Ту-тери-тумба⁠⁠

Кот. Сука. Кот в подвале.

Я туда не собиралась. Вообще. У меня в голове уже музыка играла — ну, знаете, такая, под которую в кино потрошат очередную дуру. Ныыыы, ныыыы. Сама включилась. Мозг подсуетился, спасибо ему большое. Может, ещё реквием вторым слоем подложишь? Чтобы уж совсем по фэншую помирать?

Мурзик мяукнул снизу. Жалобно так. Слышно было, что его уже либо подкусили, либо сервис в подвале его категорически не устраивает.

Пошла. За котом. Под собственный саундтрек.

Лестница скрипит, лампочка моргает. Иду и думаю: Лен, ну ты же буквально та идиотка, над которой ты с начосами в кинотеатре ржала. Развернись.

Не развернулась. Кот же. Это какая-то генетическая поломка, честное слово.

Спустилась. Стою. Тишина. Кота не видно. И тут на стене за бойлером — тень. Не моя. Слишком большая. И с чем-то на голове, что я очень не хочу опознавать.

Я где-то читала мем, что под Маски-шоу нельзя убивать. Не знаю откуда вспомнила. Палец сам в телефон. Ютуб. Поиск. Маски-шоу заст— ладно, и так найдёт.

Пока грузилось — я успела подумать про маму, про невыключенный утюг и про то, что зря не съела вчера тот тортик.

Из-за котла вышло ОНО.

Зубы. Очень много зубов. Глаз один, но смотрит так, будто я ему денег должна и в другой регион по-тихому переехала.

Ту-тери-тумба, ту-тери-тумба.

Успела.

Монстр замер.

Ту-тери-тумба, ту-тери-тумба.

Сел в лужу. Прямо задницей в жижу, ему плевать. У него на морде проступила такая тоска, какую не выдаст даже бухгалтер в день сдачи годового отчёта.

— Ну не могу я под это, — прохрипел он. Голос как кости ломают. — Весь пафос насмарку.

Я молчу. А что тут скажешь?

— Двести лет, — говорит он куда-то в трубу. — Сантехников жрал. Риелтора сожрал. Блогера сожрал, до сих пор икаю личным брендом и курсами по успешному успеху. Йога-тренера однажды попробовал — три дня потом сидел в позе лотоса, не отпускало.

И тут всё встало.

Кружочек.

Крутится.

Крутится. Сука.

— Глушат... — вырвалось у меня. Даже не поняла, что вслух.

Монстр поворачивает голову. Глаз наливается красным, как перезревшая вишня. Смотрит на меня. На телефон. На тишину.

В подвале очень тихо. Очень.

И вдруг на морде проступает понимание. Тяжёлое, человеческое. Родное такое.

— А, — тихо. — Опять.

Подбирается. Когти заскребли по бетону. Я зажмурилась, всё, приплыли.

Скрежет оборвался.

Открываю один глаз. Монстр сидит на том же месте. Лапу занёс. Опустил. Лапу занёс. Опустил.

— Нет, — говорит сам себе. — Нет. Не так.

— Лена.

Он впервые назвал меня по имени. Я не представлялась. Видимо, у них там в аду общая база с налоговой.

— Лена. Я монстр. Двести лет в подвале. У меня в желудке участковый с две тысячи третьего лежит, до сих пор не переварился — китель чистая синтетика, а совесть бетонная.

Молчит.

— Я людей не ем ради их безопасности, Лена. Я ем потому что голодный. Это две разные профессии. Совсем разные.

Кивнул на мой мёртвый телефон.

— А вот так — чтоб им там сверху приспичило, и поэтому я по-тихому — нет. Я древнее зло, а не оперативное окно возможностей.

Я киваю. Я согласна вообще со всем что он скажет.

Мурзик в этот момент вышел из-за бойлера. Зевает во всю харю. Трётся монстру об ногу. Тот его чешет за ухом, не глядя. На шее у Мурзика что-то болтается. Я приглядываюсь. Это ошейник. С биркой. На бирке — мой почерк. Только имя не моё.

Я не хочу знать.

— Бери кота. Иди.

Махнул лапой в сторону лестницы.

— Не могу смотреть. Позорище.

Я поднимаюсь по лестнице задом, прижимая кота. Мурзик мурчит мне в ключицу, ему вообще фиолетово.

Закрываю дверь. На все задвижки.

Внизу очень тихо кто-то большой и честный говорит в темноту:

— Двести лет. И до такого дожили. Пойду риелтора догрызу, он хотя бы не лагал.

Поднимаюсь к себе. Ставлю чайник. Руки трясутся, но уже как-то по инерции.

Мурзик подходит к миске. В миске свежий корм. Я его утром не сыпала.