"Спасибо, профессор!"
Наблюдение
Архив Gaia, ночь
Файл открылся не сразу. Сервер в Цюрихе, как обычно, отдавал данные рывками — будто сомневался, стоит ли вообще делиться тем, что в нём лежит.
Алексей посмотрел на часы: 01:37 UTC. В здании института давно никого не было, кроме ночного охранника и автоматов с кофе, которые умели бодрить только на бумаге.
Он не искал ничего нового. Это было важно помнить. Он просто прогонял очередной пакет событий микролинзирования из Gaia DR4 pre-release — «аномальные короткие линзы», категория, которую они сами же и придумали полгода назад, когда стало ясно, что часть сигналов не укладывается ни в белые карлики, ни в коричневые.
На экране — световая кривая: аккуратный, почти симметричный всплеск яркости фоновой звезды, длительностью всего пять с небольшим дней.
— Слишком коротко, — пробормотал он.
Он уже видел такие. Масса линзы получалась странной: порядка солнечной, плюс-минус, но при этом — никакого объекта в каталоге. Ни в оптике, ни в ближнем ИК. Пустота.
Алексей открыл второй экран, наложил данные по собственному движению. Фоновая звезда уходила ровно, как положено. А вот линза…
Он увеличил масштаб.
— …чёрт.
Собственное движение — почти 200 миллисекунд дуги в год. Для обычной звезды — безумие. Для белого карлика — редкость. Для чего-то компактного — возможно.
Он автоматически отметил галочку: объект с высокой собственной скоростью.
Потом сделал то, что делал всегда: полез проверять себя.
Подгрузил данные VLBI-архивов — пусто. Сверился с Chandra Source Catalog — ничего в пределах погрешности. XMM-Newton — тишина. Радио? FAST и MeerKAT — ноль.
— Ладно, — сказал он вслух, хотя говорить было некому. — Допустим.
Он открыл черновой расчёт массы по времени Эйнштейна. Получилось 1.3–1.6 массы Солнца. Слишком много для всего, что обычно не светит.
Алексей откинулся на спинку кресла и на несколько секунд просто смотрел в потолок.
Нейтронная звезда. Не пульсар — тогда бы она уже была в каталогах. Старая, холодная, «молчащая».
Он снова посмотрел на параметры движения и впервые за ночь открыл вкладку галактическая динамика.
— Только не это…
Простейшая интеграция орбиты, без учёта возмущений. Грубая. Неприлично грубая. Он знал, что так делать нельзя — но сделал. Линия траектории пересекла плоскость эклиптики где-то далеко в будущем. Очень далеко. На шкале времени он сначала поставил тысячи лет — ничего. Десятки тысяч — тоже. Он увеличил масштаб до миллиона. Точка минимума расстояния всплыла не сразу.
~0.4 светового года.
Погрешность — большая. Вероятность — не ноль.
Алексей закрыл расчёт и тут же открыл снова, уже аккуратно, с галактическим приливом и стандартным потенциалом Млечного Пути. Цифры поползли, расстояние слегка выросло. Потом снова уменьшилось.
Он не чувствовал ни страха, ни возбуждения. Только раздражение — то самое, профессиональное, когда Вселенная подсовывает неаккуратную задачу.
— Очень не скоро, — сказал он вслух, почти автоматически.
Он сделал паузу, потом добавил тише:
— Но это… интересно.
Алексей сохранил файл, поставил пометку требует слежения, и уже собирался закрыть всё к утру, когда взгляд снова упал на строку распределения вероятностей.
Кривая имела длинный хвост. Очень длинный.
Он знал, что завтра на семинаре скажет:
«Вероятность мала, но ненулевая».
Он ещё не знал, что через несколько месяцев это слово — вероятность — начнут считать попыткой уйти от ответственности.
И уж точно он не знал, что именно с этого ночного сохранения файла система начнёт двигаться — медленно, рационально и не туда.
Заявка
Алексей знал, что с такими данными можно идти за временем на ELT.
Не «нужно», не «следовало бы», а именно можно — в том узком, практическом смысле, который понимают все, кто хоть раз заполнял заявку в ESO.
Он открыл шаблон заявки первого этапа и несколько секунд смотрел на пустые поля, прежде чем начать.
Название он написал сразу:
«Высокоскоростной компактный объект на потенциальной траектории пересечения с Солнечной системой»
Он поморщился.
Пересечения — слишком громко. Но близкого пролёта звучало бы слишком мягко. Он оставил как есть.
Техническая часть шла легко.
