Становление. Часть 2⁠⁠

Первая часть

Резкий вдох. Я снова в отчем доме.

Но что-то не так. Вокруг — тьма, густая, как копоть. Я медленно поворачиваюсь к окну — за стеклом кромешная чернота. Такая бывает в августовскую ночь, когда не видно ни зги, когда звезды спрятались за тяжёлыми тучами, оставив небо пустым, как взгляд покойника. И тогда разум начинает играть в угадайку: кто же таится за этой чёрной завесой?

Я толкнул дверь и вышел в сени. Прошёл мимо лестницы на чердак — той самой, мимо которой в детстве всегда пробегал вприпрыжку, затаив дыхание. Тогда, после вечерних костров и страшилок от старших, я был уверен: там, наверху, кто-то есть. Голодный, мёртвый, жаждущий мальчишеской крови.

Дверь на улицу поддалась с лёгким скрипом. В нос ударил запах сырости.

Снаружи — тишина. Густая, вязкая, как мёд, в котором утонул звон кузнечиков и лай соседской собаки. За забором — тени.
Силуэты. Люди. Много людей. Они стояли, как на похоронах, безмолвные и почти недвижимые. Только время от времени по ним проходила едва заметная дрожь — будто ветер прокатывался по полю высокой травы.

Я вглядывался в лица — и не видел их. Или их и не было вовсе.

Медленно попятившись, я вернулся в сени и запер дверь на крюк.
Когда снова вошёл в дом, меня встретила картина, которую я сознательно пытался забыть все эти годы: родители сидели за столом, как живые… но лужи крови под ними кричали об обратном.

Всполохи огня вдруг разрезали ночную тьму. Удушливый дым начал затягивать пространство, забирая воздух.
В зеркале я увидел отражение — Вика была в соседней комнате. Она стояла с ножом в руке. Волосы растрёпаны, взгляд — могильный лёд.

— Кузя, иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

Голос... Он срывался, ломался, как у поломанной куклы, но это был голос моей сестры.

— Кузя… я вижу тебя.

Жар усилился. Я обернулся — дверь уже была охвачена пламенем.

Я метнулся к окну, чтобы выскочить наружу, но вдруг пол подо мной предательски провалился — и я рухнул вниз, в подвал.

Глухой удар.
Я лежал на холодной земле, среди картошки, старых банок и запаха сырости.
Надо мной в зияющее отверстие заглядывала Вика.

Руки задрожали. Я с усилием втянул воздух.
Очередной морок.

***

Безликий

- Ну что, Кузьма, готов?

Феофан заглушил двигатель и посмотрел на меня оценивающим взглядом. Прошедшие пару лет прибавили ему седины в висках и подарили небольшой шрам на левой щеке.

Я молча кивнул. Боялся, что голос дрогнет, если что-то отвечу, ведь на самом деле внутри меня все тряслось и скакало, адская смесь страха и предвкушения, еще бы, первое самостоятельное дело.

Он все так же продолжал смотреть.

- Не... Не знаю. Неизвестность пугает.

Феофан довольно кивнул.

- А вот это правильно, излишняя самоуверенность до добра не доводит, а страх помогает, держит в тонусе. Но я в тебя верю, не думал бы, что справишься, не отпустил бы. Да и вообще, может и нет тут ничего, а дядька этого Николая просто в запой ушел, синева такая, прости Господи. Но проверить надобно. Если действительно дело по нашей части - сам на рожон не лезь, звонишь мне, после чего решаем что делать.

Он потянулся к бардачку, порылся там и достал нож. Широкое лезвие, ручка со сколом. Потёртая, но ухоженная вещь.

— На, держи. На всякий случай. Сталь непростая. Наших клиентов хорошо берёт.
Улыбнулся:
— И в быту надёжен — и режет, и рубит.

Я взял нож. Он оказался тяжелее, чем ожидал — металл в ладони казался тёплым, как будто живым. И от этого почему-то стало спокойнее.

Феофан перекрестил меня, без пафоса — как-то по-домашнему, буднично.

