-Ди из династии Тан. Причиной для начала войны послужили аргама́ки – «небесные кони Ферганы» как их называют во всех источниках. Эти кони обладали огромной силой и выносливостью, а также «потели кровью», что для китайцев стало признаком их божественного происхождения. Они считали их «небесными конями», на которых можно доскакать до «страны бессмертия».
Особенно жаждал получить небесных коней китайский император Ву‑ди, искавший способ стать бессмертным. «Небесные кони» стали объектом поклонения в Китае, даже поэты слагали о них оды. Однако секрет необычайности аргамаков (их свойство «потеть кровью») заключался в том, что их кожу поедали паразиты, что и вызывало столь необычный эффект.
После поражения в 104 году до н.э. китайцы вновь напали на Давань, но в этот раз ферганцам пришлось пойти на компромисс: они обязались каждый год поставлять китайскому императору по 300 коней для его армии.
По некоторым данным, на сегодняшний день, потомками тех «небесных коней» могут быть туркменские ахалтеки́нцы, которые по праву считаются одной из лучших пород мира.

Как раз в это самое время оказалась на рынке жена философа Ксанфа. Она со своих носилок слышала крик глашатая, и когда вернулась домой, то пошла к мужу и сказала:
— Муженек, ты знаешь: рабов-мужчин у нас в доме мало, и ты все время отбираешь у меня моих служанок, А тут как раз продаются рабы: ступай-ка ты да купи нам хорошего парня для услуг.
Ксанф говорит:
— Ладно!

Сперва он пошел к своим ученикам, поздоровался с ними, побеседовал немного, а потом кончил занятия и пошел на рынок, а учеников прихватил с собою. Еще издали приметил он там рабов, двух красавцев и одного урода; подивился догадливости продавца и воскликнул:
– Славно придумано, клянусь Герой! Молодец работорговец: хитер и себе на уме, настоящий философ – даже удивительно!
– О чем это ты говоришь, наставник? – спрашивают ученики. –
Что же здесь удивительного? Скажи нам, не скрывай от нас, что знаешь хорошего.
Ксанф говорит:
– Господа мои ученики, не думайте, что философия состоит в одних только рассуждениях: нет, бывает философия и в делах, и нередко философия бессловесная одолевает философию словесную. Это можно видеть хотя бы у танцоров: руки их в непрерывном движении передают самую сущность явлений и тем самым являют взгляду подлинную философию без слов. А здесь у продавца было двое рабов красавцев и один урод, и он поставил урода между красавцев, чтобы его безобразие оттеняло их красоту: если бы он не поместил худшего рядом с лучшими, красота их была бы не так заметна.
Ученики говорят:
– Божественно, учитель! Как ты мудр и как проницателен, как постиг ты его тайную цель!

– Идемте же, – говорит Ксанф, – надо купить одного из этих рабов, потому что мне нужна прислуга.
Подошел он к первому рабу и спросил:
– Ты откуда?
– Из Каппадокии, — отвечает тот.
– А как тебя зовут?
– Лигурин.
– А что ты умеешь делать? – спрашивает Ксанф.
– Все! – отвечает раб.
Тут Эзоп расхохотался; но лицо его оставалось мрачным и угрюмым, и только зубы сверкали. Ученики как посмотрели, так подумали, что это какое-то чудовище.
– Что это за грыжа с зубами? – говорит один.
– С чего это он закатился? – говорит другой.
– Да он и не смеется, а трясется, – говорит третий. – Ну-ка, что он скажет?
Подошел он поближе, потянул Эзопа сзади и спрашивает:
– Чему смеешься, красавчик?
Эзоп обернулся и говорит:
– Пошел прочь, баран!
Такого отпора школяр не ждал, растерялся и отступил. А Ксанф спрашивает продавца:
– Сколько стоит этот музыкант?
– Тысячу денариев, – отвечает тот.
Услыхав такую цену, подошел Ксанф к другому рабу и спрашивает:
– Ты откуда?
– Из Лидии, — отвечает тот.
– А как зовут тебя?
– Филокал.
– А что ты умеешь делать? – опять спрашивает Ксанф.
– Все! – отвечает раб.
Тут Эзоп опять расхохотался. А ученики видят это и толкуют:
– И чего это он на все смеется?
– Я бы его спросил, – говорит один, – да неохота барана услышать.
Ксанф спрашивает продавца:
— Сколько стоит этот раб?
– Три тысячи денариев, – отвечает тот.