Предварительные данные Gaia DR4, микролинзирование, оценка массы через время Эйнштейна, собственное движение — всё это было чисто. Тут он не приукрашивал. Он даже аккуратно расширил погрешности, чтобы не выглядело подозрительно.
Сложнее было с разделом Научное обоснование.
Алексей знал, как это читается. Пятнадцать минут на заявку, если повезёт. Десятки конкурентов.
Никто не будет вдумываться в формулы — только в причину, почему именно это сейчас.
Он напечатал:
«Траектория объекта указывает на ненулевую вероятность близкого пролёта через внешние области Солнечной системы в масштабах сотен тысяч лет».
Нормально. Честно.
Он перечитал.
Удалил слова «ненулевую вероятность».
Оставил:
«Траектория объекта указывает на вероятность близкого пролёта через внешние области Солнечной системы в масштабах сотен тысяч лет».
Формально — всё ещё правда.
Он встал, налил себе воды, вернулся.
Самым опасным был раздел "Широкое значение работы".
Его всегда можно было заполнить общими словами — фундаментальная физика, эволюция звёзд. Но в этот раз это было бы упущением.
Он написал:
«Уточнение массы и траектории объекта является критически важным для исключения сценариев со значимыми долгосрочными последствиями для динамической устойчивости облака Оорта».
Слово «исключения» он оставил намеренно. Не оценки. Не характеризации. Исключение звучало как необходимость.
Алексей откинулся в кресле и честно задал себе вопрос, который всегда задавал в таких случаях:
— Я вру?
Ответ был неприятно чётким.
— Нет.
Он задал следующий:
— Я говорю всё?
Вот тут пауза затянулась.
Он не написал, что даже в худшем случае эффект будет умеренным. Не написал, что подобных пролётов, вероятно, уже было несколько за историю Солнечной системы. Не написал, что практических последствий не будет ни для кого, кто сейчас жив.
Он знал, что если напишет — заявка умрёт.
Через день он обсуждал текст с Мариной, которая делала динамические модели.
— Ты сильно давишь на риск, — сказала она, листая PDF. — Тут же хвост распределения. Основная масса решений дальше.
— Я знаю, — ответил он.
— Тогда зачем?
Он пожал плечами.
— Потому что если мы не получим точные параметры сейчас, — сказал он, — через пару лет это будет делать кто-то другой. Или никто.
Марина посмотрела на него внимательно.
— Ты понимаешь, что если это уйдёт дальше, — сказала она медленно, — люди не будут читать про «миллион лет».
— Понимаю.
— И что слово «исключить» будут читать как «предотвратить».
Он кивнул.
— Если нам дадут цикл наблюдений, — сказал он, — мы сможем снять массу с точностью до десятых процента. Траекторию — до смешного точно. И тогда всё это закроется.
Он не добавил вслух: "или откроется".
Он нажал «Отправить» в последний день дедлайна. Система ESO, как всегда, не дала никакого подтверждения — просто вернула сухое: «Заявка получена».
Он ещё не знал, что ровно из этой формулировки — «значимые долгосрочные последствия» —через несколько недель журналист вытащит фразу «угроза стабильности Солнечной системы». И что дальше его уже никто не будет спрашивать, что именно он имел в виду.
Утечка
Тишина в кабинете длилась ровно три дня.
Алексей почти уговорил себя, что всё пройдёт незамеченно. Заявка растворится в недрах комитета ESO, решение будет через полгода, а к тому времени он подготовит более точную модель, и вопрос станет чисто академическим.
Тишину разорвал телефон. Незнакомый номер, код Германии. Он поднял трубку, всё ещё думая о кривой лучевых скоростей.
— Алло, это Алексей Семёнов? — голос был молодым, энергичным, с лёгким акцентом. — Говорит Маркус Фогель, Science News. У вас есть минутка?
Алексей почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается по пищеводу.
— Откуда вы получили мой номер?
— Из открытого доступа к заявке ESO, — ответил Маркус, как будто это было очевидно. — Там указан контактный автор. Я пишу материал о новых угрозах из космоса. Ваша работа очень вовремя.
В словах «открытый доступ» и «очень вовремя» было что-то такое, что заставило Алексея схватиться за край стола.
— Заявка ещё на рассмотрении, — сказал он автоматически, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это предварительные данные.
— Конечно, конечно, — парировал Маркус, и в его тоне послышалась улыбка. — Но идея-то захватывающая! «Значимые долгосрочные последствия для облака Оорта». Это же по сути — астероидная угроза планетарного масштаба, только извне и в будущем, я правильно понимаю?
