Сторож, часть вторая⁠⁠

Сторож, часть первая

К вечеру удалось починить поломку и врубить свет. Полуживой, синий, похожий на замороженный баклажан, Чипа побежал на последнюю электричку.

Через день утром Серёга стоял на крыльце и курил. Свистнула электричка, залаяли собаки.  Начинается! Опять… Возглавляемая администраторшей Светой, в ворота вползала разношёрстная колонна отдыхающих. Они ещё ничего не успели натворить, а сторож их уже ненавидел. Неужели он обречён навечно наблюдать этот нескончаемый праздник?

Школьники тащили огромные сумки, в которых стеклянно позвякивало. Серёга сглотнул слюну. А это что за безобразие? Отстав от колонны метров на тридцать, запинаясь и падая, ковылял ребёнок. Сергей подошёл, собираясь помочь поднести до корпуса ношу и присвистнул от удивления: тяжестью, согнувшей мальца набок, оказался пятилитровый баллон тёмного креплёного пива, который он с усердием волочил по снегу.

– Ну, пацан, ты даёшь! Не рано тебе такие напитки потреблять?

– Нет, дяденька, вы ошиблись, я не пацан, а девочка, Вера. Пиво я не пью, это я мальчикам-одноклассникам помогаю нести. – Ребёнок поднял голову, из-под козырька вязаной шапки выглянула румяная рожица.

– Действительно, девочка! – Сторож засмеялся. – А в каком же ты классе учишься, девочка Вера?

– В шестом, – ответила мелкая и звонко шмыгнула носом.

– И что, в шестом классе вы уже пьёте эту гадость?

– Пьём, то есть мальчики пьют это, а девочки пьют светлое. А я ничего не пью.

– И правильно делаешь – иначе не вырастешь, такой кнопкой и останешься. Зачем же ты тащишь, если не пьёшь?

Вера опустила голову и снова взялась за ручку баллона. Сторож оглянулся. Колонна уже скрылась в дверях корпуса, наверняка Света уже вдохновенно читала инструкции для отдыхающих, но три пацана стояли на крыльце и пристально смотрели на них с Верой.

– Они тебя заставили… – догадался Серёга.

Он демонстративно забрал у Веры баллон и подтолкнул девчонку вперёд, а тем, на крыльце, погрозил кулаком.

– Если будут обижать, скажи, что дядя Серёжа покажет им кузькину мать!

Пиво – далеко не лучший стимулятор умственной активности. Особенно, если оно упало в желудок поверх беленькой. Серёга тупо смотрел на телефон, силясь понять смысл Чипиной эсэмэски. «Видеть гнид – бороться с врагом, а бить их – к отвращению и презрению».

– Ну, Чипа, совсем с дуба рухнул со своим сыроголоданием! Какой враг? При чём тут гниды?

Сторож накатил ещё кружечку крепкого, взял ледоруб – так благородно назывался топор с приваренным к нему ломом – и, обойдя с инструментом на плече корпус, спустился под горку, к туалетам. Когда стояли морозы, доводить до ума удобства во дворе приходилось частенько. В холода из очков в полу высовывались чудовищные головы с толстыми наростами и начинали причинять в удобствах – неудобства. Тюк, тюк, сталагмитикам каюк! Тоска раздулась до веселья. Срубим шоколадные башни сначала у девочек… Нормально, всё путём, какайте дальше, малышки!.. И пойдём осаждать монстров у мальчиков.

Из мужского сортира валил дым. Четверо недорослей устроили здесь избу-курильню. Начинили пластиковую бутылку какой-то вонючей дрянью и передавали импровизированный кальян по кругу, наслаждаясь сложной смесью ароматов.

– Не, ну вы меня достали, щенки! – взорвался Серёга и замахнулся ледорубом. – Кыш отсюда, балбесы!

– А чего ты тут раскомандовался?

– Потому что плохо это кончится. Знаю – сам таким был. Не поверите – всего пятнадцать лет назад!

– Ну, был, и кто ты теперь? Сторож? Ба-альшой человек! Ну и командуй топором – руби говно! – дружно затявкали щенки.

Гнев требовал выхода. Но трогать уродов нельзя: дети, ети их матерёшек! Сторож откинул в сторону ледоруб, схватил двоих за шкирки и повёл к преподавателям. Двое других с интересом следовали за ними.