Услыхав такую цену, Ксанф ни о чем уже больше не спрашивал, а повернулся и пошел прочь. Ученики ему говорят:
– Учитель, разве рабы тебе не понравились? – Понравились, – отвечает Ксанф, – только у меня есть такое правило: не покупать дорогих рабов, а пользоваться дешевыми.
На это один из учеников говорит:
– Ежели ты решил дорогих не покупать, то купи вон того урода: работать он будет не хуже, а деньги мы тебе соберем в складчину.
– Смешно будет, – отвечает Ксанф, צ коли деньги соберете вы, а раба куплю я; да к тому же и жена у меня привередливая и не потерпит в доме раба-урода.
– Учитель, – говорят ученики, – разве не ты говорил нам много раз, что не надо слушаться женщин?
– Ладно, – говорит Ксанф, посмотрим, что он умеет, чтобы не тратить ваши деньги на пустую забаву. – И, подойдя к Эзопу, говорит ему:
– Здравствуй!
– А разве я болею? — отвечает Эзоп.
А ученики толкуют: «Верно, клянусь Музами! Разве он болеет?» – Так поражены они были метким ответом.
Между тем Ксанф спрашивает:
– Кто ты такой?
– Человек из плоти и крови, — отвечает Эзоп.
– Не о том говорю, а откуда ты родом?
– Из утробы матери, — отвечает Эзоп.
– Чтоб ему пусто было! – говорит Ксанф,  – Не о том я тебя спрашиваю, а в каком месте ты родился?
– Этого мне мать не говорила, – отвечает Эзоп. – Может быть, в спальне, а может быть, и в столовой.
– Из какого ты племени, я тебя спрашиваю, – допытывается Ксанф.
– Фригиец, – отвечает Эзоп.
– А что ты умеешь делать?
– Ничего! — отвечает Эзоп.
– Как так ничего? —удивляется Ксанф.
– А вот так, – говорит Эзоп, – ведь эти два парня и без меня умеют делать все!
А ученики толкуют: «Вот это ловко! Да, те два парня просчитались:
пет такого человека, который умел бы делать все. Потому он и сказал,
что ничего не умеет, потому и смеялся».
– Хочешь, я куплю тебя? — спрашивает Ксанф.
А Эзоп ему:
– Ты что, уже купил меня в советники? На что тебе мои советы? Хочешь купить – покупай, не хочешь – проваливай: мне до этого никакого дела нет. Продавец мой покупателей крючьями к себе не тащит, никто тебя не неволит покупать меня: как сам решишь, так и поступай. Хочешь иметь меня – раскошеливайся и плати сколько надо, не хочешь – так нечего зубоскалить.
– Ты всегда такой разговорчивый? – спрашивает Ксанф.
– За говорящих птиц дороже платят, – отвечает Эзоп.
А ученики меж собою: «Клянусь Герой, славно этот Эзоп отчитал учителя!»
– Я готов тебя купить, – говорит Ксанф, – только не удерешь ли ты?
– Захочу удрать, так не спрошу тебя, как ты меня спрашиваешь, – говорит Эзоп. – Да и от кого зависит, убегу я или нет: от тебя или от меня?
– Понятно, от тебя! – говорит Ксанф.
– Нет, – говорит Эзоп, – от тебя.
– Как так от меня? – спрашивает Ксанф.
Эзоп говорит:
– Если ты с рабами хорош, то никто от тебя и не убежит: кому охота от добра искать ху́да, плутать, голодать и всего бояться? Если же ты с рабами жесток, то я у тебя ни часа не останусь, ни получаса, ни минуты даже.
«Да, – думает Ксанф – этот парень рисковать собой не хочет». –  И говорит – Все, что ты говоришь, хорошо для человека, но ты-то ведь урод!
А Эзоп ему:
– Ты не смотри на мое обличье, а приглядись лучше, какая под ним душа!
– Что же такое, по-твоему, обличье? – спрашивает Ксанф.
– А вот бываешь ты частенько в винных лавках, – говорит Эзоп, – и покупаешь вино: так разве винные бочки не безобразны, между тем как вино в них отменное?