Алексей зажмурился. Его собственные слова, вырванные из контекста, звучали как кричащий заголовок.
— Нет, не правильно. Это некорректная интерпретация. Мы говорим о статистически маловероятном событии в масштабе сотен тысяч лет. Объект даже не астероид, а нейтронная звезда, она пройдёт на огромном расстоянии…
— Нейтронная звезда? — перебил Маркус, и Алексей услышал, как застучала клавиатура. — То есть сверхплотная, мёртвая звезда, способная разорвать планеты гравитацией? И она направляется к нам?
— Она НЕ направляется к нам! — Алексей повысил голос, тут же пожалев об этом. Он сделал паузу, чтобы взять себя в руки. — Слушайте. Существует распределение вероятностей её будущих траекторий. В основном они проходят далеко. Один из длинных хвостов этого распределения указывает на возможность сближения. Я подчёркиваю: возможность, не факт. И расстояние — десятки тысяч астрономических единиц. Это в сотни раз дальше Плутона.
На другом конце провода наступила тишина, прерываемая только тихим постукиванием. Маркус что-то быстро записывал или искал.
— Понял, — наконец сказал он, но в его голосе не было разочарования. Было деловое любопытство. — То есть угроза существует, но она отдалённая и неопределённая. А ваша заявка как раз направлена на то, чтобы эту неопределённость устранить. Или, как вы пишете, «исключить сценарии».
Алексей почувствовал ловушку. Каждое его объяснение журналист тут же переводил на свой язык, и этот язык был проще, жёстче и страшнее. Он наклонился к микрофону, голос стал низким и чётким, как на лекции для первокурсников.
— Маркус. Вы сейчас находитесь в Берлине? Представьте, что я говорю вам: есть ненулевая вероятность, что через сто тысяч лет на этом месте будет вулкан. Эта вероятность рассчитана по движению тектонических плит. Вы будете эвакуировать Берлин завтра? Нет. Вы продолжите жить. Потому что вероятность — это не предупреждение. Это инструмент познания. То же самое и здесь.
На другой стороне провода наступила пауза, на этот раз затянувшаяся. Когда Маркус заговорил снова, его голос внезапно потерял бодрость, стал тише, почти исповедальным.
— Люди не читают про «хвосты распределений», мистер Семёнов. Они читают про угрозы и надежды. Если я напишу «учёные что-то там уточняют», меня... не поймут. А если я напишу «учёные спорят об угрозе» — это даст вам финансирование, а мне — читателей. Мы оба делаем систему эффективнее, разве нет?
Алексей онемел. В этой циничной откровенности была ледяная, неопровержимая логика. Он сам сыграл по этим правилам, приукрасив заявку. И теперь система, в лице этого молодого человека, отбрасывала шелуху его попыток объясниться и предъявляла суть сделки.
— Цель — уточнить параметры, — упрямо, но уже без прежней силы повторил он. — Чтобы понять, о чём мы вообще говорим. Сейчас разброс слишком велик.
— И если параметры окажутся… в «худшем хвосте», как вы выразились? Что тогда? У человечества будет миллион лет на подготовку? — в голосе Маркуса вновь звенела та же неподдельная заинтересованность, но теперь Алексей слышал за ней не любопытство, а четкий редакционный план.
Алексей вздохнул. Битва была проиграна в тот момент, когда он нажал «Отправить».
— Если — *если* — это произойдёт через миллион лет, последствия для облака Оорта могут привести к увеличению потока долгопериодических комет во внутреннюю часть Солнечной системы. Это теоретический риск на астрономических масштабах времени. Он не имеет отношения к нашей цивилизации.
— Риск увеличения кометной бомбардировки, — чётко, без тени сомнения, резюмировал Маркус. — Отлично. Это очень наглядно. Спасибо, мистер Семёнов. Мы вышлем вам текст перед публикацией для проверки фактов.
Алексей молча положил трубку. Он не верил в «проверку фактов». Факты уже были проверены — его же заявкой. Их просто пересказали на языке, где «инструмент познания» навсегда превращался в «предупреждение».
Он открыл браузер и зашёл на портал препринтов. Его заявка висела там, как и тысячи других. Но кто-то её нашёл. Выловил по ключевым словам. Он обновил страницу. Рядом с описанием заявки появилась новая цифра: 102 просмотра. Вчера было 12.
Алексей отодвинулся от стола. Он смотрел на экран, но видел не цифры, а цепочку событий, которая уже была запущена. Он хотел было позвонить Марине, но остановился. Что он скажет? «Мы оба делаем систему эффективнее»?
