Снеговик.ч.2
II.
Утро вызывало отвращение: серость, ветер, мороз. Солнце белело в тучах бледной сортирной лампочкой.
Леня воткнул ноющую голову в сугроб, взявшийся тончайшим настом, взвыл от непередаваемой смеси боли и удовольствия. Поднялся с колен, с рычанием тряхнул отросшими за осень волосами — во все стороны полетело колючее снежное крошево. Потрогал губу — не кровит, вот и отлично.
Растираться снегом не стал — он уже не первокурсник, чтобы понтоваться перед окружающими, изображая «здоровый образ жизни». Собственно, и окружающих никаких нет, только этот белый уродец с лопатой.
Снеговик выглядел бодро. После ночного снегопада он стал еще толще, раздавшись в боках. Шапку запорошило белым, наружу глядел лишь помпон — его, наверное, всё время болтало ветром, потому и не засыпало. Розовые плевки и пятна от шампанского тоже скрыл молодой снежок. Вот и славно, подумал Леня с одобрением, — а то бы стоял, как обоссанный. Пусть уж лучше так…
Конец вчерашнего вечера виделся крайне смутно, но танцы вокруг снеговика сразу всплыли в памяти, когда, выбирая сугроб для «умывания», он увидел торчащее из-под снега зеленое горлышко с полуоборванной фольгой. В этом контексте мысль об опохмеле, конечно, была вполне актуальной, но сперва надо было заставить себя хоть что-то съесть.
Сжевав пару бутербродов и немного винегрета, который Леня, наплевав на приличия, черпал ложкой прямо из салатницы, он почувствовал себя несколько лучше. Пива уже хотелось не так сильно — «умываясь», он успел пожевать снега — но лечиться, так лечиться: вскрыв банку «Гёссера», он блаженно развалился в кресле. Тут же заныла спина, напоминая, в какой позе он провел ночь, и Леня, помычав, перешел в маленькую комнату, которую отвел для гостей. Здесь когда-то была его и Анькина спальня.
Упал на ближнюю к двери кровать, подрыгал ногами. Скучно. Можно, конечно, пойти погулять, но как-то не прикольно — там наверняка всё засыпало. И тучи такие, что в любой момент может снова повалить.
Интересно, подумал он, а что там друзья? Тачку ведь, в конце концов, можно и другую взять, разве нет? Хотя сугробы — это, конечно, такая лажа... А, кстати, вот — надо зарядить мобильник.
Отхлебывая на ходу пиво, он накинул пальто поверх байковой клетчатой рубашки, обогнул дом, проваливаясь в снег и незлобно матерясь. Машину привалило будь здоров — прямо не «Жигуль», а какой-то огромный сахарный пирожок. Пришлось вернуться, забрать у снеговика лопату и минут десять счищать снег. Залез в бардачок, достал оттуда зарядку для мобилы, заодно захватил с заднего сиденья кассетник. Лопату торжественно вернул снеговику. Ну и что, что ребячество, пооправдывался он перед собой, зато инструмент будет всегда под рукой.
— Под рукой, бля, — повторил вслух и скривился — постоянно чистить двор ему не улыбалось. В конце концов, не работать сюда приехал.
Воткнул зарядку в сеть, завалился на кровать, отхлебнул пива — после улицы жестяная банка была ледяной, аж зацарапало в горле. Лениво полистал газету. Телепрограмма — нафиг, всё равно смотреть нечего; подробности из жизни «звезд» — да пошли они в жопу, клоуны безголосые, вместе со своими собачками и крутыми тачками; прогноз и гороскоп — тоже туфта, все эти гороскопы с потолка берутся… Ага, «Зимний символ плотских утех». С иллюстрации пунктирным полумесяцем зубов-угольков скалился в объектив снеговик в цилиндре, ниже была подпись: «Ну кто перед таким красавцем устоит?»
Начиная клевать носом, Леня наугад прочитал несколько абзацев.
«Очевидно, подобными творениями могут похвастаться миллионы людей, ведь снеговиков лепят везде, где выпадает снег. И занимаются этим люди уже не одну сотню лет, не задумываясь, откуда взялась эта традиция и что значили снеговик и снежная баба для наших предков. Впрочем, даже специалисты не могут однозначно ответить на этот вопрос.