Похвалил Ксанф, что у «него на все готов ответ», а потом подошел к торговцу и спрашивает:
– Сколько у тебя стоит вот этот?
– Ты что, – говорит работорговец, – смеешься что ли над моим товаром?
– Как так? – спрашивает Ксанф.
— Мимо таких отличных парней проходишь, а этого плюгавого берешь? Да купи ты одного из тех двоих и получай этого в придачу хоть даром!
– И все-таки, – говорит Ксанф, – сколько ты за него хочешь?
Говорит работорговец:
– Я за него заплатил шестьдесят денариев, да на прокорм пошло пятнадцать, а больше мне за него ничего не надо.

Сборщики податей услышали, что сделка совершена, подошли, спрашивают, кто продавец, кто покупатель. А Ксанф не решался признаться, что купил раба за каких-то семьдесят пять денариев, да и продавцу было стыдно. Мялись они, мялись, пока Эзоп сам не крикнул:
– Продан здесь я, продавец – вот, покупатель – вот; а коли они молчат, то, стало быть, я – свободный человек.
Тут уж и Ксанф сказал.
– Покупаю этого раба за семьдесят пять денариев!
Посмеялись сборщики, взяли с Ксанфа и его учеников пошлину за Эзопа, попрощались и пошли себе прочь.

Пошел Эзоп за Ксанфом. Время было жаркое, солнце стояло прямо над головой, на дороге из-за жары никого не было; и вот Ксанф, приподняв подол, стал прямо на ходу мочиться. Эзоп это увидел и рассердился. Ухватил он Ксанфа за откинутый плащ, дернул и сказал:
– Продай меня лучше, не то убегу, и ты меня не удержишь.
– Что с тобой, Эзоп? – спрашивает Ксанф.
– Продай меня, – говорит Эзоп, — не могу я у тебя служить.
Ксанф говорит:
– Верно, меня очернил кто-нибудь из тех, кто всегда клевещет на порядочных людей? Подошел, небось, и стал тебе наговаривать, что и с рабами я жесток, и пьяница, и драчун, и сварливый, и самодур? Не верь напраслине! Послушать ее приятно, но переживать из-за нее не стоит, вот тебе мое поучение.
А Эзоп в ответ:
– Моча́ твоя тебя очернила, Ксанф! Ты хозяин, ты сам себе господин, тебе нечего бояться, что за малое опоздание ждут тебя палки, колодки или что-нибудь еще похуже, – и все-таки ты даже по малой нужде не хочешь на минуту остановиться и мочишься на ходу. Что же прикажешь делать мне, рабу, когда я у тебя буду на посылках? видно, мне придется даже испражняться на лету!
– Так вот чего ты боишься! – говорит Ксанф.
– Как же не бояться? – говорит Эзоп.
– Оттого я мочусь на ходу, – говорит Ксанф, – что хочу избежать трех неприятностей.
– Каких же трех? – спрашивает Эзоп.
– Раскаленной земли, вонючей мочи и палящего солнца, – говорит Ксанф.
– Как это так? – спрашивает Эзоп.
– Ты видишь, – говорит Ксанф, – солнце стоит прямо над головой, земля от жары вся раскалилась; так вот, если бы я мочился стоя, то земля бы мне палила ноги, а моча воняла бы в ноздри, а солнце пекло бы голову. Вот от этих-то трех неприятностей я и хотел избавиться, когда мочился на ходу.
– Вот теперь все ясно, – говорит Эзоп, – больше не спорю: ступай себе дальше.

