Ронин.Глава 8 - Тело камня.(окончание)⁠⁠

Ронин.Глава 8 -Тело камня

Темнело быстро, и я чтоб не замерзнуть в своей 'демисезонной' больничной пижаме шел быстрым шагом. Хотелось бы бегом, но босиком по лесу сильно не побегаешь. В подошву впиваются безобидные на первый взгляд камешки и невидимые колючки. Пригород - безошибочно определил я по состоянию леса.

Лес был загажен. Да и где он не загажен? Может быть где-нибудь за три тысячи километров где и 'ныне дикий тунгус' не встретишь до сих пор пустой бутылки, консервной банки, рваного пластикового пакета. Но и этот лес, в котором бродил я, не смотря на запущенность и пакостные следы человека был полон жизни. Жизнь эта бурлила, щебетала, посвистывала ястребом, каркала вороной, трещала сороками. Подойдя до зарослей ерги, я увидел синий пластиковый пакет и понял, что в зарослях кто-то есть. Пакет не был признаком присутствия, но взглянув на него лишь миг, я почувствовал это. Пакеты были раскиданы кругом. И за моей спиной, и на поляне, что справа, и на той, что слева. Они торчали запутавшиеся в вершинах кустов и у корней. Прибитые ветром, припорошенные листвой вперемешку с битыми стеклом и пластиковыми бутылками пакеты нагло выглядывали из под лесного дерна.

В кустах кто-то был и ждал. Я сделал шаг и чуть не отпрянул в сторону. Из кусов ерги выпорхнули заполошные серые комочки и полетели через поляну направо. Перепелки. Я проводил их взглядом с сожалением. Кругленькие. И сглотнул, скорее инстинктивно, чем от голода. Умереть от голода в лесу осенью может только ленивый. Шиповник, яблоньки дички, грибы. Осень пора урожая и всякая живность набивает брюхо этим урожаем впрок. Подойдя к дичке, я с ленцой стал обрывать краснобокие ранетки.

Зажевал несколько, наложил в подол пижамы, и двинулся дальше. Дальше ранетки тоже росли, но были уже не живые, битые морозом. Странно, отметил я про себя. Заморозков вроде не было? Или были? В десяти шагах друг от друга яблони, а такая разница? Дальше я стал присматриваться к деревьям внимательней. Впереди стояла яблонька вся облетевшая с красными сморщенными сухофруктами на ветках. Следующая яблонька или не яблонька? Плоды как китайский рис, удлиненные. Может это барбарис? Раскусил один на пробу. Кислая ранетка обыкновенная. Но вид у неё? Мутант. Странно. От чего бы это?

Прислушиваясь к лесу, я шагал дальше, огибая пни в поисках опят. Впрочем, их не заметить трудно. Веселые, рыжие как лисица, солнечные опята были видны издалека.

Росли они дружной образцово-показательной семейкой. Удачный пень и ужин обеспечен.С одного пня обычно собирали ведро. А ведро это полный казанок жареных. В юности, когда мы ходили с другом по грибы, наткнулись на поломанную молнией березу. Остов березы был метра четыре. Опята росли доверху. Мы с Серегой срезали, пока могли дотянуться. А потом он залез ко мне на плечи и срезал остальные. Получилось два полных рюкзака. Пришлось возвращаться назад. Больше собирать грибы было некуда.

Где сейчас Сергей? Как он? Пролезая сквозь густые заросли, я все пытался разглядеть либо холм со звериной норой, либо овраг. Я не знал, в каком я времени. Может, ушел я не далеко? Может я все ещё в своем времени, только сместился в пространстве? Преследователи мои наверняка не сидели на месте, и мне срочно нужно было место для ночлега и желательно под землей. Чтоб не попасть под 'всевидящее око'. Спутник, конечно, давно запеленговал мой инкод. Но пока я двигаюсь, координаты меняются. А ночью надо отдохнуть спокойно. Отодвигая рукой ветку шиповника, я на мгновение остановил свой взгляд на ней.

