Ужас под платформой⁠⁠

“Чудовищ рождает не сон разума, а боль тела”.

Это сказал Мишка Рубинштейн во время редакционного новогоднего корпоратива. Вроде бы глупость какая-то, но она отпечаталась в моей памяти навсегда. Как тавро на ляжке быка. Как номер-наколка на руке заключённого нацистского концлагеря. Вроде не болит, не напоминает о себе ничем, а нет-нет, да и всплывёт из каких-то тёмных глубин, пугая до дрожи, до оторопи, до холодного пота на лице. Не сама фраза, а то, во что она материализовалась. Никогда я не подойду к Мишке, чтобы сказать: “Прости, друг! Ты был прав, и физик тот американский был прав, и учёный твой доморощенный, безумный дед в шапочке из фольги – он тоже был прав. А мы все, кто смеялся над тобой в открытую или давил улыбку, изображая заинтересованность – мы все ослы и бестолочи. Потому что мы пускай и не старые, но дряхлые душой циники, закосневшие материалисты, давным-давно переставшие удивляться странному и непонятному. Даже если это странное и непонятное хлопнет нас по плечу, мы скривимся и скажем: ‘’На…й, бро – это не смешно’’, а потом гордо отвернёмся и пойдём читать правильные книжечки и смотреть модные сериальчики. Нас ничем не проймёшь. Но, знаешь, Мишка, ''нас'' – это теперь не про меня, я не с ними. Потому что я знаю, что такое страх перед неведомым, а они нет – и, даст Бог, никогда о нём не узнают…” Этот страх только мой, он всё время со мной, неусыпный страж, следящий за тем, чтобы я не забывал. И я никогда не забуду… Но ни Мише, ни кому бы то ни было не нужно такое знание. Коли уж я в это вляпался сам, то мне и нести этот груз. И если я не могу никому рассказать о том, что я сотворил той декабрьской ночью, расскажу себе самому и этой белой странице в текстовом редакторе. Не думаю, что станет легче, но почему бы не попытаться?

***

- Чудовищ рождает не сон разума, а боль тела!

“боуль т’ела” – так это прозвучало, глуповато и смешно. Мишка уже здорово набрался, поэтому язык его подводил, а уши наливались пунцовым цветом, в противовес мертвенно-бледному сиянию лба и щёк. А ещё он сердился, чувствуя, что окружающие стебутся над ним, и, казалось, от его ушей можно прикуривать. Я тоже набрался, в троллинге не участвовал, зачарованно наблюдая за термическим цветовым переходом Мишкиных ушей.

- Да, да, Миш, для процесса родов вообще характерна боль тела. – Глеб как всегда невозмутимым менторским тоном доводил Мишку до исступления. – Я лично не испытывал, но знакомые женщины рассказывали. Можно вот у Лики поинтересоваться.

Лика, наш командный бьюти-блогер, активист фем-движа и, по слухам, что-то там гендер, даже не взглянув на Глеба выбросила средний палец в сторону Глеба. Её раскосые глаза резали несчастного Мишку на части:

- Михаил, ты идиот! Ты вот здесь и сейчас начинаешь кормить нас той лапшой, которой кормишь свою скотскую аудиторию? Ты, б…я, попутал?!

- Ну, Лика, не перегибай, - Глеб явно расстроился такой тупой лобовой атакой на объект насмешек, он поморщился и елейно продолжил, - Миш, Лика неправа и осознаёт это…

- Да х…р там!

- Она осознаёт, а ты, будь добр, разверни свою идею. Подложи аргументационную подушку и укрой нас фактурным одеялом. Что там с американским физиком?

Из всей нашей редакционной банды, с Глебом я общаюсь наиболее плотно. Мы не друзья, скорее, держим рабочий нейтралитет. Поэтому, я с лёгким сердцем признаю, что Глеб очень часто ведёт себя, как последняя сволочь. Но, надо отдать должное, делает это невероятно располагающе. Если уж Миша Рубинштейн, при всей его подозрительной натуре, не в силах противиться его чарам – что уж говорить о тех несчастных дурах, что ежедневно заворожено бредут в пасть этого стильного и ласкового удава. Я отвлёкся.

- Да ничего с физиком. Уже ничего.

- Не понял?