Некоторые, например, считают, что, поскольку в старину верили, что воздух населен непорочными небесными девицами (некогда принявшими смерть по чужой воле и после этого вечно повелевавшими туманами, облаками, снегами), то в их честь язычники устраивали торжественные ритуалы. Чтобы умилостивить безутешных небесных обитательниц, наши предки и лепили снежных баб, как бы возвеличивая небесных нимф на земле. Впоследствии этот обряд, разумеется, утратил первоначальный смысл. Матриархат изжил себя, и духом зимы стал являться мужчина-снеговик, к которому обращались с просьбами о помощи. Небесные нимфы оставили по себе след только в Восточной Европе, где снежная баба по-прежнему неотличима от фигур, найденных исследователям во время раскопок скифских курганов.
Любители и знатоки всяческой чертовщины считают, что снеговик — существо злобное и опасное. Не следует катать снеговиков в день полнолуния, а тем более, давать им в руки метлу на длинной палке. Ежели все-таки вы не удержались, необходимо разрушить снежного монстра до наступления ночи — иначе вам обеспечены дурные сны и головная боль. Это в лучшем случае. А в худшем — могут посыпаться травмы, неприятности дома и на работе, болезни, непонятный упадок сил. Жители Норвегии, которые называют снеговиков «белыми троллями», не советуют разглядывать снежное создание ночью из-за занавески – можно увидеть нечто такое, от чего не сможешь отделаться всю жизнь.
Кстати, не всех женщин устраивает, что в мире снеговики делаются преимущественно мужского пола, как в классической англо-саксонской традиции. Очевидно, это обстоятельство позволило британской исследовательнице Тришии Кьюсак выдвинуть собственную версию происхождения снеговиков. В своем научном труде, озаглавленном «Снеговик-сексист», она утверждает, что слепленный из снега человечек представляет собой «символ мужской похоти» и чуть ли не памятник извечной половой дискриминации. «Типичный снеговик — в шляпе, шарфе и с довольной улыбкой на лице, — пишет госпожа Кьюсак,— есть не что иное, как карнавальная фигура, символизирующая плотские утехи. Он, снеговик, всегда вне дома. Пока домашние готовятся к празднику, этот бессовестный повеса выискивает неприличных приключений, не пропуская мимо себя ни одной юбки».
Традиция лепки снеговиков, по мнению ученой дамы, восходит к XIX веку. Но на самом деле, истинное значение снеговиков и снежных баб давным-давно забыто. Их лепка из древнего мистического действа превратилась просто в веселую зимнюю забаву, и никто уже не вспомнит, кто и когда впервые слепил первого снеговика и вручил ему в руки палку — символ неиссякаемой похоти, оружия, угрозы…»
Ну и херня, однако, подумал Леня. Лучше бы анекдотов в газету насовали…
Он нетвердым шагом подошел к окну, посмотрел на снеговика, с умным видом причмокнул губами, собираясь что-то сказать. Забыл, что именно. Потом обратил внимание, что стекло разбито. По торчащим осколкам стекали капельки крови.
— Бля-адь…
Голова ударилась об пол, в мозгах пыхнуло и съежилось, медленно тая, черное пятно. Леня попытался вскочить, снова чуть не упал. Потом понял, что находится в спальне, вытянутая вперед правая нога накрыта складками смятой в гармошку дорожки.
В штанах было мокро и продолжало подтекать струйкой.
— Твою, блядь, мать!
Спуская на ходу джинсы, он выскочил во двор. Оставляя за собой желтую дорожку, неловко допрыгал до первого крупного сугроба. Оглядываясь по сторонам в поисках любопытных, но не пытаясь перестать мочиться — мочевой пузырь просто лопался, — пробурил в снегу шахту с неровными краями. Застегнулся, взял лопату, накидал на сугроб белой крупы. Затылок неприятно ныл — не так, как бывает с похмелья, а как если заснуть среди дня и не выспаться. Под волосами начала расти шишка.
Странный сон, подумал Леня, щупая ушибленное место. Это я заснул, а во сне ссать захотел. Пошел ссать, а дорожка под ногой поехала, вот и наебнулся. Так? Так. Это от пива всё — башка совсем затуманилась, сомнамбулой уже стал. Ну не блядство?.
