Трон Трех Сестер. Яд, Сталь и Море⁠⁠

Солнечное пятно

Память милосердно сохранила этот день ярким и теплым, как капля янтаря. Элиф было пять лет.

Сад поместья тогда не был заросшим бурьяном. Розы цвели буйно, пьяня ароматом. Элиф бежала по дорожке, заливаясь смехом, а ветер путал её длинные черные волосы.

За ней, шурша юбками цвета небесной лазури, бежала Мама.

Лилит.

Она была не «беглой женой» и не «партизанкой». Она была самой красивой женщиной в мире. В её глазах не было льда — только тепло и озорство.

— Попалась! — крикнула Мама, подхватывая Элиф на руки и кружа её в воздухе.

Мир вращался калейдоскопом цветов и неба. Элиф визжала от восторга, обхватывая мать за шею, вдыхая её запах. Запах вербены, меда и безопасности.

Отец стоял на террасе. Он смотрел на них. Тогда, в том прошлом, в его взгляде еще не было отвращения. Он улыбался в усы, наблюдая за своими «девочками». Казалось, это счастье нерушимо.

— Ты моя маленькая птичка, — шептала мама, целуя Элиф в щеку. — Никогда не забывай, как летать.

Тогда Элиф думала, что это просто игра. Она не знала, что мать уже тогда готовила её к полету из клетки.

Тайная география

Библиотека была их убежищем. Отец редко заходил сюда, предпочитая псарню или оружейную, поэтому огромный зал с книгами принадлежал только им.

Мама разворачивала на столе огромную, старую карту. Она придавливала углы бронзовыми подсвечниками.

— Смотри, Элиф, — её палец с ухоженным ногтем вел линию. — Вот здесь мы. Это замок папы. Камень и холод.

Палец скользнул вниз, на юг.

— А вот здесь... здесь мой дом. Твой истинный дом. Земли Клана Ветра. Там горы касаются облаков, а леса поют песни.

Глаза Лилит туманились тоской. Она рассказывала о свободных людях, о кострах до неба, о том, что женщина там — не украшение стола, а хозяйка своей судьбы.

— Почему мы не там? — спросила пятилетняя Элиф.

— Потому что папа хотел меня себе, — ответила мама, и в её голосе проскользнула горечь, которую ребенок не мог понять до конца. — Он запер меня здесь. Но карты, милая... карты — это двери. Если ты знаешь путь, ты никогда не заблудишься. Запоминай.

И Элиф запоминала. Каждую реку, каждый перевал. Она учила географию не как науку, а как план спасения.

Чужие звуки

Уроки проходили шепотом. Мама всегда запирала дверь на ключ перед тем, как начать.

Она сажала Элиф на колени и открывала толстую книгу в черном переплете. Страницы были испещрены странными, угловатыми рунами.

— Это язык врагов, — говорила мама. — Язык Северных Ярлов. Тех, что живут за горами.

— Они злые? — спрашивала Элиф.

— Они жестокие. И они придут. Папа слаб, Элиф. Он думает, что купит мир золотом, но золото кончится. И тогда придут волки.

Лилит брала маленькую ладошку дочери в свою.

— Чтобы выжить среди волков, нужно уметь выть по-волчьи. Ты должна понимать, о чем они говорят, когда думают, что ты глухая. Это будет твоим щитом.

— Skjold, — произнесла мама четко, гортанно. — Повтори.

— Sk-jold, — неуверенно повторила Элиф. Слово было колючим, неприятным на языке.

— Хорошо. Kniv. Нож. Stille. Тишина.

Это была странная игра. Мама учила её не словам «любовь» или «кукла». Она учила словам «беги», «прячься», «кровь», «договор». Элиф впитывала эти звуки, как губка, не зная, что однажды одно подслушанное слово спасет ей жизнь у костра Бьорна.

Гимн Земель

Были вечера, когда дождь барабанил в окна, и замок казался особенно мрачным. Тогда мама не зажигала свет. Они сидели у камина, глядя на угли.

В такие вечера мама пела.

Но это были не колыбельные про принцев и фей. Это был Гимн её потерянной родины. Песня Клана, запрещенная в этих стенах.

Голос Лилит, обычно мягкий, становился глубоким и вибрирующим. Она пела на древнем диалекте Юга, певучем и печальном.

«Там, где корни сплетаются в узел,

Там, где ветер рождается в скалах,

Мы не носим цепей из злата,

Мы носим свободу в шрамах...»

Элиф подпевала. Она не понимала всего смысла слов про «шрамы свободы», но мелодия проникала в кости.

