Золото над Гвадалахарой. Глава вторая
2
Камера была крохотной — три шага в длину, два в ширину, и каждый сантиметр этого пространства Джек изучил за месяцы ожидания. Бетонная плита, на которой он спал, а также дыра диаметром с человеческую кисть, в которую заключенный справлял нужду. Из роскоши — календарь на стене, с зачёркнутыми днями, который Джек царапал обломком простого грифельного карандаша — единственного предмета, который у него не изымали при ежедневном обыске. Окно не давало света — только узкая полоска серого, по которой можно было угадывать время суток.
Лязг засова прозвучал раньше обычного.
Джек не спеша сел, свесил ноги с плиты, посмотрел на дверь и снял штаны. Он любил издеваться над персоналом, насколько мог себе это позволить. Когда засовы гремят в такое время, можно либо бояться, либо делать вид, что тебе всё равно. Джек уже давно выбрал второе.
Охранников было двое — не те, что обычно таскали баланду, а другие, покрупнее, с другими нашивками на рукавах, которых Джек никогда не видел. Они вошли чётко, без лишних движений, встали у двери, перекрывая выход.
— Джек Монсон? — спросил один, глядя в планшет. — Перевод в корпус «Е».
— Давай, расскажи мне про перевод. Так я и поверил. Зачем врать человеку, когда у него в жизни осталось так немного этой самой жизни? — Джек растянул губы в улыбке, обнажая щербину между зубов. — Вы бы хоть постучались, я тут не одет.
Охранник даже не поднял взгляд от бумаг.
— На выход.
— О, так это торжественно? — Джек поднялся, потянулся, хрустнув шеей. — А где оркестр? Где духовник? И главное — где моё последнее блюдо? По закону положено.
— Блюда не будет.
— То есть как не будет? — Джек шагнул к ним, и охранники чуть заметно напряглись, но с места не сдвинулись. — Я имею право потребовать.
— Надевай.
Второй охранник молча бросил на койку запакованный в полиэтилен белый комбез. Комбез был чистым, новым, и на груди красовалась нашивка с надписью: «Сократ-3». Рукава у комбеза были короткими — по локоть, будто для лета, хотя в тюрьме всегда было холодно.
Джек посмотрел на комбез. Потом на охранников. Потом снова на комбез.
— Это что за хрень?
— Одевайся.
— На казнь в белом ходят, я знаю. — Джек взял комбез, повертел в руках. — Но обычно без циферок. Сократ — это кто? Кличка мне дали? И рукава для чего? Чтобы руки мёрзли?
Охранники молчали. Первый продолжал смотреть в планшет, второй — прямо Джеку в глаза. Это было странно — обычные охранники не смотрели Джеку в глаза. Зная о том, кто он такой.
И в этом молчании было что-то, от чего у Джека вдруг ёкнуло сердце. По коридору всегда было слышно — когда кого-то вели на казнь, охранники обычно разговаривали. Кто-то шутил, кто-то злился, кто-то отводил глаза. А эти стояли как статуи, и в их лицах не было ничего — ни злорадства, ни сочувствия, ни даже скуки.
Будто они выполняли инструкцию, в которой не было пункта про последнее желание.
Джек медленно, всё ещё не сводя с них глаз, начал натягивать комбез. Белая ткань непривычно холодила кожу после грубого тюремного белья. Короткие рукава оставляли предплечья голыми — странное чувство, будто он вышел на улицу полураздетым.
— Готов, — сказал он, одёргивая комбез. — Обувь где?
— Не положено, — ответил охранник с планшетом, даже не взглянув на его ноги.
Джек посмотрел вниз. Босые ступни на холодном бетоне — это было даже хуже, чем короткие рукава. В тюрьме обувь давали всегда, даже в камеру смертников. А тут — не положено.
— Пошли, — сказал второй охранник и взял Джека под локоть — не грубо, но так, что дёрнуться было невозможно.
Они вышли в коридор. Бетон под босыми ногами был ледяным, и каждый шаг отдавался холодом где-то в позвоночнике. Джек считал шаги и повороты, пытаясь угадать, куда его ведут, но в голове крутилось только одно: если это казнь, почему ему не дали поесть? И почему обувь не положена?
Коридор кончился, и Джека втолкнули в большое помещение, где раньше, наверное, был спортзал — высокий потолок, зарешеченные окна под самым верхом, на стенах остатки шведских стенок. Но дверь, через которую он вошёл, была другой. Не тюремная, тяжёлая, с ворохом засовов, а герметичная, с мягкими уплотнителями по краям, и штукатурка вокруг неё была свежей, будто её поставили вчера.
Джек переступил порог и замер. Пол здесь был не бетонный.
