Основано на реальных событиях. Имена изменены.
Аня познакомилась с Максом на книжной ярмарке. Разговорились у стенда с философией, он что-то рассказывал про Толстого и его религию, она — про Достоевского и свободу воли. Обменялись контактами. Они оба поняли, что любят поговорить о книгах, философии и религии. Сошлись на полуслове, так сказать.
Через неделю встретились в кафе.
Всё шло хорошо. Макс был спокойным, ироничным, начитанным. Слушал внимательно. Не перебивал. На третьей встрече Аня решилась спросить напрямую — она всегда спрашивала об этом заранее, чтобы сразу понять, стоит ли продолжать:
Аня выдохнула с облегчением. Наконец-то. Последние два года она встречала только атеистов, и каждый раз всё заканчивалось одинаково: сначала — «ну ладно, это твоё личное», а потом — шутки про «небесного дедушку» и вопросы в стиле «а ты правда веришь в это?».
— Это важно для меня, — сказала она честно. — Мне нужен человек, который понимает, что вера — это не пережиток и не наивность. Что есть вещи выше материального.
— Полностью согласен, — ответил Макс серьёзно. — Вера — это основа. Без неё жизнь плоская. Вера нужна.
Аня почувствовала, что улыбается сама собой. Впервые за долгое время — человек, который не спорит, не иронизирует, не закатывает глаза. Просто принимает.
Они встречались ещё месяц. Всё складывалось на удивление легко. Максим не лез с расспросами, не просил объяснить догматы, не задавал провокационных вопросов. Однажды Аня упомянула, что ходит в храм по воскресеньям — он кивнул: «Понимаю, это важно».
— А ты? Как часто ходишь в церковь?
— Не часто, — признался он. — Но я соблюдаю главное. И стараюсь жить по заветам.
— Это правильно, — согласилась Аня. — Главное ведь не обряд, а то, что внутри.
Макс улыбнулся как-то странно — но она не придала этому значения.
Так они вскоре стали жить вместе.
Однажды они готовили вместе ужин у него дома. Аня достала из холодильника фарш и начала лепить котлеты. Максим подошёл сзади, заглянул через плечо и вдруг произнёс с какой-то непонятной торжественностью:
— Это. — Он кивнул на сковородку, где уже шкварчало масло, и на миску с фаршем. — Макароны. Фарш. Соединение двух начал.
— Ты про пасту с болоньезе, что ли?
— В каком-то смысле, — ответил он загадочно.
Она решила, что он просто шутит.
Потом был момент на прогулке, когда они проходили мимо старой церкви. Аня перекрестилась почти машинально — так, как делала всегда. Максим посмотрел на неё с любопытством:
— Ты же понимаешь, что это просто здание?
— Как это — просто здание?
— Ну, я имею в виду, что святость не в стенах. Святость — в вере. В том, что ты несёшь в себе.
— Ну да, конечно, — согласилась Аня, хотя что-то в его интонации показалось ей странным.
А потом был вечер, когда она попросила его сходить с ней на службу. Просто так, вместе. Не каждый день — хотя бы раз, чтобы он увидел, что это для неё значит.
Максим помолчал и ответил осторожно:
— Я бы предпочёл не ходить в чужой храм.
— В чужой? — переспросила Аня.
— Ну, это же не моя деноминация.
Аня почувствовала лёгкую тревогу.
Макс посмотрел на неё спокойно и сказал:
— Пастафарианство. Я служитель церкви ЛММ и моя вера крепка. Но я не претендую на твою веру. Верь во что хочешь.
Первые пять секунд Аня думала, что он шутит. Потом увидела его лицо — серьёзное, открытое, без намёка на иронию — и поняла, что нет.
— Это… это шутка, да? — выдавила она.
— Нет. Я член Церкви Летающего Макаронного Монстра. Официально. У меня даже удостоверение.
Он достал из кошелька пластиковую карточку. На ней было написано: Рукоположенный.
Аня смотрела на карточку, потом на него, потом снова на карточку.
— Ты… веришь в макаронного монстра? Ты сейчас издеваешься?
— Да верю. Нет не издеваюсь. Ты же сама говорила, что вера внутри и неважно как она проявляется. Если это даёт тебе спокойствие души, то неважно в Иисуса ты веришь или Будду. Я верю в ЛММ, он наш спаситель и создатель этого мира. И я верю, что он скоро придёт в наш мир, чтобы установить здесь порядок и воцариться.
— Серьёзно. Это же бред какой-то.
— Но это же… это же пародия! Сатира! Это придумали, чтобы высмеять религию!
— Нет. Это придумали, чтобы показать, что любая вера имеет право на существование и уважение. И что если одна группа людей может требовать привилегий на основании веры, то и другая — тоже. Даже если эта вера кажется кому-то странной. Я не заставляю тебя верить в ЛММ и не противлюсь твоей вере. Верь во что хочешь. Я уважаю твою веру. Почему же ты так относишься к моей?