- Гений. Исследователь антиматерии, так его англовики описывает. Ещё что-то про опыты, где он приблизился к практическому проникновению не то в антимир, не то в другую вселенную, не то в ад. Это не точно. У меня не слишком хорошо с английским.

- Да уж… - это Антон, главный “расследователь”, а точнее, лучший вор чужих сенсаций. Смешок – это его подружка, не состоящая в штате, но следующая за ним как тень. “Орфей и Эвридика” – так довольно метко за глаза окрестил их однажды Глеб. Прозвище, сокращённое до “ОиЭ” успешно прижилось.

- Окей, - Глеб сохранял серьёзный вид, - ты, мне кажется, вёл к чему-то другому?

- Всё путём! – Миша обессилел от выпитого виски и привалился к стене. Я это сделал гораздо раньше. – Дело в том, что учёный этот – был.

- Был кем? – не понял Антон.

- А-а, я, кажется, поняла! – Лика была верна себе. – Михаил демонстрирует эффектный приём завладения вниманием аудитории. Он намекает нам, что эта научная знаменитость съ…сь в этот микромир или ад. Но это не точно.

- Да ни хрена ты не поняла… - Миша чудом удержал в себе нелицеприятный эпитет, способный запросто перевести псевдонаучную беседу в трактирную драку. – Он умер. Нет. Погиб. Помните тот шутинг в Штатах? Где-то не то в Лас-Вегасе, не то в Атлантик Сити.

Конечно, помним. Пару лет назад шизик-пенсионер на отдыхе завалил кучу народа, стреляя из окна отеля. Как это принято у спятивших стрелков, он застрелился, не дожидаясь прибытия службы охраны. В его номере нашли целый арсенал; многие удивлялись – как это он, крепкий, но сильно немолодой мужик ухитрился пронести такую кучу железа в одиночку и незаметно для персонала отеля. Но, как и любая другая горячая новость – эта остыла и заветрилась за несколько дней.

- Физик этот был среди жертв. Убит одним из первых, вместе со своим приятелем. Что странно, как пишут, и тому и другому – по одной пуле прямо в голову.

- И что странного? – в голосе Глеба впервые почувствовался настоящий, не напускной интерес.

- Так мужик-то, стрелок, из автомата палил с какого-то овер -дцатого этажа по площади внизу. То ли учёному с другом люто не свезло. То ли… - Миша выдержал эффектную паузу. Все молчали, ожидая продолжения. – По одной неофициальной версии стрелял снайпер…

- Ахах! – Лика брезгливо сморщила губы. – Вот, дело дошло до Порфирия-в-маразме-Петровича!

- Семён Викторовича, и эта версия не его, а совсем другого человека…

- Другого городского сумасшедшего? Миш, ты уже со всеми фриками города знакомство свёл?

- Да причём тут версия, ты… - Миша снова сглотнул адресное ругательство, а я подивился его выдержке. Будь я на его месте – мы с Ликой уже минуты три таскали бы друг друга за волосы. Хорошо, когда каждый на своём месте! – Вы хотите слушать про теорию происхождения чудовищ или перемывать кости моим источникам?

- Это ещё успеется. Дальше давай.

- Знаешь, кто даёт?

- Ми-иш! – примирительно протянул Глеб, одновременно незаметно пиная Лику ногой в её голую лодыжку. Та сдавленно ойкнула, но промолчала.

- Что – Миш? – Миша всё ещё кипел, но понемногу успокаивался. – Зае…те человека, а потом “миш-миш”. Короче, не буду перед вами распинаться. В сухом остатке: физик американский почти что проколол границу между нашим миром и тем, что снаружи. Но не успел – с его смертью работу свернули, чёт как-то обосновав. А Семён Викторович, которого вы все так любите троллить, с работой физика ознакомился лично, переписывался с ним, между прочим…