Руководители долго не открывали. За дверью слышались звуки музыки и жизнерадостный гомон. Наконец, дверь распахнулась. Преподавательницы при кавалерах чинно сидели за устланным газетами и уставленным праздничной всячиной столом. Пахло апельсинами и предвкушением веселья. Внимание сторожа привлекла фотография на свисающем со стола уголке газеты.

– Ну, и что вам угодно? – сказал краснорожий мужик в дедморозьей шапочке с помпоном. – Не видите, люди культурно встречают Новый год…

– Встречайте, конечно, только ваши детки травку в туалете курят. А у нас на базе с наркотой – не положено! Придётся принять меры.

– Что? Какая наркота?

–  Да вы сами тут наркоманы и пьяницы! – разом загалдели дамы.

Одна из них шустро выскочила из-за стола и попыталась освободить подростка, которого сторож всё ещё держал за воротник.

– Дети, он вас бил? Говорите, не бойтесь, что он вам сделал? Мужлан! Ну, вы за это ответите! Так обращаться с детьми… Назовите вашу фамилию!

– Соколов, – ответил он, отпустил подростка и, наклонившись вбок, убедился, что на фото изображён его недавний гость. Шагнул к столу и, оторвав по сгибу половинку газеты, сунул в карман.

– Вы видите, что он вытворяет?! – завизжала преподавательница. – Он же ненормальный! Как только таких допускают в детское учреждение!

– Ты что, Соколов, себе позволяешь? – поддержал «дед мороз». Он вытеснил сторожа в коридор, прикрыл за собой дверь. – Ну, чё, мужик, чё ты дёргаешься?  В морду хочешь? Напрасно ты… а может, тебе выпить захотелось на халяву? Налить, а? Чтоб трубы не горели? Так скажи – мы это мигом. А портить людям праздник – нехорошо, брат!

– Да пошли вы все!.. – Серёга отодвинул «деда мороза» и, расталкивая скалящихся, жадно наблюдавших скандал тинэйджеров, отправился к себе в сторожку. «Гори оно синим пламенем! Пир во время чумы. Не пойду больше – пусть хоть все насмерть обкурятся и перепьются!» – шептала на ухо пьяная обида.

Привычно оглядев жилище, задержал взгляд на репродукции. Свеча освещала зябкую спину, а похожие на тени люди продолжили искать у бедолаги в голове. «К отвращению и презрению…» – вспомнил сторож эсэмэску и расправил обрывок газеты. С фотографии растерянно смотрел на него тощий Чипа. Под фото небольшая заметка: «27 декабря ушел из дома и не вернулся Чепкасов А. В. Просьба ко всем, видевшим человека, изображённого на снимке, – сообщить по телефону 2-14-15».

– И тебе, Чипа, конец, – сказал сторож и выпил пару кружек крепкого пива – за упокой Чипиной души.

Он не сомневался, что до приятеля добралась мстительница. Пристукнула и прикопала где-нибудь в лесополосе. Весной, когда растает снег, найдут его труп в какой-нибудь придорожной канаве. Снимок и сообщение были напечатаны в нижнем углу газеты, под ними только редакционные данные. В глаза бросилась знакомая фамилия: Ирина Григорьевна Кротова".

"А-а, – вспыхнула догадка. – Ирка! Это ж она меня, последнего из могикан, отыскивает. Рассчитывает на то, что я откликнусь и обнаружу себя".

Скоро пришёл его обыденный, ставший уже почти не страшным сон.

Хмельная мамочка вяло отбивалась от несытых щенков, пьяных от своей взрослой удали, и обнимала их полными руками, прижимала к желеобразному животу и разбухшим сосцам. Хохотала и всхлипывала, вспоминая какого-то Гришу.

Но в гробу лежал вовсе не Гриша, а Женька. Невозмутимый, как обычно. Горгульями сидели вокруг на табуретках старушки в чёрных одеждах. Одна Ирка стояла пряменько, как оловянный солдатик, и смотрела на одноклассников бесстрастными глазами. Печь крематория раззявила оранжевую пасть и быстро проглотила гроб с Женькой. Ирка прошептала: «Первый пошёл!»

Они вчетвером приехали к Коле на дачу. Пили вино, говорили, спорили: Ирка виновата в Женькиной смерти, или он сам.  Да нет, при чём здесь Ирка? Наверняка сам превысил дозу. Они уехали, а Колян остался. Сказал, пойдёт утром на рыбалку.  Пошёл – и утонул.