На всякий случай всё же подошел снаружи к окну, потрогал стекло. Целехонько. И в наружной раме, и во внутренней.
Джинсы надо поменять, а то так можно и причиндалы отморозить, подумал он, чувствуя, что уже начал трезветь. Но хмель еще гулял в голове. Пока искал в кармане сигареты. вспомнилась прочитанная статья. Леня подошел к снеговику, прищурился с видом оценщика антиквариата.
— Интересно, а ты у нас кто — снеговик или все-таки Дед Мороз? — Он громко отрыгнул, погрозил пальцем. — Про Дедов Морозов в газете, знаешь, ничего не пишут... Наверно потому, что их не бывает. А снеговики зато бывают. Ага?
Через пару минут холод загнал его в дом. Блин, как же это меня так срубило с одного пива, сонно удивился он, разглядывая мокрое пятно между ног. Даже обоссаться умудрился, как будто мне 5 лет. Теперь стирать придется.
Медленно стянул джинсы, бросил их на пол и улегся досыпать.
* * *
Вечером Леня достал из сумки неновый ежедневник с цифрами 2001, выдавленными на обложке, сел за стол, пролистал томик до первой чистой страницы и записал:
«1 января.
Сижу на даче, слегка злой. Паша и остальные меня кинули — встречать НГ никто не приехал. Говорят, машину разбили. Наверное, Андрюха пьяный за руль полез. Если так, то им, конечно, не до меня. А зря. Тут до фига жратвы и выпивки, да и вообще, я на даче не был кучу лет, так что пока что останусь здесь. Вообще, скучновато. Под вечер думал хотя бы прокатиться по этому сраному Незабудкино, но примерзли замки в «Жигулях». Отогревать лень, успею еще.
Ну и, всё-таки надеюсь, что Паша образумится и привезет баб. Какие там сугробы в «большом мире», я пока не знаю (в магнитофоне не работает радио). Здоровенные, конечно, это и к бабке не ходи — снег вчера весь день валил и сейчас вон снова валит. Но всё равно, если эти козлы не приедут, обижусь. Зря я, что ли, уборку тут делал?
Кстати, о сделанном:
— очистил двор от снега;
— растопил печь;
— слепил снеговика;
P.S. Это я вчера так трудился. Ну, а за сегодня ничего не сделал — только напился и нассал в джинсы. Слава богу, штаны есть запасные, целых две пары. А еще я видел странный сон, но о нем здесь не буду. Может, позже. Я сейчас пьян. И еще спать охота...»
Леня закрыл ежедневник, поводил пальцем по обшитой дерматином обложке. Думая о чем-то своем, поскреб ногтем полустершееся пятно от черного маркера, которым когда-то были закрашены буквы «ЕЖЕ». С абразивным звуком потер щеку, на которой уже отросла светлая щетина, отложил ежедневник в сторону, встал.
Протопал в спальню, отсоединил от розетки мобильник, включил его, ввел пин-код. Мобила приняла код, загрузилась. Он набрал номер Паши, послушал.
Никакого ответа. Тишина.
— Ну вот, что за херня…
Выключил телефон, повторил процедуру. Мобила молчала. Рассмотрел экранчик — батареи заполнены полностью, а вот связь отсутствует напрочь — ни одной риски не чернеет в левом верхнем углу, где отображается сила радиосигнала. Неужели поблизости нет ретрансляторов? Да даже если бы их и не было — раз он сумел дозвониться до Паши в такой снегопад, да еще в новогоднюю ночь, когда линия перегружена, то почему не может сейчас, когда на дворе полный штиль?
Встроенные часы тоже показывали какое-то странное время: 11 часов утра. Удивительно — раньше мобилка никогда не сбоила. Значит, пора менять.
Глаза слипались, в горле начал зарождаться привкус перегара. Решив заняться телефоном завтра, Леня выключил его и положил его на стол.
* * *
Среди ночи он встал попить воды. В горнице была баклажка с минералкой, но она нагрелась. Зато на кухне стояла еще целая упаковка на шесть двухлитровых бутылок. Поскольку нагреть этот угол дома за два дня так и не удалось, Леня решил использовать кухню вместо естественного холодильника.
Разодрав целлофан, в который были затянуты бутылки, вытащил одну, с треском скрутил ей голову. Пока пил, босые ноги задубели. На хрена тут эту дорожку было стелить, подумал он с досадой, если она ни хрена не помогает.