Металлические листы, уложенные встык, покрывали весь зал — холодные, гладкие, чуть блестящие в тусклом свете. Джек ступил на них босой ногой и почувствовал, как холод пробирает до костей быстрее, чем бетон. Металл забирал тепло жадно, без остатка.
В помещении стояли скамейки и человек двадцать в таких же белых комбезах с короткими рукавами, как у него. Все босые.
Джек огляделся и улыбнулся. По-настоящему, широко, как человек, который только что понял, что смертный приговор откладывается на неопределённый срок, и что он здесь не один такой раздетый и разутый.
Кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял группами, переговариваясь. Почти все были в таком же замешательстве. На груди у каждого — нашивка. У кого-то просто номер: «37», «41», «52». У других — имена: «Сократ-1», «Сократ-2». Джек машинально потрогал свою: «Сократ-3».
— О, Господи, — раздался шёпот откуда-то слева. — Это же Джек Монсон.
Джек повернулся на голос. Парень лет двадцати пяти, щуплый, с нашивкой «Сократ-4», смотрел на него круглыми глазами и медленно пятился назад.
— Тот самый Джек Монсон? — переспросил кто-то из толпы.
Тишина поползла по помещению, как вода. Люди оборачивались, вглядывались, отодвигались. Джек видел это каждый раз, когда попадал в новый блок — узнавание, страх, желание исчезнуть, смешанные в одном взгляде, который люди отводили слишком поздно.
— Спокойно, парни, — Джек растянул губы в улыбке, обнажая щербину между зубов. — Мы все тут в одной лодке. Кто знает, что за хрень происходит?
Молчание.
— Ну и славно. Значит это и есть корпус Е. — Джек прошёлся по залу, разглядывая нашивки, заглядывая в лица. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с вызовом, кто-то — с животным страхом. Он отмечал каждого, раскладывал по полочкам: этот сломается сразу, этого придётся давить, этот сам начнёт давить, если дать слабину.
Щуплый парень с нашивкой «Сократ-4» так и стоял у стены, вжавшись в неё спиной.
— Эй, — Джек подошёл к нему, почти вплотную. — Ты чего такой нервный?
— Ничего, — парень сглотнул. — Всё нормально.
— Нормально? — Джек хлопнул его по плечу, и парень дёрнулся так, будто его ударили током. — Расслабься. Мы теперь команда. Видишь? — он ткнул пальцем в свою нашивку. — Сократ-3. Ты — Сократ-4. Мы с тобой братья почти.
— Оставь парня.
Голос прозвучал справа, низкий и спокойный. Джек обернулся. Здоровяк с нашивкой «Сократ-1» сидел на скамейке, сложив руки на груди, и смотрел на Джека без страха. Лет сорока, лысый, с битыми костяшками и шрамом через бровь. Тот, кого Джек мысленно отметил как «сам начнёт давить, если дать слабину».
— Чего? — Джек улыбнулся, но улыбка стала другой.
— Сказал, оставь пацана. Он не твой.
— А чей же он? — Джек сделал шаг к здоровяку, ухмыляясь. — Твой?
— Мой, не мой, — здоровяк даже не шелохнулся. — Но не твой. Иди своих ищи.
Тишина в зале стала совсем другой. Теперь в ней было не только узнавание и страх, но и ожидание.
Джек смотрел на здоровяка. Здоровяк смотрел на Джека. Между ними было метров пять, но напряжение заполнило всё пространство до самого потолка.
— Ты знаешь, кто я такой? — спросил Джек тихо.
— Знаю, — кивнул здоровяк. — И мне плевать. Здесь мы все одинаковые. Видишь? — он ткнул в свою нашивку. — Сократ-1. Ты — три. Я старше.
Джек засмеялся. Громко, неестественно, на весь зал.
— Старше? Ты про цифры, что ли? Думаешь, если у тебя единица, ты тут главный?
— Сядь, Монсон. — Здоровяк поднялся со скамейки и оказался на полголовы выше Джека. Джек улыбнулся, готовясь прыгнуть лбом вперёд прямо в зубы сопернику, но тут из-под потолка раздался голос, усиленный динамиками:
— Всем построиться в центре зала. Три ряда. Быстро.
Никто не двинулся. Кто-то даже хмыкнул — в тюрьме не привыкли выполнять команды, отданные пустотой.
— Да пошли вы, — крикнул тот самый щуплый парень с нашивкой «Сократ-4», и в голосе его истерика мешалась с отчаянием. — Скажите сначала, что за...
Он не договорил.
Пол дёрнулся. Точнее, не пол — а ток, ударивший снизу, от металлических листов, которыми был застелен весь зал. Джек рухнул на колени, не в силах ни вздохнуть, ни закричать — мышцы свело судорогой, зубы клацнули, в глазах потемнело. Рядом валились другие, все двадцать человек, завыли, забились на железе, кто-то попытался встать и рухнул снова, потому что металл не отпускал.