Семён Викторович – Мишкин источник вдохновения, его муза и его же проклятие. В прошлом –вроде бы учёный, бывший член как бы не Академии Наук, той ещё, настоящей, советской. На счёт Академии, скорее всего, врёт. И пусть было в нём что-то от учёного, но не от мира сего – больше. Рассказывал, что преподавал где-то, но с почётом был выкинут на пенсию, по политическим, естественно, мотивам, где его и подобрал Мишка. К Мишке он относился, прямо как любящий дедушка; бывало, отлавливал его у входа в бизнес-центр, где обитает наша редакция и даже прорывался в офис. Собственно, я видел этого Семёна Викторовича всего-то раза два-три, и, скажу честно, он мне не то, что не понравился – от одного его взгляда у меня мурашки бежали по спине. Тяжёлый такой, недобрый взгляд из-под разросшихся седых бровей. И сами глаза – тёмные с прозеленью и тоже злые. Ощущения опасности от него не исходило, но по своей воле рядом с ним больше двух минут не мог находиться никто. Кроме Мишки, естественно. Мишка был очарован Семёном Викторовичем и заражён его исследовательским безумием. По счастью, Подосинский, наш главред, жёстко фильтровал весь спам, что Семён Викторович транслировал через Рубинштейна, но кое-какие “мнения независимого эксперта” вполне “заходили” в научных новостях…

- …высказал предположение, в принципе отличающееся от теоретических выкладок американца. Там вообще не про все эти частицы-античастицы. Мир по ту сторону есть и, наверное, в него можно проникнуть. Важнее другое: этот антимир с какими-то, может быть, совсем иными свойствами, совсем не похожий на наш, он не пуст.

- В антимире должно жить антиподам! – Антон стоял подбоченясь, оттопырив губу и прижав указательный палец ко лбу. Его паясничанье рассмешило только ”Эвридику” – с чувством юмора  у Антона всегда был напряг.

- Нет, там обитают некие существа, вернее, сущности. Со своей физической структурой, не похожей на нашу, с иным мышлением и непонятными для нас поступками.

- Ты так говоришь, - внезапно вмешалась “Эвридика”, обычно пребывавшая в тени Антона, - как будто вчера заходил в этот, э-э-э… антимир.

- Это теория, конечно. Никто там не был. Но в том-то и дело, что время от времени человек, я в обобщающем плане, натыкается на пришельцев оттуда. Те, кого у нас принято называть призраками, баньши и прочая бестелесная нечисть…

- Так, всё! – и так узкие глаза Лики сузились до чёрточек, она развернулась на каблуках своих “Мартинов” и демонстрируя своей тощей спиной всё отношение к сборищу совершенных дебилов и, к несчастью, своих коллег, ринулась к фуршетному столу за следующим бокалом портвейна.

Мишка, обрадованный капитуляцией своего врага, заговорил ещё быстрее, захлёбываясь словами и сбиваясь на речитатив:

- Хрен с ними, с призраками и нечистью! В биосенсорной теории Семёна Викторовича интересна на природа наших гостей, а причина их появления. Помните главный принцип вампирской этики?

- Не есть чеснок перед “последним” поцелуем? – Глеб шутил, но газа его были задумчивы и серьёзны – чем-то его рассказ Миши зацепил.

- Ну, блин! – Мишка был явно разочарован скудностью познаний коллеги в вопросах тонкостей быта вампиров. – Они никогда не войдут к вам в дом, если вы их не пригласите. Точка. Они могут попытаться заставить вас, соблазнить, искусить, но без разрешения – ни-ни! С сущностями из антимира та же ерунда…

- А, поняла – это то, как чернокнижники демонов вызывали? С пентаклями, свечами и ритуальными жертвами. Они, значит, их приглашали? – “Эвридика” демонстрировала неожиданную подкованность в вопросах практической демонологии.

- Ну, не совсем так. Хотя-я-я… С жертвами, возможно, ты права. Тут, главное, боль. Физическая и эмоциональная. Правда, в этом случае призывающим является вовсе не демонолог, а его жертва! Забавно… - Мишка на мгновение замолчал, обдумывая новую информацию, как-то подкрепляющую теорию свихнувшегося Семёна Викторовича. – Так. О приглашении. Это, если кто ещё не понял, боль и страдание. И чёрная злость может быть, на того, кто эту боль причиняет. Максимально негативно направленный заряд.

- О, - Антон оживился, - это я, к примеру, тебе счас в нос ткну, а ты призрака подпустишь, да?

- И я, и я! – Лика, хоть и игнорировала Мишкин рассказ, не смогла пропустить остроту “Орфея”. – Отму…хаем этого говнюка по-праздничному!