Вместо этого он просто сидел в тишине своего кабинета, которая больше не казалась уютной. Он и этот журналист по разные стороны баррикады, но двигали их одни и те же механизмы. И теперь система, накормленная их обоюдной эффективностью, начинала свой разгон.
Брифинг
Через неделю после звонка Маркуса тишина кончилась навсегда.
Сначала пришло письмо от пресс-службы института. Вежливое, но не терпящее возражений: «В связи с повышенным интересом СМИ к вашей исследовательской теме руководство считает необходимым провести информационный брифинг для профильных изданий. Это позволит нам сформировать взвешенную и корректную повестку».
Алексей понял. Слово «нам» означало институт. «Взвешенная повестка» означала контроль. Его сделали носителем нарратива, который сам же, по мнению администрации, и запустил.
Зал заседаний, рассчитанный на тридцать человек, был полон. В первых рядах сидели несколько коллег — астрономы и динамики. Их лица были нейтральны, профессионально-отстранённы. Остальные две трети — журналисты. Алексей видел микрофоны с логотипами агентств, камеры на штативах, открытые ноутбуки. В воздухе висело нетерпеливое ожидание не истины, а новости.
Он щёлкнул на первый слайд. Заголовок: «Gaia Data Release 4: аномальные события микролинзирования и динамический анализ». Перегруженный, скучный, безопасный.
Он начал, как на семинаре. Диаграммы, кривые блеска, метод Монте-Карло для расчёта орбит, контуры вероятностей в галактическом потенциале. Он сыпал оговорками: «предварительные данные», «длинный хвост распределения», «масштабы времени», «неопределённости учёта галактического прилива».
Он говорил двадцать минут. Зал молчал. Коллеги кивали, журналисты делали заметки, но их сосредоточенность была похожа на напряжённое ожидание. Они ждали пароля.
Вопросы начались.
Первый задал мужчина с диктофоном от Reuters: «Профессор Семёнов, если упростить, получается, этот объект может когда-нибудь врезаться в Солнечную систему?»
Алексей вздохнул внутренне. «Врезаться» было в корне неверно. «Нет. Речь о гравитационном возмущении на огромной дистанции. Это как если бы мимо сада пролетел на сверхзвуке тяжёлый самолёт. Ветер может поломать верхушки самых дальних деревьев, но до дома не дотянется».
Следующая, женщина из Nature News: «Вы говорите о возмущении облака Оорта. Это теоретически может увеличить поток комет к Земле. Можно ли это расценивать как долгосрочную планетарную угрозу?»
«В масштабе геологических эпох — да, это один из возможных сценариев, — начал Алексей, чувствуя, как попадает в ту же ловушку. — Но я хочу подчеркнуть, что…»
«Спасибо, — перебила она, уже записывая. — То есть угроза кометной бомбардировки — возможна».
Это была не просьба уточнить, а констатация. Его слова брали, отрезали всё после «да» и упаковывали.
Вопросы посыпались быстрее, становясь всё менее научными и всё более социальными.
«Кто должен отвечать за мониторинг таких угроз?»
«Есть ли у международного сообщества протоколы на такой случай?»
«Не считаете ли вы, что финансирование планетарной защиты неадекватно, если мы упускаем такие объекты?»
Алексей метался между попытками вернуть дискуссию к данным и необходимостью отвечать. Он чувствовал, как его закручивает в воронку, где его «но», «однако», «в масштабах» тонут в гуле ожидания простого ответа.
И тогда встал молодой корреспондент из одного крупного научно-популярного портала. Он не спрашивал, а ставил ультиматум.
«Профессор, все эти оговорки понятны. Но людям, в конце концов, важно одно. Давайте максимально просто, как в школьной контрольной. Да или нет. Исходя из представленных вами же данных — существует ли риск для Солнечной системы?»
В зале повисла абсолютная тишина. Даже коллеги перестали перебирать бумаги. Все смотрели на Алексея. Камера сбоку мягко жужжала, приближая объектив.
Алексей посмотрел на слайд с размытым контуром вероятностного облака траекторий. Он видел математику. Он видел длинный, тонкий хвост, уходящий в зону сближения. Он был честным учёным. Его мозг, воспитанный на принципе интеллектуальной честности, отбросил политику, пиар и страх. Он ответил на заданный научный вопрос.
«Риск, определяемый как ненулевая вероятность неблагоприятного развития событий, существует. Но его величина…»
— Спасибо, профессор!