— Ну, с Богом.

Стоило мне вылезти из машины, как начал сыпать мелкий, злой дождь, мигом сделав окружающую обстановку серой и неприветливой.

Я смотрел вслед старенькому внедорожнику, который медленно исчезал в серой пелене, и пытался удержать в памяти всё, что знал об этом деле.

Откуда в Старую Церковь (а именно так ее называли все ее обитатели) поступали информация - я не знал, в такие тонкие моменты никто меня посвящать не собирался. Но стекалась она активно и было ее много. Антропекеев не хватало, тем более многие вызовы оказывались пустышками - но проверять их надо было, поскольку любое пренебрежение в нашем деле могло стоить многие человеческие жизни.

Молодой человек, Николай Гришин, студент из Самары, приехавший навестить деда в глухую деревню под названием Топище утверждал, что его дед, Алексей Потапович Писарев, исчез, а все местные жители твердили, будто такого человека никогда и не было. Более того — никто не мог даже вспомнить, чтобы дом Писарева вообще кому-то принадлежал.

Деревня ТОпище или ТопИще находилась на отшибе цивилизации. Я думал я рос в медвежьем углу, но нет, сюда даже автолавки не ездили, продукты местные закупали в соседнем поселке, куда добирались либо на рейсовом автобусе, до места остановки которого еще надо было пройти пару километров, либо с попутным транспортом (что случалось крайне редко, ибо делать транспорту в Топищах было абсолютно нечего).

Несколько десятков домов, большая часть заколочена. Другие стоят перекошенные, с выбитыми окнами и провалившимися крышами, будто сама земля здесь устала держать на себе эту мертвую плоть, где доживали свой век старики. Деревня не была мертвой, но, скажем так, если бы существовал хоспис для населенных пунктов - она бы была там точно.

Я шёл по раскисшей дороге, по которой и в хорошую погоду не хотелось бы ходить, а уж под серым дождём — и вовсе. Грязь тянула за собой сапоги, будто хотела оставить меня здесь, в глухом болоте деревенской смерти.

Чем дальше я заходил в деревню, тем сильнее внутри меня росло чувство не страха, но какой-то липкой брезгливости.

Дом, о котором шла речь, стоял на окраине. Почти целый — редкость в Топищах. Часть окон заколочены, но свежие следы в грязи перед калиткой говорили о том, что здесь кто-то есть.

На ступеньке на крыльце под козырьком сидел парень. Молодой, нервный. Вскинул голову, как только услышал мои шаги.

- Вы кто?!

Голос истеричный, в конце "дал петуха". Он вскочил, его пальцы впились в косяк, будто он боялся, что дом его проглотит.

- Кузьма я, вы звонили из-за пропажи деда

Услышав это, из него будто вышел воздух, он резко сел обратно на ступеньку.

- Вы же из полиции? - он начал шептать, хотя вокруг не было ни души - Они все помешались... Или врут... Дед жил тут, это дом деда, а они говорят, что нет, что не было его, а я то помню, я в каникулы тут, каждое лето, а они...

Заглянув в окно, я увидел вполне обжитой дом, вполне уютный, явно не заброшенный.

- Я приехал, постучался, мы с ним до этого переписывались, он как-раз ватсап освоил, картинки мне с праздниками слал, а я обещал приехать, забор починить...

Забор и правда нуждался в ремонте. Хотя это относилось ко всей этой деревне.

- ...я обещал, а его нет, но он же...

Казалось еще немного и молодой человек впадет в истерику.

Сразу за дверью стояло ведро с водой, рядом с которым болталась алюминиевая кружка. Я зачерпнул оттуда и дал Николаю

- Выпей, тебе нужно успокоиться.

Незаметно перешел с ним на ты, чтобы сблизиться, а парень послушно взял у меня из рук кружку и залпом опустошил содержимое.

- Участковый приезжал?

- Да, но сказал, что дом пустует по всем документам и никахих Писаревых тут никогда не жило. Мне потом перезванивали, сказали, что пришлют кого-то разобраться.