- Анжела Владимировна! – Подосинский отвлёкся от спора со старшими коллегами и назидательно потрясал кулаком. – Прекращайте налегать на спиртное – премии лишу! И Вадиму тоже хватит!

Вадим – это я. Я чувствовал, что мне хватит, поэтому спорить с главредом не стал. А может, не стал спорить, потому что не мог. Лика демонстративно схватила бутылку портвейна и на прямых ногах упорхнула в курилку.

- Нет, Антон, не всё так просто. Если бы чувственная аура любого человека была способна пропускать сюда тварей “оттуда”, то здесь от этих тварей мы не продохнули бы. А если учесть, что сущности “антимира” могут нести определённую угрозу, как проводнику, так и всем прочим – конец света произошёл бы уже тысячи лет назад, когда Пунические войны или извержение Санторина наводнили бы Землю ордами призраков. Нет, впустить сущность может далеко не каждый человек. Только необыкновенно эмоционально яркая личность способна на такое. Вот как Ленс Орест ван Бюнкель – средневековый фламандский алхимик и исследователь тёмных изнанок реальности…

Нет, определённо, тяга к общению с людьми, скажем корректно, мыслящими нестандартно, обогащала бытовой язык Мишки. Мысленно я дал себе слово как-нибудь ввернуть “тёмные изнанки реальности” в свою спортивную колонку. В обзор матча “Уфа” – “Урал” – почему нет?

- …когда ему усекли конечности по второй сустав и привязали оставшееся ремнями к столбу, под которым был разложен сухой хворост, Ленс вопил. Вопил неразборчиво, хотя кто-то сумел расслышать поимённые проклятия в адрес всех своих судей и палачей. Через какое-то время пламя погасило крики, но, вопреки ожиданиям зевак, потеха только начиналась. Мнения о произошедшем далее разнились, очевидцы сошлись лишь в одном: проклятие ван Бюнкеля сработало отменно – от возмездия не ушёл никто из убийц. Что-то явилось прямо из воздуха над местом аутодафе, полупрозрачное и многоликое, как облако, в форме которого каждый из нас склонен увидеть что-то своё. Одни рассказывали, что нечто походило на самого ван Бюнкеля, другие видели в призраке демонические черты Торквемады, третьи – самого Жнеца, пусть и без коня блед. Кто бы то ни был, он молниеносно расчертил воздух, промелькнув между всеми проклятыми, лишь коснувшись каждого из них. В тот же миг призрак исчез, растворился в воздухе так же, как за секунды до этого из воздуха появился, а люди, подвергнутые контакту, упали замертво. Что примечательно, летопись уточняет, что смерть наступала по совершенно разным причинам. Кто-то от скоропостижного инфаркта, кто-то от невероятно запущенного случая чахотки. Были и совсем дикие причины: внутренние органы палача сгорели дотла, в то время, как наружные покровы остались неповреждёнными. Вершитель же суда истёк кровью от ранения в пах, орудия ранения, само собой не обнаружили. Это наиболее любопытный эпизод явление сущности из “антимира”, к тому же тщательно отображённый в летописи, но были и другие. То здесь, то там неведомые гости проникали и проникают в нашу реальность, и пропуском для них служит чужие страдания и ненависть. Я, честно говоря, подозреваю, что когда уж двери открывают такие тяжёлые чувства – внутренняя природа пришельцев не может быть светлой, а цели – благими.

Здесь Мишка выдохся и замолчал. Молчали и слушатели, даже ехидный Глеб казался ушедшим в свои мысли. Только казался:

- Бу!

По-моему, вздрогнул даже зав отделом экономики, патриарх журналистики Лосев, дремавший, скособочившись на своём банкетном стуле, а Подосинский снова неодобрительно уставился на нашу компанию и безадресно погрозил кулаком в пространство зала.

- Очень, нужно заметить, правильная рождественская история, Михаил! – Глеб вернулся к своему глумливому тону, сбивая флёр таинственности и сказки, сгустившийся в нашем углу. – Попробуй собрать все рассказы кумира и издаться за свой счёт. Ведь издательства, находящиеся под пятой рептилоидов, конечно, будут препятствовать, но на правду нужно открывать глаза – иначе…

- Опять ты стебёшься! – с новыми силами и вновь загоревшимися ушами Мишка бросился защищать теорию Семёна Викторовича, а я сполз по стенке на корточки и закрыл глаза. Хотелось домой и спать.