Уходя, прихватил бутылку с собой. Скрипя половицами, протопал через горницу к разобранной кровати в глубине спальни. Какое-то время лежал, глядя в потолок. Потом заснул.
Под утро снова проснулся от жажды, опустил руку, нащупывая бутылку. Ничего не нащупал. Разлепил глаза, поискал. Нету. Закатилась под кровать, что ли? Вот дерьмо. И пол холодный, мать его, пальцы просто немеют. Недовольно бурча, сунул ноги в тапки и пошел на кухню. Свет фонарей падал в окна, резал заспанные глаза. Леня распечатал баклажку с минералкой, отпил. Вернулся в постель. Баклажку положил рядом с подушкой — на всякий случай.
* * *
Поднялся поздно. День пасмурный, делать ничего неохота. Автоматически заглянул под кровать — баклажки нет. Значит, приснилось. Мысли окончательно запутались. Сходил на кухню — холодно. Да сколько же можно топить, мать его! Нагреется этот дом когда-то или нет? Выходя, привычно погасил лампочку. Стоп — а разве он включал свет, когда ходил ночью на кухню? Точно нет — потому что в окна падал фонарный свет. Снова стоп — какие, к чертям, фонари — их тут нет в помине. Что же тогда светило? Луна? А как же толстый облачный слой?
От обилия вопросов заныла голова. Леня закурил, выглянул в окно. На голове у снеговика сидела ворона и, кажется, гадила.
Чего я тут вообще сижу? — подумал он. Эти уродцы на меня забили. Никто не приедет. Вообще, конечно, молодцы — тоже мне, друзья…
Замки он отогрел довольно быстро, но машина не завелась. Промучившись с зажиганием полчаса, обнаружил, что стрелка бензометра прилипла к нулю. Сплюнул. Покурил. Похоже, праздники удались.
Салаты испортились, пришлось их выбросить. Позавтракал парой шоколадок, запил их кофе. Сидеть в доме было уже невыносимо. Запахнув пальто, Леня пошел прогуляться. Сугробы, как неизбежное зло, уже не раздражали. Впервые после долгого перерыва рассматривая окраину поселка, он не мог не обратить внимание, насколько здесь всё пришло в упадок. Заборы покосились и вросли в землю, половина домой явно нежилых — а ведь было время, из каждой трубы курчавился дымок. Да и прохожие не были такой редкостью…
Ночное происшествие не лезло из головы. Леня курил, часто сплевывая под ноги, в размешанную шинами снеговую кашу, прокручивал в уме различные варианты — но беспокойство никуда не уходило. Ты же врач, говорил он себе. Должен понимать, как это всё происходит. Бывает же так: утром еще спишь, а надо вставать. И тебе говорят: подымайся, а то на занятия опоздаешь! И ты встаешь, одеваешься, идешь… Садишься в трамвай… А потом тебе вдруг кричат на ухо: да вставай же, твою мать! Так же и сегодня ночью: пить хотел, а проснуться не было сил. Вот организм и «приснил» самому себе, что пошел за минералкой. А по-настоящему встал только тогда, когда уже совсем сушняк замучил. Так? Вроде бы так. А когда же я свет включить успел?
На исходе третьей сигареты, когда уже защипало во рту, ему встретился первый человек. Какой-то замызганный парень в кирзачах с остервенением пер по обочине обломок бревна.
— С Новым годом, — сказал Леня.
— Ага, — согласился тот. — Вас тоже.
— А вы не в курсе?... У меня вот мобильный телефон — так он связь не ловит почему-то.
— У меня и обычного нету, — хмуро отрезал парень.
Уже вслед Лене он добавил:
— А связь тут правда, того, отсутствует нах... Мужики, бывает, ходят звонить в «телефонную будку» — то бишь, на водонапорку лазят. А так — даже и не знаю.
Где находится водонапорная башня, Леня примерно помнил. Добрался туда минут за пятьдесят, вскарабкался наверх по ледяным железным скобам, трижды пожалев, что не взял перчатки.
Окинул взглядом пустые белые поля, матовую пластмассу озера, безобразную мелкую россыпь неаккуратных построек, за которыми угрюмо темнела полоса лесопосадки. Да уж, блин, Незабудкино — такое не забудешь…
Телефон надежд не оправдал: до Паши дозвониться так и не удалось. Как и ни до кого другого.