Он с надеждой посмотрел на меня.

- Ты же найдешь деда?

Я пробурчал нечто неопределенное, что можно было принять за да, при желании.

- Ты заходил в сам дом или так и спал все время на пороге?

Парень замялся и отвел взгляд в сторону.

- Заходил, но...Там как-то не так. Жутко. Будто в чужом доме, даже запах другой... но затягивает. Не знаю как объяснить.

- А ночевал-то где?

- Так у соседки, она в маразме давно, меня она помнит, правда сама не может понять откуда. Свои не навещают, видимо, а я вот тут. Внучок, да внучок.

Он замолчал.

- Слушай, я понимаю, это все звучит, как бред. Но я точно знаю, что он был. Я его помню. Я помню его голос, помню как он кашлял, помню запах его вонючих папирос. А все вокруг говорят, что его не существовало.

Я не стал спорить. Он не выглядел психом.

Я нащупал в кармане нож Феофана. Просто чтобы почувствовать металл. Он был тёплым.

— Ладно. Давай зайдём и посмотрим. Вместе.

Я открыл дверь и зашел, студент последовал за мной.

Внутри стояла глухая тишина, даже время, казалось, решило избегать появления в этом доме: часы замерли и отрывной календарь на стене показывал дату недельной давности.

В воздухе ощущалась какая-то вязкость, липкость, будто обволакивающая руки и ноги, сковывающая, затягивающая к себе.

Внутри меня что-то первобытное буквально взорвалось в крике: беда!

- Так, Коля, стоп, уходим, не трогай тут ничего. Буду вызывать Фе…

Обернувшись, я запнулся.

Студент стоял, говоря мне что-то. Его рот шевелился, но звуков не было — будто кто-то вырезал ему голосовые связки.

Жуткие метаморфозы происходили с ним, его облик менялся, исчезал.

То, что раньше было парнем смотрело в мою сторону пустыми глазницами. Лицо исчезло, будто его накрыли каплей воды — черты разошлись, стекли по коже, оставив лишь пустую заготовку.

Эта болванка человека подняла руку и попыталась схватить меня за руку.

Омерзение при виде этого безликого пересилило ужас, который я испытал в первый момент и я увернулся от его неловкой попытки.

Он стоял в двери, перекрывая мне выход наружу, меняясь буквально на глазах. Исчезали волосы, одежда, оголяя такое же нелепое, но от этого еще более жуткое тело.

Я оглянулся, окна были слишком маленькие, я бы не протиснулся в них. Оставалось одно.

Резко прыгнув в сторону бывшего студента, я вынес его наружу вместе с дверью, перед которой он стоял.

Безликий не ожидал от меня такой прыти и мы повалились на землю.

Скуля, я попытался отползти от мерзкой сущности, но ему наконец удалось схватить меня за руку.

Его пальцы впивались в мою кожу, и где они касались, возникало онемение — будто часть меня стиралась, исчезала из этого мира.

Монстр не издавал звуков, пытаясь приблизиться ко мне еще ближе. Я судорожно дергался, пытаясь высвободиться, но это напоминало хватку болота, отпускать меня не планировали.

Он все ближе подтягивал меня к себе, будто хотел обнять, но я был уверен, что не переживу подобных объятий. Я упирался ногами, это было похоже на перетягивание каната.

Вдруг бедро обожгло и я вспомнил про нож Феофана. Я сунул вторую руку в карман, нож был горячим на ощупь.

Я истерично начал бить по безликой твари, по нему побежали волны и его хватка чуть ослабла.

- А, сука, не нравится? Получай!

Я продолжал наносить удар за ударом по державшему меня отростку, рукой это назвать уже нельзя было.

Хватка монстра слабела, но и я начал терять силы, в голове стало появляться то самое чувство вязкости, хотелось расслабиться в этом вязком сиропе, которым становилось пространство вокруг меня.

Безликий уже практически выпустил мою руку, держась только за указательный палец.