***

Дальнейшее, до момента пробуждения в электричке, я помню урывками. Кажется, Миша и Лика всё-таки подрались. Глеб и Антон их разняли и отправили Мишу домой на такси. Я, несмотря на все увещевания Глеба, против такси протестовал и заявил, что прекрасно доберусь своим ходом. Глеб взялся проводить меня к метро, но по дороге я ускользнул в торговый центр. Скорее всего, я хотел что-то купить в одном из магазинов, но строгая охрана встала стеной у входа, оберегая мой бюджет. Я спустился в метро, заснул, вышел не там, умудрился вернуться на правильный маршрут – обычные фокусы так называемого ‘’автопилота’’. Сев в электричку, я ещё раз заснул и проснулся уже на подъезде к станции ‘’Подлипки-Дачные’’. Хотелось ехать дальше и дальше, откинувшись на подголовник, и продолжать смотреть очень реалистичные сны, в которых я хожу по пустынным улицам южного приморского города, где нет ни души, но светит жаркое летнее солнце, а за линией близких одно-двухэтажных домиков рокочет даже не море – бескрайний тёмно-зелёный океан… Безжалостный автопилот поднял меня с лавки и провёл мимо зыбких фигур по проходу в тамбур. Я сожалел о прерванной прогулке и несбывшейся мечте о заплыве в тёплых волнах, среди ярких экзотических рыб, но покорно переставлял ноги, приближаясь к неминуемой уличной стуже и зарядам ледяной крупы в лицо. Поезд затормозил, двери тяжело раздвинулись, вслед за немногими пассажирами я сошёл на перрон. Кто-то повернул направо, должно быть к билетным турникетам, двое, одетые в похожие коричневые куртки, припустили влево – туда, где виднелся просвет между ‘’головой’’ электропоезда и забором в тупике платформы. Доступный выход для ‘’зайцев’’ и желающих сократить путь к дому. Я довольно часто пользовался этим выходом, хотя исправно приобретал билет: за время остановки электрички запросто можно было успеть спрыгнуть с платформы на шпалы прямо перед ''носом'' состава, пробежать несколько метров по железнодорожной колее и уйти вправо на набитую тропинку к прорехе в ограждении. Такой манёвр сокращал дорогу чуть ли не на пол километра, и был бесценен в условиях постоянной нехватки времени. Но то в тёплое время года – поздней осенью и, тем более, зимой, когда мелкая плитка платформы покрывается наледью, я, как любой здравомыслящий человек, выхожу в город через здание станции. Да, забыл добавить: трезвый здравомыслящий человек.

***

Те двое мигом сгинули в мареве метели, поднявшейся к ночи. Я тяжело и неуверенно, но, кажется, довольно быстро припустил следом. Тут и пробежать всего ничего – вдоль первого вагона, но секундная стрелка бежит быстрее, а поздние электрички делают совсем уж короткие остановки. Но, вроде, успел. Боковая дверь кабины машиниста уже захлопнулась, помощник закончил свою быструю вахту, хотя предупреждающего гудка не было. Порадовавшись своей расторопности, я подбежал к краю платформы прямо перед тупой мордой поезда, присел и, опершись рукой на обжигающе ледяной камень плитки, прыгнул…

Получилось не совсем так. Уже присев, я почувствовал, как жёсткие и гладкие подошвы моих Alexander Hotto начинают проскальзывать вперёд. С задержкой осознав, что прямо сейчас столкнусь с проблемой, я хотел отпрянуть назад, удержаться на безопасном перроне. Увы, мои действия привели лишь к тому, что я, слегка зацепив копчиком металлический уголок обшивки, неловко свалился вниз, в слабо подсвеченную снегом и отблеском фар колею. Пытаясь выровняться, я потянул запястье, но то была лишь малая беда. Я коряво приземлился на ноги, но не удержался и упал вперёд, на рельсы, да так неудачно, что основной удар приняла моя левая голень.