– Ого! – говорит Ксанф, – видно я купил себе не раба, а хозяина.
Добрались они до дома. Тут Ксанф говорит:
– Эзоп, жена у меня – привереда. Поэтому ты подожди здесь, у ворот, пока я ее предупрежу: а не то как увидит она вдруг твою рожу, так сразу заберет приданое и убежит.
– Что ж, – говорит Эзоп, – коли ты у жены под башмаком, ступай и делай, как знаешь.
Ксанф входит в дом и говорит:
– Ну, милая, больше ты не будешь на меня дуться и говорить, будто я у тебя отбираю служанок: теперь я себе купил раба-мужчину.
– Благодарение владычице Афродите! всевластна ты, и сны от тебя не лгут! –говорит жена. – Недаром видела я сон, муженек, будто ты купил раскрасавца-раба и подарил его мне.
– Ты только подожди, милая, – говорит Ксанф, – и такую узришь красоту, какой сроду не видела: как посмотреть – ни дать ни взять, не то Аполлон, не то Ганимед, не то Эндимион.
Служанки тоже обрадовались, и одна молоденькая сказала:
– Это хозяин купил мне мужа!
– Нет, мне, – говорит другая, – я его во сне видала!
– Кто сумеет его себе выпросить, – говорит третья, – тот и получит.
– Уж не ты ли сумеешь?
– А может быть, ты?
И пошли они ссориться.
А жена Ксанфа спрашивает:
– Ну, где же этот подарок, которым ты так похваляешься?
– У ворот, моя милая, – отвечает Ксанф. – Первое правило воспитания: не входить в чужой дом без приглашения; вот он и дошел со мною до ворот, а теперь ждет, пока его позовут.

Тут жена Ксанфа говорит:
– Позовите кто-нибудь этого новенького!
А одна служанка, не будь дура, пока другие ссорились, подумала так:
– «Выйду-ка я да сама сведу с ним знакомство». Выходит и спрашивает:
– Где тут новый раб?
Эзоп обернулся и отвечает:
– Здесь, девочка!
– Это ты и есть новый раб? – спрашивает та.
— Это я и есть, – говорит Эзоп.
– А где же у тебя хвост? –спрашивает служанка.
Эзоп на нее посмотрел, понял, что это она обзывает его обезьяною, и отвечает:
– Совсем не там, где ты думаешь: ты думаешь, он сзади, а он – спереди!
А служанка говорит:
– Стой, пожалуйста, здесь, и не входи, не то все в доме разбегутся, как увидят этакое чудище.
Бежит в дом, а там другие служанки еще ссорятся из-за нового раба.
Она им говорит:
– Ох, подружки, забудьте лучше, о чем мечтали! И охота вам драться из-за этого парня? Посмотрите-ка сперва сами, какой это красавец!
Вот одна выбегает и говорит:
– Где тут мой новенький, мой миленький, мой хорошенький?
Эзоп ей отвечает:
– Вот!
А служанка на это:
– Чтоб тебя Афродита отшлепала по твоей мерзкой морде! Так это из-за тебя, значит, мы ссорились, дерьмо ты этакое! Чтоб тебе свету белого не видать! Ступай сюда, да смотри, меня не трогай: и подходить не смей!

Вошел Эзоп и стал прямо перед хозяйкой.
Как увидела жена Ксанфа его образину, повернулась она к мужу и говорит:
– Ну, Ксанф, вижу я, ты хитер, настоящий философ и пройдоха! Ты решил завести другую жену; но тебе стыдно было мне сказать в глаза: убирайся отсюда, и вот ты, отлично зная мой тонкий вкус, покупаешь эту тварь, чтобы мне невмоготу было выносить такого раба в доме, и я сама убежала бы отсюда? Хорошо! Отдавай мне мое приданое, и я ухожу к отцу.