«Но не стала осень зиму ждать, остаюсь я с вами зимовать» — тоскливо напевал он, спускаясь вниз. На высоте двух метров сорвался, больно подвернул ногу и громко, с чувством выругался.
Водка. Пить. Диван. Валяться.
Других вариантов на сегодня нет. А если и есть, то пусть идут на хуй.
III.
Рассвет четвертого дня застал Леню вне дома. Сидя на небрежно подметенном от снега крыльце, он, бледный, осунувшийся и заросший, жадно тянул дым из сигареты, покачивая головой в такт каким-то своим мыслям. Рядом лежал раскрытый ежедневник, исписанный мелким неровным почерком. На последней странице, шевелимой ветром, некоторые фразы были подчеркнуты:
«Точно помню, что выключал свет на кухне. Но почему он там горел утром?.. Еще: снова скрипел пол. Какое там еще в пизду «рассыхается», я что, совсем дурак? Печка горит неделю, не переставая, что там еще может рассыхаться?.. А в кухне обратная херня — такой холод собачий, что никакого холодильника не надо…»
«Только закрыл глаза — по векам побежали какие-то белые сполохи. Будто фонариком кто-то по глазам водит. Открыл глаза — ни хуя. Полная темень. И скрип этот. У меня от него скоро крыша поедет!»
«Как будто нахожусь на пороге чего-то. Кажется: вот еще чуть-чуть, и пойму, что происходит. Но когда утром просыпаюсь — снова ничего не понятно. Спать вообще не получается, нервы растрепались к черту, даже водка не расслабляет. На кровать кладу папашину двустволку — на чердаке нашел, «ИЖ-27».
«Сегодня не спал вообще, звуки слушал. Какое-то бормотание… А потом как ударило: это я сам с собой разговариваю. Пиздец. Это нелепо всё, но мне кажется, дело в снеговике… Он стал еще больше. Хотя снег ночью не шел — я же точно видел. И всё смотрит, сука — никак ему глаза не засыплет».
«Уже раз десять перечитывал эту сраную статью, но никак не пойму, в чем там соль. А сегодня сжег ее нахуй. Нету там никакого смысла, это я просто пью много. А как не пить, если нет никого? И уйти не могу. Не знаю почему».
«Последняя простыня осталась. Сегодня снова стирал трусы в казане. Как долбоеб. Проснулся с большим пальцем во рту. Я деградирую…»
Докурив, Леня положил ежедневник на колени. Из него выпала фотография Ани — верхом на пони, в своем любимом полосатом платье и белых босоножках. Красавица...
Он мельком глянул на фото, затолкал его на место. Взял шариковую ручку, которой были заложены страницы. Стал быстро писать, кусая губы.
«5 января.
Пить надо бросать. Совсем хуево. Сигнал не ловится, мобила не пашет, тачка не заводится. Вчера купил у мужиков бензин (наверняка спиздили где-то), залил — и ни хуя. Масло еще в первый день поменял. Пиздец. Ладно, хер с ним. Побуду тут до Рождества — и домой. Как раз дороги расчистят. Уже чистят.
В зеркало прямо хоть не смотрись — морда небритая, вокруг глаз очки фиолетовые. И всё кажется, будто за плечом кто-то стоит. Посмотришь, а это просто тени на стену падают. Разбил его к хуям.
P.S. Сегодня снова скрипел пол. Чтобы отвязаться, музыку включил, «Уматурман», так магнитофон накрылся на третьей песне — батарейки сели, я даже заснуть не успел. А еще: лампа с зеленым абажуром, которую вчера на чердак закинул — оказывается, на шкафу стоит. В темноте упала мне на голову. Думал, умру от разрыва сердца.
Блядь, это пиздец какой-то. Мне страшно. Тушу свет везде, оставляю только в комнате, а утром снова везде горит. Весело, а?»
* * *
Зимний день короток, как юбка куртизанки. Пытаясь обогнать наступающие сумерки, Леня торопливо шагал по главной улице Незабудкино. Морозный воздух приятно покалывал свежевыбритые щеки. Волосы были еще немного влажными, но шапку он одевать не захотел — не так уж и холодно. После уборки, мытья и смены гардероба настроение наконец-то слегка приподнялось, ночные страхи ушли, и душа захотела пива.