Не знаю, как это бывает у других. В фильмах и романах ужасов переломы точно описываются совсем не так, как это было со мной. В фильмах превалирует наглядность и эффектность. Книги обычно описывают “звук, похожий на треск сухой ветки”. Меня же на секунду поглотила вспышка сильнейшей боли, когда всё вокруг сгинуло в темноте. Практически мгновенно мощная волна адреналина вернула меня в себя – голова прояснилась до состояния окружающей стужи, мысли посыпались быстрым горным обвалом, а боль почти утихла. Я понял, что очень сильно ударился ногой об узкий стальной рельс, но, что куда важнее, я лежу на путях прямо перед нависшим надо мною поездом. Этот мысленный обвал пронёсся в моей голове за доли секунды, но всколыхнул такое количество мути, что я заорал от ужаса. Вспомнился мотивационный ролик, просмотренный от нечего делать в вагоне поезда МЦК: парень в наушниках отчего-то бредёт по железнодорожному пути, не видя вырастающий за спиною зловещий силуэт локомотива. Финалом стал чёрно-белый стоп-кадр с искажённым в мучительном страхе лицом главного героя. Вспомнился и предупреждающий баннер, что креативщики из РЖД повесили однажды на заборе возле стихийного перехода, метрах в ста от места, где я сейчас лежал. Баннер провисел полдня, пока местное железнодорожное руководство не спохватилось и не велело снять этот треш. Ещё бы: на крупной фотографии все, кто переходил пути в тот день, могли увидеть рассечённое пополам мужское тело. После, в блогах и соцсетях замыленная в нужных местах фотография долго ещё будоражила взоры посетителей, но в пиар службе РЖД работают очень суровые люди и фото на баннере было явлено публике без всякой растушёвки и маскирующих полосочек…

Сказать, что воспоминание об истории с баннером смогло поставить меня на ноги, было бы явным преувеличением, но встряхнуло так, что я, работая локтями и целой ногой, начал переползать через рельс, двигаясь в сторону мрака пространства под платформой. Безжалостно отметя призрачную надежду на то, что мой неудачный прыжок был замечен из кабины поезда и вот-вот надо мной появится человеческая тень в форменной шапке и поинтересуется моим благополучием, я перетащил через рельс свою повреждённую ногу. Боль начала было зарождаться с новой силой в месте удара, но пронзительный свист-гудок локомотива, свидетельствующий о готовности к отправлению, привёл к ещё одному притоку адреналинового допинга. Совершенно не заботясь о состоянии светлого пальто и новых джинсов, я, уподобившись вечернему человеку из сфинксовой загадки, заковылял под платформу.

Тяжело дыша, обливаясь потом и вздрагивая в такт бешено стучащему сердцу, я наслаждался звуком стука колёс. Странно, но, несмотря на тяжесть своего положения, я получал удовольствие от понимания, что спасся, что мог сейчас быть в паре метров отсюда – не думающим, не дышащим, быть расчленённой на части оболочкой. Не помню, сколько продолжалось это эйфорическое состояние, подогреваемое остатками опьянения…

Я заорал, негромко и испугано. Боль пришла неожиданно, хотя и не сказать, что была не ожидаемой. Ослепляющая вспышка ниже колена в левой ноге и сливающаяся с нею ослепляющая вспышка в голове. Я замер и, стиснув зубы, переждал сводящий с ума приступ. Всё же боль не вырубила меня, но заставила голову проясниться, отбросить обрывки радостного возбуждения и начать соображать. Ещё раз скрипнув зубами, прислушиваясь к уходящему мучительному шлейфу, я, стараясь не дотрагиваться до пострадавшей ноги, медленно, в несколько приёмов вытащил телефон из внутреннего кармана пальто. Руки дрожали так, что я с трудом удерживал скользкий брусок в пальцах. Его ценность сейчас была куда больше, чем у слитка золота такого же размера, но и весил телефон по ощущениям куда больше, чем такой слиток. Наконец, я нажал на кнопку активации и подумал, что мои силы, после адреналинового прилива иссякли настолько, что я не могу справиться даже с таким несложным действием. Сделал несколько глубоких вдохов, ожидая возвращения боли, постарался успокоиться, насколько это возможно и ещё раз нажал на кнопку, изо всех сил. Безрезультатно. Мелькнула мысль, что, возможно, я повредил телефон, когда падал на рельсы. Непохоже. Следом пришла ясная, пугающая не меньше, чем ожидание возвращения болевого приступа: я просто не зарядил его, забыл про ежедневный ритуал, увлекшись поглощением напитков и закуски. Обычно, я имею свойство ругать себя про себя за всякого рода глупые поступки. Сегодня количество этих поступков переливалось через край разумного. Но накатившее чувство бессилия, разочарования и обиды на судьбу погребло под собою желание ругаться. Я лежал, привалившись к бетонной стенке, и тупо смотрел перед собою. Нога болела, но не той острой, выводящей из себя болью, а монотонно и издалека. Наверное, сказывались относительный покой, холод, стресс и остатки опьянения. Я чуть потянулся вперёд и легонько погладил штанину. Сухо. Значит, перелом, насколько я могу судить, закрытый. Оставалась слабая надежда, что перелома и вовсе нет, что ногу я просто сильно ушиб, но проверять почему-то не хотелось. Ещё раз прижал кнопку включения телефона – ноль реакции. Хорошо, то есть, плохо, но хотя бы с этим разъяснилось. Не знаю, что лучше – звонить Полине и рассказывать, что сломал ногу и лежу один-одинёшенек на морозе и в темноте под платформой станции “Подлипки Дачные”, или, как сейчас, радоваться сомнительному преимуществу невозможности говорить плохую правду. В любом случае, она сходит с ума, и этот факт сам по себе сжимает моё сердце в тисках тоски…