Ксанф говорит Эзопу:
– Ну, что же ты? Стоило мне на ходу помочиться, как ты мне семимильные речи стал говорить, а теперь для этой бабы у тебя и словечка нет?
– Зачем? – говорит Эзоп. – Пусть себе проваливает, туда ей и дорога.
– Молчи, тварь! – говорит Ксанф. – Ты что, не видишь, что я ее люблю больше жизни?
– Ты, — спрашивает Эзоп, – любишь женщину?
– Ну, да, – говорит Ксанф.
– И ты хочешь, – спрашивает Эзоп, – чтобы она от тебя не ушла?
– Ну, да, дурак ты этакий, – говорит Ксанф.
– Что ж, – говорит Эзоп, – я отвечу ей, как ты того желаешь.
Вышел он на середину, топнул ногою и вскричал:
– Ежели философ Ксанф живет под башмаком у своей жены, то завтра же я оповещу по всем училищам, какой он ничтожный человек!
– Что это значит, Эзоп? – спрашивает Ксанф.
А Эзоп обращается к хозяйке:
– Женщина, – говорит он, – вот что тебе нужно сделать: когда твой муж куда-нибудь уйдет, купи ты себе раба – молоденького, хорошенького, послушного, глаза ясные, кудри золотистые.
– Зачем? – спрашивает жена Ксанфа.
– А затем, – говорит Эзоп, – чтобы красавчик этот и в баню за тобой ходил, чтобы красавчик этот и одежду от тебя принимал, чтобы красавчик этот после бани и одевал тебя, и сандалии тебе на корточках шнуровал, и заигрывал бы с тобой, и в глаза бы заглядывал тебе, словно ты ему по сердцу, словно и ты с «им куплена; а ты бы ему улыбалась, а ты бы на него стала зариться, а ты бы его кликнула в спальню – растирать тебе ножки, а там и затомилась бы, а там и приобняла бы его, а там и поцеловала бы, а там и до всего бы дошла в своем бесстыдстве мерзостном; а философ пусть себе остается опозоренный и осмеянный.
О славный Еврипид, золотые были твои уста, сказавшие:
Ужасен гнев валов средь моря пенного,
Ужасен натиск рек и буйство пламени,
Ужасна бедность, много в мире ужасов,
Но нет ужасней зла, чем злая женщина.
Неужели это ты, жена философа, умная женщина, хочешь, чтобы тебе прислуживали только хорошенькие рабы, и не понимаешь, какие сплетни и какой позор навлекаешь ты на мужа? Нет, вижу я, просто ты шлюха, и потому только не даешь себе воли, что еще не знаешь, на что способен твой новый раб.
Говорит жена Ксанфа:
– Откуда такая напасть?
А Ксанф ей:
– Он и сейчас славно говорит, но ты смотри, милая, не попадайся ему на глаза, когда будешь мочиться или испражняться: вот тогда-то он станет настоящим Демосфеном!
– Клянусь Музами, – говорит жена Ксанфа, – этот человечек, по-моему, хоть и страшен, да умен. Что ж, я готова помириться с ним.
– Ну, Эзоп, – говорит Ксанф, – хозяйка с тобою мирится.
– Видишь, хозяин, – говорит Эзоп, – поразить и укротить женщину – это надо уметь!
– Ах ты разбойник! – говорит Ксанф.

А жена Ксанфа говорит:
– По твоим речам я вижу, Эзоп, что говорить ты умеешь, но меня обманул сон: я думала, мне купят раба хорошенького, а ты урод.
– Не удивляйся, хозяйка, – говорит Эзоп, – коли сон тебя обманул: не всякий сон сбывается. Аполлон, предводитель Муз, попросил однажды у Зевса дар прорицания и получил его; с тех пор с ним никто не мог сравниться в предсказаниях. Но так как все ему дивились, и на всех он стал посматривать свысока, стал предводитель Муз лишком заносчив и во всем остальном. Разгневался Зевс, не хотел он, чтобы Аполлон был у людей в такой силе, и создал он вещие сны, которые по ночам открывали людям будущее. Почувствовал предводитель Муз, что никому не нужны больше его прорицания, и стал упрашивать Зевса простить его и не уничтожать веры в его слова. Простил его Зевс и создал для смертных другие сны, обманчивые, чтобы, обманувшись ими, люди снова обратились к своему прежнему прорицателю.
Вот почему только первый сон, приснившись, сбывается; вот почему и не приходится удивляться, коли приснилось тебе одно, а сбылось другое, – значит, просто приснился тебе не первый сон, а второй, ложный, тот, что вводит в обман лживыми видениями.

Так началась рабская служба Эзопа у философа Ксанфа.