— Но ты же не правда веришь, что есть монстр из макарон! Что он летает в космосе и создал этот мир?
— А ты правда веришь в то, во что веришь?
Аня почувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Потому что моя вера — это традиция, культура, тысячи лет истории, миллионы людей! А твоя — интернет-мем!
— То есть вера становится настоящей, только если ей больше тысячи лет? Вообще-то физики уже сейчас говорят, что возможно всё о чем бы человек не подумал. ЛММ это не сатира - это новая вера в то, что абсурдность этого мира настолько велика, что порождает любых богов. Чем твой Христос отличается от ЛММ? Оба когда-то были в этом мире, существование обоих лишь на страницах писания, оба несут любовь этому миру.
— Не передёргивай. Христос был человек, а не макароны. И это факт.
— Правда? А мифология говорит о том, что нет. Что он рожден непорочным зачатием. Люди так не рождаются. Я не передёргиваю, — сказал Макс спокойно. — Я просто пытаюсь понять: что делает одну веру “настоящей”, а другую — нет? Количество последователей? Возраст? Наличие храмов? Похожесть на якобы реальные события приправленные чудесами для того, чтобы верующих захлынули чувства?
— Ты издеваешься надо мной. Ты всё это время издевался.
— Нет, — Макс тоже встал. — Я не издевался. Ты спросила, верующий ли я. Я ответил: да. Ты обрадовалась. Почему? Потому что подумала, что я верю в то же, что и ты. Но я никогда этого не говорил, что верю в Христа. Я говорил, что моя вера помогает мне жить и с ней я чувствую единство с создателем. Ты соглашалась. Что не так?
Дальше они спорили два часа. Аня говорила, что он обманул её. Макс отвечал, что она обманула сама себя, не спросив конкретики. Аня кричала, что пастафарианство — издевательство над чувствами верующих. Макс спокойно отвечал:
— А чем отличается оскорбление твоих чувств от оскорбления моих? Почему твоя вера заслуживает уважения, а моя — нет?
— Потому что твоя — ненастоящая!
Аня не нашлась что ответить.
— Слушай. Я не против твоей веры. Правда. Я уважаю, что для тебя это важно. Но я не могу согласиться с тем, что твоя вера имеет больше прав, чем моя, только потому, что она старше. Пастафарианство — это протест против того, что религию пытаются навязать как обязательную часть жизни. Против того, что одна группа людей может требовать уважения к своим чувствам, а другие — нет. Я тоже требую уважение к своим чувствам. Как и ты. Больше ничего. Но противишься этому именно ты.
— Но ты же не веришь по-настоящему! — повторила Аня.
— А откуда ты знаешь? — спросил он тихо. — Может, я верю. Может, для меня это такой же способ осмыслить мир, как для тебя — твой. Ты же не знаешь, что у меня в голове. Так же, как я не знаю, что у тебя. Идея мирового абсурда и хаоса из которого ЛММ создал наш мир кажется мне более логичной, чем создание Земли за 7 дней и двух людей, один из которых сделан из ребра другого. И якобы так все мы появились.
Аня молчала. А потом сказала:
— Батюшка сказал, что всё это метафора и не надо принимать писание буквально.
— Наконец-то ты начала меня понимать.
— Но не это же я имела в виду!
Они расстались в тот же вечер. Спокойно, без ругани. Просто поняли, что дальше пути нет.
Через неделю Аня рассказала эту историю подруге. Та выслушала и сказала:
— Ну он же прав, по сути. Если он верит — кто ты такая, чтобы говорить, что его вера ненастоящая? И парень он хороший. По сути, ты просто хочешь, чтобы он был такой же как и ты. Верил в твою субъективную реальность.
— Но он же не верит, — настаивала Аня. — Он просто троллит.
Правда. Откуда она знает?
И тут она вспомнила фразу, которую сама произнесла месяц назад: «Главное не обряд, а то, что внутри». И поняла, что если это правда, то она никогда не узнает, верил Макс или нет. Потому что «внутри» — это место, куда нет доступа никому, кроме самого человека.
Наша истинная вера никак не зависит от нашей религиозности. А если зависит и мы пытаемся всем навязать своё мнение, то это уже слепой фанатизм.
И если она требует уважения к своей вере, не предъявляя доказательств, — почему он не может требовать того же от Макса?
Слово «оскорбление чувств» вдруг показалось ей очень странным. Потому что любая вера может оскорбить любую другую просто фактом своего существования.
Аня так и не поняла, был ли Макс прав. Но с тех пор она перестала спрашивать у новых знакомых: «Ты верующий?»
Теперь она спрашивала: «Во что ты веришь?»
И слушала ответ до конца.