Ладно. Коли уж я не могу позвонить в службу спасения, или жене, или хоть кому-то, кто позаботится обо мне – стоит озаботиться поиском другого выхода. Позвать на помощь? Я не тешил себя надеждой на случайного пассажира – не знал, но подозревал, что электричка, из которой я так неудачно “высадился” была последней. Стоило хотя бы попробовать.

У меня в принципе негромкий голос. Там, где происходит бурный обмен мнениями, мои две-три реплики вряд ли можно назвать серьёзным вкладом. Я это прекрасно понимаю. Мне случалось работать на опросах в небольших фокус-группах – даже в небольших аудиториях люди на средних рядах просили говорить погромче. Тоже совсем не открытие. И сейчас я попытался, заранее предполагая, что стараюсь впустую. Так, в общем-то и получилось. Хриплое, натужное “помогите!” осталось без ответа, если не считать ответом посвист позёмки среди мешанины рельс и шпал. Я ещё несколько раз, стараясь из всех сил, позвал на помощь, выдохся, скорее, морально, чем физически, и снова задумался.

Нога болела монотонно, без обострений, и почти не мешала рассматривать, насколько было возможно, жалкую и грязную обстановку вокруг. Перспективы самого ближайшего будущего виделись мне не менее жалкими. Они, к тому же, пугали. Насколько реально дотянуть до утра, когда снова поедут электрички и появятся люди? Сколь вероятно, что я к тому времени буду в состоянии привлечь хоть чьё-то внимание? Всё было против меня. Я не мог двигаться без опаски потревожить сломанную ногу. Мороз пока, спасибо опьянению и шоку, не очень докучал, но это пока – пройдёт час, два, и холод начнёт брать своё. Благодаря книжкам и фильмам я знал, что заночевав зимней непогодой на улице – главное не паниковать, поддерживать огонь всю ночь, а при невозможности поддерживать огонь – ни в коем случае не засыпать. Не у всех героев получалось следовать этим правилам, не все истории заканчивались благополучно. Очень кстати я вспомнил о мальчике, попавшем на Ёлку к Христу, и о судьбе Девочки, нищей продавщице спичек. Они-то, чистые души, оказались в Царствии Небесном, а на что мог рассчитывать я со своим багажом грехов? Да у меня даже спичек нет! И чем здесь можно поддерживать огонь? Смёрзшиеся пакеты, бутылки, вросшие в камень щебёнки. В темноте противоположного угла моего подплатформенного укрытия ещё более тёмными пятнами выделялись не то мешки, не то баулы. Наверное, багаж бездомных, что часто мелькают на площади перед станцией и в сквере поблизости. Интересно, остался кто-нибудь из сейчас здесь, или все они подались в более комфортные зимовочные районы страны? Я чуть подтянулся на локтях, стараясь удобнее опереться о бетонную стенку, но неудачно двинул левой ногой, вскрикнул и провалился в темноту бессознательного…

Окончание:

Ужас под платформой (окончание)