— Запомни эту песню, — говорила мама, гладя её по голове. — Это пароль. Если ты когда-нибудь встретишь "Призраков Леса", спой им это. И они поймут, что ты — моя дочь.

— А папа знает эту песню?

Лилит грустно улыбнулась.

— Папа слышит только музыку. Слова для него пусты. Он думает, что владеет певчей птицей. Он не знает, что птица поет о том, как взломать клетку.

Опасное сходство

Однажды утром мама расчесывала Элиф перед большим зеркалом. Она проводила гребнем по густым черным волосам дочери, заплетая их в косы.

Вдруг рука Лилит замерла.

Она смотрела в зеркало, но видела не двух людей — мать и дочь. Она видела одно лицо, разделенное временем.

Элиф росла точной копией матери. Тот же разрез глаз. Та же упрямая линия подбородка. Тот же цвет кожи — бледный, светящийся изнутри.

— Ты слишком похожа на меня, — прошептала Лилит. В её голосе был страх.

— Это же хорошо? — удивилась Элиф. Она хотела быть как мама.

Лилит покачала головой.

— Папа любит меня, Элиф. Но его любовь... она тяжелая. Темная. Он хочет владеть мной безраздельно. И когда он смотрит на тебя... он видит моё отражение.

Она развернула Элиф к себе, больно сжав плечи.

— Если я исчезну... Если меня не станет... Он будет ненавидеть тебя за это лицо. Ты будешь напоминать ему о том, что он потерял. Твоя красота станет твоим проклятием.

— Я не хочу быть проклятой, — заплакала Элиф.

— Тогда будь умной. Будь хищной под маской овцы. Красоту можно продать, но ум... ум нельзя отнять.

Урок притворства

Отец становился всё мрачнее. Сделка с Северянами уже обсуждалась за закрытыми дверями. "Черные птицы" (гонцы) начали появляться во дворе.

Мама стала нервной. Она учила Элиф не только языку, но и игре.

Они сидели в детской.

— Представь, что ты дерево, — говорила Лилит. — Дерево не плачет, когда его бьют ветки. Дерево стоит.

— Мне больно, когда Кай щипается, — жаловалась Элиф. Брат уже тогда был злым щенком.

— Если ты плачешь — ему весело. Если ты терпишь — ему скучно. Убей его радость своим каменным лицом.

Лилит брала иголку и слегка, осторожно колола пальчик Элиф.

— Не дергайся. Дыши. Спрячь боль в кулак.

Элиф училась не вздрагивать. Училась делать глаза пустыми и стеклянными, "выключать" себя из реальности.

— Это твоя главная защита, — говорила мама. — Пусть они думают, что ты глупая. Пусть думают, что ты слабая. Никто не ждет удара от куклы.

Это была самая жестокая игра, но именно она спасла Элиф рассудок в долгие годы отцовской немилости.

Северный словарь

— Underkaste seg, — диктовала Лилит.

— Underkaste seg. Подчиняться, — повторяла шестилетняя Элиф.

— Drepe, — произнесла мать.

Элиф запнулась.

— Убивать.

— Svig.

— Предательство.

Лексикон маленькой девочки наполнялся словами, которые не должны знать дети. Но Лилит спешила. Она чувствовала, что время утекает сквозь пальцы.

— Почему такие злые слова, мамочка?

— Потому что мир не добрый, Элиф. Северяне уважают только силу. Ты должна знать, когда они говорят о сделке, а когда — о резне.

Она достала тот самый маленький нож для бумаги, который Элиф потом украдет.

— И ты должна знать, куда бить, если слова кончатся. Шея. Глаз. Пах.

Она показывала на кукле, куда вонзать сталь. Элиф смеялась, тыкая куклу ножом, думая, что это понарошку. Мама не смеялась.

Последний вечер

Вечер перед Побегом. В замке было тихо, но эта тишина была натянутой.

Лилит укладывала дочь спать. Она была одета не в ночное, а в удобное дорожное платье, хотя делала вид, что просто замерзла.

Она долго сидела на краю кровати, гладя Элиф по волосам.

— Что бы ни случилось, — шептала она, — помни: ты не одна. У тебя есть «Призраки» в лесу. У тебя есть язык Севера. И у тебя есть моя кровь.

Она сняла с себя маленький медальон — неприметный, железный, но внутри была спрятана прядь волос её собственного отца, деда Элиф. Она сунула его под подушку дочери.

— Если нас разлучат... ищи Пещеру. Ищи моих людей. Скажи им пароль.

— Мы пойдем гулять ночью? — сонно спросила Элиф.

— Да, — голос матери дрогнул. — Мы пойдем в самую долгую прогулку. Мы уйдем от чудовищ. Спи, моя радость. Тебе понадобятся силы.