Секунда. Две. Три.
Отпустило.
— Уроды! — крикнул кто-то из толпы, на него зашикали, но в следующий миг тело Джека, как и всех остальных, уже извивалось от нового удара тока, гораздо более продолжительного. Объясняли тут доходчиво, лучше, чем в начальной школе.
Джек лежал на холодном листе, чувствуя, как дрожат колени, как сводит пальцы на ногах — босых ногах, и только сейчас понял, почему обуви не дали. И почему рукава короткие. Ток бьёт по открытой коже, а металлический пол проводит лучше любой земли.
— Построиться, — сказал голос сверху. Всё так же ровно, без эмоций.
Здоровяк, матерясь сквозь зубы, поднялся первый и, пошатываясь, пошёл в центр зала. За ним — остальные. Джек, всё ещё чувствуя, как подрагивают мышцы, встал и побрёл следом, на ходу считая ряды и прикидывая, куда лучше встать.
Джек встал во второй ряд, ровно посередине — так, чтобы видеть всех и чтобы его видели, но не слишком заметно. Старая привычка, выработанная ещё в те времена, когда он пытался скрыться от копов в толпе: в центре толпы ты не первый, кого заметят, если начнётся заваруха, но и не последний, кто успеет среагировать.
Здоровяк с нашивкой «Сократ-1» встал в первом ряду, слева. Джек видел его сбоку, в профиль. Особенно выдавался у здоровяка затылок — лысый, с глубокими складками на шее, и почему-то эти складки бесили Джека сильнее, чем любые слова.
Ряды получились неровными, кто-то ещё кашлял после удара, кто-то тёр грудь. Металлический пол холодил босые ступни, и Джек переминался с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться. Теперь опасность нового удара гоняла адреналин по телу, и стоять было не просто неудобно, а даже страшно.
— Встать ровно. — сказал голос сверху. — Руки вдоль тела. Смотреть вперёд.
— Да пошёл ты, — прошептал кто-то сзади, но шёпот был такой тихий, что его могли услышать разве что соседи.
Джек выровнялся, сложил руки по швам и уставился в стену напротив. Примерно на уровне второго этажа было большое зеркало — тонированное, в полстены. Он видел такие в полицейских участках. За ними явно наблюдали.
После короткой суетливой заминки заключенные всё же выровнялись. Теперь они стояли в три ряда, растянувшись по всему залу.
Джек почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с металлическим полом. Рядом кто-то часто и мелко дышал — кажется, тот самый щуплый с нашивкой «Сократ-4». Джек не оборачивался.
Сначала он подумал, что ему показалось.
Где-то сзади, в третьем или четвёртом ряду, раздался глухой стук — будто мешок с картошкой свалился со скамейки. Джек не повернул головы, но краем глаза заметил, как кто-то из соседей дёрнулся.
Потом стук повторился. Ещё один. И ещё.
Кто-то закричал. Крик был странный — не человеческий, а какой-то булькающий, захлёбывающийся, будто кричащему заливали горло водой на пытке.
Джек не выдержал и обернулся.
Люди падали один за другим. Они разваливались, корчились, бились в конвульсиях на металлическом полу. У одного глаза лопнули прямо в глазницах, и тёмная жижа потекла по щекам, смешиваясь с кровью из носа. Другой выгнулся дугой, хрустнул позвоночником и обмяк, изо рта хлынуло рвотой с желчью. Третий катался по полу, раздирая ногтями лицо, будто пытался содрать с себя кожу, под которой горел огонь.
Вонь ударила в нос мгновенно — сладковатый запах крови, кислый — рвоты, и ещё один, тошнотворный, от которого желудок Джека подпрыгнул к горлу: умирающие теряли контроль над кишечником, и металлический пол покрывался тёмными лужами, в которых корчились ещё живые. Белые комбинезоны теперь напоминали холсты какого-то спятившего художника.
— Чёрт, — выдохнул кто-то рядом.
Джек не понял, кто это сказал. Может быть, он сам.
Он стоял и смотрел, как ад разворачивается вокруг него. Тело требовало бежать, хотя бы закрыть глаза — но где-то глубоко внутри, в той части мозга, которая отвечала за выживание, молотком била: не двигайся, ты еще жив.
Рядом с ним, в первом ряду, здоровяк с нашивкой «Сократ-1» стоял как вкопанный. Джек видел его профиль — лицо застыло, только желваки ходили под кожей. Он тоже смотрел на происходящее и тоже не двигался.
— Не шевелись, — прошептал здоровяк одними губами. — Не шевелись, мать твою.