Сиренево-фиолетовый Коля лежал в гробу и вдруг, поманив пальцем Славку, подвинулся. Славка послушно подошёл и тоже прилёг. Они лежали рядышком, Коля и Славка. Их шевелюры сверкали ледяной крошкой. Серёга и Чипа принялись ворошить холодные волосы покойников, в которых прятались насекомые.  Но только вытащить ничего не получалось. Скользкими градинками гниды убегали из-под пальцев, чтобы незаметно ужалить во сне. Ирка стояла у гроба и улыбалась винно-красными губами: «Кто следующий, мальчики?» А потом исчезла, и Чипа куда-то делся. Серёга остался один. Что-то искал, бегая по длинному коридору, где хлопали двери, но, когда он подбегал, все они оказывались запертыми. Стучал, тарабанил – тщетно. «Тук, тук, вот и Серому – каюк!»

Кто это сказал? Сторож открыл глаза. Он не понимал, где находится. Липкая темнота сдавила тело, не позволяя пошевелиться. «Каюк», – вяло подумал он. Сердце колотилось в сбивчивом ритме: тук, тук… тук.

– Дядя Серёжа! Откройте! Это я, Вера! Помогите мне, пожалуйста! – послышался за дверью жалобный голосок.

«Уф! Кажется, ещё жив», – подумал сторож, поднимаясь с дивана. Под большим серым небом стояла маленькая заплаканная Вера. Запуская с улицы клубы холода, она скользнула в сторожку.

– Что случилось, девочка Вера? – спросил сторож, зябко поёживаясь.

– Телефон в дырку провалился. Я пошла в туалет, а он в заднем кармане джинсов был. Мамка меня теперь убьёт! – Девчонка всхлипывала и размазывала слёзы по тугим розовым щёчкам.

– Это не беда! Это вовсе даже хорошо, – весело сказал Серёга, одеваясь, а Вера с удивлением глядела на него, не понимая, отчего веселится сторож.

– По-вашему, если мамка убьёт – это хорошо?

– Да не убьёт тебя никто! Мамки своих дочек не убивают… Тем более, таких славных девочек. Пойдём!

Он зашёл в подсобку, отыскал в углу подходящий инструмент. Держа за самый конец деревянную ручку, опустил тяпку в очко сортира, и, минуя коричневую башню, подвёл железное полотно под мобильник, осторожно вытащил – как подъёмным краном.

– Держи! Да не бойся – не испачкался, там же всё мёрзлое.

– Спасибо, дяденька Серёжа! – Девчонка убежала.

Весь день на базе было тихо – детишки и их преподаватели отсыпались. Зато к вечеру, когда сторож уже накормил собак, проверил приборы, осадил сталагмиты и валялся на продавленном диванчике, разглядывая картинку на стене, вдруг замигала пожарная сигнализация.

На сей раз несло дымом из актового зала. «Ёлка загорелась!» – мелькнула первая мысль. Толпа расступилась, пропуская его с огнетушителем. «О, господи!» Посреди зала полыхала и беспомощно размахивала руками маленькая фигурка, обмотанная туалетной бумагой. Зрелище горящего человечка вызывало у зрителей бешеное веселье – вокруг размахивали бенгальскими огнями, кривлялись и хохотали дети. Серёга скинул ватник, набросил на ребёнка, стараясь сбить пламя. Уронил девочку на пол, освобождая от витков горящей бумаги и тлеющей одежды. Боковым зрением увидел, что ошмётки огня добрались-таки до ёлки. Надо бы огнетушителем – и не бросишь маленькую Веру.

– Тише, тише, малышка! Сейчас! – приговаривал он.

Вера закашлялась от дыма, он завернул её в ватник и побежал на улицу, крича на ходу:

– Немедленно марш все из зала! Быстро по своим комнатам, собирайте вещички и выходите на улицу!

Навстречу выскочила дурища-администраторша.

– Что случилось? Пожар?

– Пожар! Скажи училкам – пусть эвакуируют детей. Я спасаю Веру, а вы быстро собирайтесь и – на станцию. Увози их от греха. Электричка через полчаса. Должны успеть.