Улица тянулась и тянулась — длинная, изогнутая, словно спагеттина. Названия у нее, насколько он помнил, не было. Не было на пути и киоска, обещанного встречным мужиком, проползшем пару минут назад мимо него верхом на тракторе.
Проходя мимо магазина «МАГАЗИН» (одноэтажная шлакоблочная коробка, кое-как оштукатуренная, с раздолбанной скамейкой у входа), он обратил внимание на входящую внутрь девушку в голубой куртке, на вид — примерно его возраста. Удивился: неужели в Незабудкино еще есть молодежь, — тем более, такая симпатичная.
Дошел до конца улицы, огляделся — дальше начиналось просто снеговое поле с редко торчащими голыми кустами. Никаких киосков. Леня хмыкнул. Наверное, бравый тракторист, говоря о «торговой палатке», имел в виду тот самый магазин.
Вернулся обратно. Девушка уже сидела на спинке скамьи с бутылкой пива, сковыривая с нее крышку зажигалкой. Глубоко вздохнула и сделал глоток.
— Пиво в такую холодрыгу? — он восхищенно выдохнул пар. — А вы за здоровье свое не боитесь?
Счас она скажет, — вали отсюда, умник, и я повалю, подумал он. Но девушка в ответ только засмеялась и пожала узкими плечами:
— Странно слышать такое от человека с мокрой головой.
— А, ерунда, — Леня, улыбаясь, потрогал волосы.
— Пиво тоже ерунда. — Девушка сделала глоток, провела пальцами по губам. — Но это всё же лучше, чем самогон. Шампанское в этом медвежьем углу раскупили еще за неделю до праздников.
— Вы не похожи на местную, — с удовольствием отметил он.
— Вы тоже.
Они рассмеялись.
— Местных тут за версту видно. Ходят в кирзе, цветастых платках и еще черт знает в чем, — девушка показала кивком на ковыляющую мимо древнюю старуху с палкой. Та неодобрительно покосилась на них через плечо и скрылась в магазине.
— Вот не ожидал здесь встретить натуральную блондинку, — восхищенно продолжал Леня. Собеседница собиралась что-то ответить, но ее перебил хриплый голос:
— Братишка, помоги, пару рублей, а? Надо до зарезу…
Сутулый алкаш в спецовке, которую, судя по запаху и количеству налипшей грязи, не снимал в течение последних трех лет, покачивался на ветру, просительно шевеля пальцами правой руки.
— На, — Леня сунул ему горсть мелочи. Буркнув что-то невнятное в знак благодарности, проситель поплелся в магазин.
— Там водка на разлив, — пояснила девушка. — А вообще, зря вы ему денег дали. Счас целая орава набежит. — Она нахмурилась. — Достали уже вконец. Тут всё население состоит из стариков и пьянчужек типа этого — работы им нет, а выпить охота. Самогон — вместо валюты.
— Ну, ораву я поить не собираюсь. Я им не касса взаимопомощи. — Леня посмотрел девушке в глаза. — А вы, извиняюсь, не хотели бы выпить шампанского? Вместо вот этого вашего… — Он ткнул пальцем в ее «Белое Черниговское». — У меня дома целый ящик, а пить некому. Друзья не приехали.
— Не знаю, — девушка неуверенно покрутила в руках бутылку. — Мешать не хотелось бы.
— Понимаю. Ну, чтобы не мешать это дело, мы можем погулять по поселку пару часиков. Поболтаем. А там и шампанского можно…
— Да нет, я не об алкоголе, — девушка против воли снова заулыбалась, отчего на ее щеках проступили ямочки. — Я просто вам не хотела мешать.
— Ай, бросьте, — он отмахнулся. – Знали б вы, как мне там скучно одному… В четырех стенах скоро вообще отупею. Кстати, меня звать Леней.
Он подал ей руку, и девушка спрыгнула со скамьи. Проследила взгляд, которым он окинул напоследок скамейку, и сказала, краснея:
— Я бы не стала садиться на спинку, но уж очень скамейка грязная. А я по поселку, если честно, уже сегодня нагулялась так, что ноги не ходят. — Она поправила желто-льняную прядь, выбившуюся из-под шапочки. — Кстати, приятно познакомиться. Я Нина.