Джек и не собирался. Хотя громила, кажется, разговаривал сам с собой.
Крики стихали. Те, кто ещё минуту назад бились в агонии, теперь лежали неподвижно — груды окровавленного мяса, обмотанного белыми комбезами. Некоторые продолжали мелко подёргиваться, но это было уже не человеческое движение, а просто последние сигналы умирающих нервов.
Запах стал невыносимым. Джек почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и сглотнул, с усилием заставляя себя не дышать глубоко, но его всё равно вырвало.
Кто-то сзади всхлипнул.
Джек обернулся. Щуплый парень с нашивкой «Сократ-4» стоял, вцепившись руками в собственные бёдра, и трясся мелкой дрожью. В паху, по белым штанинам комбеза, расползалось тёмное желтоватое пятно. Глаза у парня были белые, безумные, он смотрел прямо перед собой и не видел ничего.
Тишина опустилась на зал такая же плотная, как недавнее ожидание. Только где-то капало — может быть, кровь, может быть, что-то другое.
Слева, в первом ряду, здоровяк вдруг как-то хмыкнул и со всего маху упал, разбив себе бровь о металлический пол. Он лежал лицом вниз, уткнувшись носом в лужу чужой крови. Он не бился в конвульсиях, как те, не кричал, не раздирал лицо.
Джек смотрел на неподвижное тело и не понимал. Здоровяк не корчился, не разлагался заживо — он просто лежал.
Джек не знал, сколько прошло времени. Может быть, минута, может быть, десять. Вокруг стояли те, у кого на нашивках были имена — «Сократ-2», «Сократ-3», «Сократ-4»... и только громила, помеченный как «Сократ-1», лежал не шевелясь.
Джек посчитал: пятеро. Из двадцати с лишним человек в живых осталось пятеро. Если только здоровяк не притворяется. Хотя тот даже не дышал.
Металлический пол был залит кровью, рвотой и чёрт знает чем ещё. В этой жиже стояли босые ноги выживших, и никто не решался пошевелиться.
Лязгнула герметичная дверь.
В зал вошли люди в защитных костюмах — белых, с прозрачными забралами, за которыми не было видно лиц. Они двигались спокойно, деловито, будто убирать трупы и собирать выживших было для них обычной рутиной.
Один из них подошёл к телу здоровяка, наклонился, пощупал пульс на шее.
— «Сократ-1» — сердечный приступ. — сказал он кому-то в рацию. — Слабенький оказался.
Человек в защитном костюме выпрямился и обвёл взглядом уцелевших. Сквозь его мягкий шлем было видно, что у него очень симметричные черты лица.
— Всем спасибо. — сказал он. — На сегодня закончили.
Когда охранники тащили обессилевшего Джека обратно по коридору в его камеру, он обмочился — так же, как щуплый парень в зале, только сейчас всем на это было плевать.
Еще через час лязгнул засов. Джек сидел на бетонной плите, глядя в стену, и даже не моргнул, когда дверь открылась.
— Джек Монсон, — прочитал вошедший с планшета. Обычный охранник, не из тех молчаливых, что водили его утром. Этот был постарше, с усталыми глазами и нашивкой, которую Джек раньше не видел. — Самочувствие как?
Джек молчал.
— Мне надо отметить, — сказал тот без всякого выражения. — Жив, не жив, жалобы есть. Отвечать не хочешь — ставлю галочку и ухожу.
Джек поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, но взгляд — тот же, что и всегда.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он тихо.
Охранник посмотрел в планшет.
— Джек Монсон, кличка «Горлорез», пятьдесят восьмой блок, статья... — он пробежал глазами строчки. — Пять убийств молодых девушек с особой жестокостью и сексуального характера. Комиссией штата признан вменяемым.
— И ты спрашиваешь, как я себя чувствую?
Охранник поднял глаза от бумаг.
— Ощущения какие после процедуры? Тошнота, болит ли голова, суставы? Жалобы какие-нибудь?
Джек смотрел на него и не узнавал этот взгляд. Ни страха, ни брезгливости, ни даже любопытства. Обычный человек делал обычную работу — отмечал живых и мёртвых, как скот на бойне. Джек начал хохотать, но смех выходил сиплым, сломанным.
— Вы там, наверху, вы вообще люди?
— Кто бы говорил, — тот пожал плечами. — Отвечать будешь?
— Пошёл ты.
Тот молча поставил галочку в планшете и вышел. Засов лязгнул снова.
Когда Джека нашли на следующее утро — он улыбался, глядя в потолок. В его яремной вене торчал обломок простого грифельного карандаша. Белый комбинезон — на этот раз с простым номером, без слова «Сократ» — Горлорезу Монсону уже не пригодился.