Вынес ребёнка на улицу.  Холодно! Куда положить? Сторож крутился с девочкой на руках на площадке перед гостевым корпусом. Надо было возвращаться и тушить – иначе, сгорит вся база к чертям собачьим! Но важнее всего – спасти Веру. В сторожке он бережно завернул её в чистую простыню, потом в одеяло.

– Сейчас, маленькая. Погоди немножко! Сейчас пойдём на электричку. Потерпи, милая! – приговаривал он.

Во дворе училки строили парами и пересчитывали то и дело разбегающихся, хохочущих детей. Из главного корпуса уже валил чёрный дым, вырывались из окон огненные языки.

– Серёга, я там это, попробовал огнетушителем, а он только сикнул пару раз, потушить не получилось, – сказал давешний «дед мороз».

– Ладно, чего там. Давайте бегом на станцию! Электричка вот-вот придёт.

Серёга бежал с девочкой на руках из последних сил, думая только об одном: успеть! Сердце колотилось и ухало.

Они успели. Сторож проследил, чтобы все дети вошли в вагон. Передал из рук в руки «деду морозу» пострадавшего ребёнка и сказал администраторше Свете:

– Мобила есть? Прямо из вагона вызови скорую – пусть подъедут к электричке.

– Ладно, не волнуйся, Серёга, всё сделаю. Беги на базу. Может, потушишь ещё.

Как бы не так! В гостевом корпусе ликовало пламя. База отдыха, это гнездилище вечного праздника, корчилась в торжестве собственной кончины. Лопались со звоном стёкла, трещали и падали балки, бенгальскими огнями рассыпались по тёмному небу искры. «Что ж так холодно-то?» Огонь завораживал, но не грел. Мороз щипал за уши, пробирался под ватник, шарил ледяными пальцами вдоль позвоночника, прихватывал грудь, сжимал сердце.

Сторожку огонь не тронул.

«Что теперь делать?» – задавал себе вопрос сторож. Он лежал на диване и смотрел на знакомую до последней чёрточки репродукцию. Воспоминание не умирало, оно жило и пробуждалось всякий раз, когда засыпал Серёга. Он давно уже чувствовал прочную кровную связь между собой и этим воспоминанием.

Выйдя от Женьки, он встретил одноклассницу.

– Привет, Ир? Как ты?.. Почему на выпускном не была? – расспрашивал Серёга, но она шарахнулась от него и закричала тоненьким голосом:

– Вы что, козлы, думаете, я не знаю? Это же моя мама? Мамка моя, дурочка! Я её всю ночь искала!

– Как – мама?  Да мы эту тётку пьяную на остановке подобрали. Она не знала, куда идти, и пошла с нами, сама…

–  Мамка это моя, – устало сказала Ирка, сгорбившись так, как будто из воздушного шарика резко выпустили воздух.

– Ты же у нас новенькая, мы не знали, что она твоя… мать.

– У нас позавчера отец в больнице умер, мамка не в себе была. Пошла денег взаймы просить на похороны – и пропала. Я весь город обегала, пока она не нашлась.

– Умер кто – Гриша? – переспросил Серёга, вспомнив имя, которое повторяла та женщина.

– Гриша. Папа мой, – машинально подтвердила Ирка и снова закричала: – А вы мамку мою трахали! Ну, уроды, никогда вам этого не прощу! Всех уничтожу! Запомните у меня свой выпускной!

Проснувшись в поту, сторож долго лежал без сна. «Что мне делать с собой? Как с этим жить?» Ответов не находилось.

Утром просвистела электричка и остервенело залаяли собаки. Сергей вышел на крыльцо, закурил. Султан яростно лаял на ворота. И даже обычно миролюбивый Шарик вторил ему злобным отрывистым лаем. На месте главного корпуса всё ещё тлели головёшки. Лёгкий, как предупреждение во сне, пробежал между лопаток холодок.

В воротах возникла одинокая женская фигура. «Вот и за мной пришла», – подумал Серёга с затравленным облегчением.

– Здравствуй, Серёжа. А ты изменился!

– Здравствуй, Ира. Зато ты такая же… красивая. Как ты меня нашла?

– Земля слухами полнится. Ты, говорят, вчера подвиг совершил?

– Да какой там подвиг! База сгорела. Скоро следователи приедут.

– Но сторожка-то твоя цела? Пригласишь меня в дом?

– Проходите конечно, Ирина Григорьевна. – Сторож засуетился, предупредительно распахнул перед дамой дверь.