Сознание стало теряться, ощущение покоя практически полностью поглотило меня. Мне показалось, что аморфная масса, бывшая когда-то человеком, удовлетворенно заурчала, жертва никуда не денется. Я ощущал себя мухой в паутине, которой стала вся эта деревня, а я был в ее центре и паук уже готовился к пиршеству.

Из последних сил, я ударил себя ножом по пальцу. Вспышка боли вернула меня в реальность, я отскочил в сторону от безликого чудовища и бросился бежать, зажимая кровоточащую руку.

Я остановился, лишь когда стал задыхаться от долгого бега, просто упал в грязь и лежал, хватая ртом воздух. Топищи остались далеко позади и я благодарил бога и судьбу, что мне удалось оттуда уйти.

Немного отдышавшись я набрал Феофана и прыгая с одного на другое рассказал ему, что произошло. Наставник матернулся, что я не слышал от него никогда за все время знакомства.

- Сиди не шевелись, — я еду. К деревне даже не думай больше подходить.

Я сжал культю пальца. Кровь сочилась сквозь тряпку, но боль была живой, настоящей. В отличие от того, что сидело в Топищах.

***

- Значит так, себя не вини. Парня уже не спасти было, слишком он долго там пробыл и слишком большим раздражителем для Лихоимки стал.

Мы сидели в стенах Старой Церкви за столом. С моего бегства из Топищ прошло несколько дней, ужас державший меня за горло все это время, потихоньку уходил.

Феофан смотрел не меня выжидающе, будто ждал вопросов.

Я молчал.

Он вздохнул и продолжил:

- Тут никто бы не справился. Это даже не живое существо, что-то типа плесени, проклятья, которое осталось там, после схождения в мир воплощеной беды.

Я тупо смотрел на Феофана, пытаясь осмыслить его слова.

Он снова вздохнул.

- Кузьма, я понимаю, шок, но давай уже в себя приходи, ты парень крепкий, до такой степени не должно тебя это было тронуть. Лихо одноглазое, слыхал? Воплощенная беда. Стихия, что-то ближе к божественной сущности. В старину появлялось иногда во плоти, но там и люди другие жили, было кому с ней повоевать.

А в Топищах, это послед ее, можно сказать кусок бога неразумный, оставшийся. Лихоимкой называли. Деревню, как консерву держала, чтобы выжить ела по чуть-чуть - и в спячку. Ни разума, ни желаний - один голод. Архивы подняли, бывало такое, редко, но бывало. Она самим существованием человека питается, его бытием. В радиусе своего действия - весь мир забывает о тебе. Сначала физическую оболочку забирает себе, стирая, потом и душевную. Из сущего тебя вымарывает.

Обычно себя так не проявляет, по-тихому питается, долго может мариновать человека, обычно и не замечает никто, но тут уж больно студент этот ее задел: она деда его почти доела, все про него забыли, а этот из города приехал, начал ворошить, вспоминать. Вот и озверела.

Я слушал и молча смотрел на свою ладонь. На ней исчезали все папиллярные линии и волоски, не говоря уже про отсутствие указательного пальца. Стерты из реальности.

- И что теперь?

- А ничего. Деревню под карантин, Лихоимка в спячке на какое-то время, сделать тут ничего нельзя.

- А жители? Там бабка какая-то, у нее студент ночевал, да еще кто-то живет… Плюс родственники же еще.

Феофан помрачнел.

- Не хотят они уезжать. Мол старые, это дом их, раз суждено помереть тут, значит помрут. Уперлись, что твои бараны. А родственники… Да нет тут у них никого, пробили, Николай последний из городских был. Кто за океан, а кто уже и на кладбище лежит, не пережил стариков. Не деревня это, а хоспис, прости Господи.

Я вздрогнул, вспомнив свои такие же мысли.

Феофан хлопнул в ладоши.

- Ну ладно, это прошлое уже. А тебя, господин антропокей, поздравляю с первым завершенным делом. Нож можешь оставить себе, теперь он твой.

Я рефлекторно сунул руку в карман, где оружие встретило ее успокаивающим теплом.