Лилит поцеловала её в лоб и задула свечу.

Элиф заснула, чувствуя запах вербены и тревоги. Через несколько часов её разбудит гром, и детство закончится навсегда, оставив ей в наследство только уроки выживания и словарь убийц.

Чужой язык

Как только тяжелые створки дверей трапезной сомкнулись за её спиной, маска ледяного спокойствия дала трещину. Элиф не побежала, но её шаг ускорился, став почти бесшумным. Прочь из этого зала, прочь от запаха жареного мяса и невысказанных угроз.

Библиотека была самым дальним, пыльным и заброшенным местом в замке. Отец не заходил сюда годами — книги не приносили золота, а Кай считал чтение уделом монахов и женщин. Для Элиф же это место было единственным убежищем, где стены не имели ушей.

Она проскользнула внутрь и задвинула тяжелый засов. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине огромного зала, уставленного шкафами до самого потолка. В воздухе, подсвеченном косыми лучами солнца, танцевали пылинки.

Элиф не стала тратить время на классиков или историю империи. Она направилась прямиком к угловой секции, где стояли полусгнившие тома по земледелию, которые никто не трогал десятилетиями.

Её пальцы привычно нашли нужный выступ на деревянной панели за третьей полкой. Легкое нажатие, скрип скрытой пружины — и кусок стены сдвинулся, открывая темную нишу.

Сердце забилось чаще. Элиф сунула руку в темноту и нащупала холодную, шершавую кожу переплета.

В тайнике лежало её главное сокровище. Не золото, не украшения, а то, что отец приказал предать огню в ту ночь, когда сбежала мама. Элиф было всего шесть, но она помнила, как в ужасе выхватила эти две книги из кучи вещей, сваленных во дворе для сожжения, и спрятала их под рубашкой, прижимая к груди.

Первая — пухлый, истрепанный дневник матери. Вторая — толстый, грубо сшитый словарь северных наречий.

Элиф села прямо на пол, скрестив ноги, и раскрыла словарь. Страницы пахли старостью и дымом — призраком того самого костра.

— Skjold, — прошептала она.

Слово перекатывалось во рту тяжело, как галька. Звук был глухим, гортанным, чужим для её языка, привыкшего к плавным напевам южной речи.

— Skjold. Щит.

Она провела пальцем по строчке. Следующее слово было коротким и резким, как удар кинжалом.

— Blod. Кровь.

Она повторяла их снова и снова. Шепотом, чтобы эхо не ушло под высокие своды. Vred — гнев. Frihet — свобода. Havn — гавань.

Для Элиф это было не просто учение. Она не хотела знать культуру варваров или понимать их поэзию. Нет. Она учила эти слова так, как солдат учится разбирать и собирать оружие. Механически. Для выживания.

Она закрыла глаза, представляя себе не стены библиотеки, а шумный порт где-нибудь далеко на востоке. В своем воображении она видела себя не в платье, а в дорожном плаще. Перед ней стоял огромный наемник с секирой или капитан торгового судна.

«Я дам тебе золота. Отвези меня на Север». — Она проговаривала эти фразы про себя на чужом, лающем наречии. «Мне нужна защита. Я знаю цену».

Эти книги были её единственной картой, её ключом от клетки. Если однажды ей удастся выбраться за ворота, южная "неженка" погибнет в первом же переулке. Но та, кто говорит на языке убийц и пиратов, имеет шанс договориться.

Отложив словарь, она на секунду коснулась рукой дневника матери. Кожаная обложка хранила тепло её ладони. Мама писала в нем о саде, о звездах, о любви... но в последние месяцы перед побегом почерк стал рваным, а записи — отрывистыми, полными слов из того самого словаря.

Мама тоже учила этот язык. Мама готовилась. Она смогла уйти.

— Jeg kommer, — тихо произнесла Элиф в пустоту. — Я иду.

Резкий стук в дверь библиотеки заставил её вздрогнуть.

— Госпожа! — голос Марты был приглушен деревом. — Швеи прибыли. Отец требует вас в швейную комнату.

Элиф мгновенно захлопнула книги. Дрожащими, но быстрыми руками она сунула их обратно в тайник, задвинула панель и приставила пыльные тома по земледелию обратно.

Секрет исчез.

— Иду, — крикнула она, вставая и отряхивая юбку от пыли.

Взгляд её изменился. Из него исчез азарт беглянки, вернулась привычная покорная пустота. Но во рту всё ещё стоял металлический привкус слова Blod.

Она открыла засов и вышла навстречу новому дню, сжимая в памяти чужие слова как спрятанные лезвия.