Он знал, всегда знал, что она его найдёт, расплата неминуема. Боялся этого и устал уже бояться. Страх смерти хуже самой смерти. Сторож давно приготовился принять самое суровое наказание, был готов даже расстаться со своей холодной и неверной жизнью. Умереть сейчас – значило для него перестать умирать каждую ночь. Но отчего-то, оттягивая время, он учтиво спросил:

– Чай, кофе?

Ира не ответила. Она с интересом рассматривала репродукцию Андриса Бота и молчала.

– Ты пришла за мной? – не выдержал Серёга.

– Ты о чём? – Она повернула лицо, обдала холодным взором, будто водой окатила, яркие губы удивлённо сползли вбок.

– Ну, я же один остался из всей нашей пятёрки! Чипа вот на днях… предпоследний…

– Ах да! Статейку в номере видела. Жалко мужика! Я тоже в газете работаю. Хочу написать очерк о человеке, который в мирное время совершил подвиг. О тебе, то есть. Расскажи мне, как ты девочку от огня спас.

– В жизни всегда есть место подвигу. Только держаться от этого места нужно подальше, – изрёк сторож расхожую истину глубокомысленным тоном, в котором слышалась насмешка над собой.

– Ты знаешь, Серёжа, а я ведь тебя любила… Могли бы пожениться, родить детей… – Ирка подошла вплотную и взъерошила волосы на его голове.

Он замер, посмотрел в глаза, силясь понять... Ирка взгляда не отвела, прильнула всем телом и вдруг впилась карминовым ртом в его губы. Серёга осторожно прикоснулся ладонями к её талии.

Стремительный, жгучий секс взорвал, опалил и перевернул всё с ног на голову.

Да уж, одарила по-царски, не по его заслугам… Страшась подпустить ближе замаячившую надежду, сторож отстранился и снова вернулся к прежнему разговору:

– А как же наши? Ты говорила, не простишь и будешь мстить. И вот никого уже нет. Один я…

– Ты что думаешь, это я их? – Ирка тихо засмеялась и начала одеваться. – Нашёл палача! Да, нет, Серёг, успокойся. Давай лучше выпьем. – Она достала из сумочки бутылку.

– Хорошее дело! – обрадовался он, запрыгал на одной ноге, не попадая в штанину, захлопотал, поставил на стол стаканы, налил водки и, почувствовав прилив смелости, спросил: – За встречу?

– Давай. Я тогда в запале глупостей наговорила, – сказала она, пригубив. – Потом отошла, одумалась. Да и мама, царствие ей небесное, перед смертью просила – не ворошить историю…

– Царство небесное, – послушно повторил Серёга. – Значит, мама умерла?

– Да, через год после папки. Не сумела без Гриши своего жить. Любила очень. Потому и умом тронулась, а потом вовсе…

– Эвон как повернулось! – Сторож, не зная, куда деть глаза, наполнил стаканы. – Ещё по одной? За помин души.

Выпили. Помолчали.

– Нелепо получилось тогда, – снова заговорил он, не в силах уйти от темы.

– Не будем об этом. А где тут у вас туалет? – спросила гостья, вставая.

– Да вон там, за корпусом, под горкой. Мальчиковые – синие, для девочек – розовые.

Она вышла, а он начал лихорадочно открывать шкафы и тумбочки в поисках съестного. Угостить даму было решительно нечем.

Ирка зашла в розовый домик под горой и сунула в рот два пальца, вызывая рвоту. Тщательно вытерла их влажными салфетками.

– Пятый, –  удовлетворённо сказала она и, сыто улыбнулась. – А он ничего. Был.

Ирка шагала на станцию. Мороз приятно холодил её разгорячённое лицо. В наушниках, бодро забивая гвозди, хоронил прошлое Rammstein:

Der Herrgott nimmt
Der Herrgott gibt
Doch gibt er nur dem
Den er auch liebt

Bestrafe mich2

______________________________

Так возьми меня сейчас, пока не поздно. Жизнь коротка, я не могу ждать1 – В оригинале: So take me now before it's too late Life's too short so I can't wait. («Pussy», Rammstein).

Bestrafe mich2 – («Bestrafe mich», Rammstein). Перевод:

Господь берёт,
Господь даёт,
Лишь тем даёт,
Кого он любит.

Накажи меня!