* * *
— ...а когда меня совсем достанут, приезжаю сюда, и слегка попускает. Правда, тут заняться особо нечем, разве что книжки читать. Но от своих отдыхать тоже когда-то надо.
— Ага. — Леня с удовольствием внимал низковатому голосу спутницы. Под ногами ритмично хрустела глазированная корочка наста. — И часто вы так отдыхаете?
— Обычно на новогодние, ну и еще в отпуск. Может, конечно, и чаще бы приезжала, если бы было с кем общаться. Но сами видите, кто тут остался...
— И много с вами людей живет? Осторожно, тут яма...
— Ничего, я в сапогах. — Нина улыбнулась. — А народу у нас прилично. Кроме родителей еще дедушка, а еще брат с женой и ребенком. И всё это в трех комнатах.
— Ничего себе... — Леня присвистнул. — Я вот в общаге доживаю последний год — мне, как старосте этажа, разрешили после дипломирования еще пожить какое-то время. Так вот, три человека — и тех я убить готов. Галдеж такой, прямо хоть вешайся. Кстати, мы пришли. Вот моя калитка.
— Ну, просто надо расслабляться уметь… — Нина бросила окурок под ноги. Леня сделал последнюю затяжку и выстрелил своим «бычком» через дорогу. Окурок зашипел в сугробе.
— Ну вот и расслабляюсь. Кстати, я тут давно не был, так что не удивляйтесь, что все на фиг разваливается…
Скрипнули петли. Он пропустил девушку во двор, сам вошел следом.
— Да нет, всё нормально, — сказала Нина. — Так чистенько…
— Я каждое утро снег разгребаю. Всё равно делать нечего. А то, что дом до сих пор не завалился — так это не мне спасибо, а дяде Пете.
— А это кто?
— В общем-то, и сам не знаю. Когда мы поняли, что сюда ездить не будем, отец сперва хотел дачу продать. Но потом передумал и нанял какого-то старичка, чтобы тот за домом посматривал. Тот смотрел какое-то время, а потом умер.
— Здесь, что ли?
— Что «здесь»?
— Умер.
— Нет, в областной больнице. Почки отказали. Года три назад, я тогда еще в академии учился…
Они подошли к дому.
— А это что? — удивленно спросила Нина, увидев снеговика.
— Ну… Снеговик, — видя пристальный интерес к его творению, Леня отчего-то смутился.
— Злой он какой-то, — девушка стянула вязаную шапочку, светлые волосы рассыпались по капюшону. — Его, наверное, в плохом настроении лепили.
— Ну, может. Но он единственный, кто скрашивает здесь мое одиночество.
— Вы с ним придерживаетесь одинаковых политических взглядов? — она с улыбкой показала на оранжевый шарф, видневшийся из-под снега.
— Нет, я вообще в этот раз на выборы не ходил. Работы хватало.
— А кто вы по профессии?
— Врач я, хирург. — Леня отомкнул дверь. — А шарф этот у меня случайно оказался.
— Ясно.
— Можете тут не разуваться, пол не сильно чистый.
— Ага, спасибо.
Нина уселась на табуретку возле клеенчатого стола. Он принес шампанское.
— Я, кажется, помню вас, — сказала девушка, устало вытянув ноги. — Это ведь в вашей семье девочка пропала?
— Да, — буркнул Леня, с легким хлопком открывая бутылку. — Моя сестра… Вы, кстати, в кресло садитесь, там удобнее.
— Спасибо. — Нина перебралась в кресло, на спинке которого уже висела ее куртка.
— А что, вы помните Аню? — Леня разлил напиток по одноразовым стаканчикам.
— Лично ее — нет. А вот сами поиски — помню. В тот год еще было много-много снега, вот как сейчас…
— Да, это точно, — кивнул Леня.
— А еще от нас за два дома жила девочка, которая тоже пропала, только это еще раньше было. Ту девочку я знала неплохо, ее Надей звали. Она, кажется, в озере утонула.
— На коньках?
— Да, да. Вы тоже помните это?
— Нет, не помню, просто люди говорили. — Он поднял стаканчик. — Ладно, давайте — за встречу…
— Можно на ты.
— О’кей. Давай за встречу.
— Давай.