Было на что посмотреть...На конце ветки висела обычная красная ягода, а вот в пятнадцати сантиметров перед ней шиповник цвел. Два распустившихся цветка и один бутон. Да, уж. И чего это с природой делается? Сентябрь месяц на дворе.

Привычно трещали сороки. Когда сзади вдруг затрещало и заухало. Я подобрал ветку покрепче и спрятался за широкий ствол дерева. Что-то трещало и тяжело дышало, топая по звериной тропе, тяжело вминая в дерн сухие ветки. Через некоторое время появилось оно.

Широкое, высокое. С красным, исцарапанным от веток лицом, покрытым шишками от укусов насекомых. Лицо, несмотря на укусы, широко и потно улыбалось. Типичный грибник определил я. Типичный жадный грибник, поправился я. Если нормальный человек понимает, что в лесу помимо одежды и сумы необходимы свободные руки. Ветки на пути убирать, через заросли перебираться, от мошки отмахиваться. То жадный грибник думает только о том чтоб побольше унести. А как это ему придется нести, он не думает. Вот и сейчас это чудище с рюкзаком выше головы набитым грибами и двумя необъятными баулами бегемотной рысью перло по лесу.

-Дядя, ты, конечно, извиняй, но мне нужны ботинки, - сказал я выходя из-за дерева с палкой наперевес.

Грибник опустил баулы на землю и не спеша вытер красное исцарапанное лицо носовым платком в клеточку.

- А то! - произнес он утираясь.

- Извини, говорю мужик, но мне нужны ботинки! - напустил я на себя грозный вид.

- А то! Они всем нужны,- согласился мужик, кивнув испитым лицом,- А ты кто? Чего в пижаме по лесу бегаешь? Поди, муж вернулся не вовремя? А?

Мужик хохотнул и улыбнулся отчего лицо сразу прорезали борозды морщин. Лет пятьдесят, определил я навскидку, этому лицу с седой недельной щетиной.

- Нет. Я псих беглый!

- Не похож! - отрицательно закачал головой грибник.

Тоже мне Станиславский! Верю - не верю, мне тут устроил! Но что делать? Зла у меня на него не было? Не мог я вот так запросто ни в чем не повинного человека ограбить, убить.

Не мог. Я скорее замерз бы, но убивать невинного человека, пусть даже безымянного алкоголика, выше моих сил. Это я понял сразу. Поэтому и вид не мог сделать внушительный и пригрозить как следует. Вот если б он сам напал и угрожать начал...

- Зябко? - поинтересовался грибник, осматривая моё больничное облачение.

- А то! - в тон ему ответил я, меня и в самом деле уже пробирало до костей.

- Пойдем, тут недалеко. Сумки донести поможешь, а я тебя приодену.

Мне сразу полегчало, что проблема разрешилась сама собой. Подхватив обе сумки, я пошел за дядей Мишей, как представился грибник, к деревне. Деревня была рядом.

Метров через двести из-за деревьев прямо перед нами донеслись звуки проходящего поезда.

- Дядя Миша, а как деревня то называется?

- Сам ты деревня, - непонятно на что оскорбился грибник,- У нас не деревня а Станция !

Поднял он к небу указательный к небу. И небу стало страшно. Палец был грязный с обломанным ногтем.

- А станция то какая?

- Железнодорожная,- удивился он,- Ты хлопец и впрямь без памяти? Сортировочная станция у нас. Сороковая.

При слове Сороковая коленки у меня не то, что стали ватные, но как бы завихляли. Было такое ощущение, что они теперь как у кузнечика, могут и в другую сторону согнуться.

С замиранием сердца я все же осмелился и спросил:

- Дядя Миша а ты случайно не знаешь Лазареву Екатерину Дмитриевну?

- Тю! Бабу Катю что ли? Как не знать, знаю. А так ты кем ей доводишься?

Доводился я ей праправнуком, но говорить это дяде Мише было нельзя. Все совпадало!

Я попал в этот мир задолго до своего рождения и значит бояться и опасаться пока во всяком случае нечего.

- Да друга моего бабушка.

- Это Димки что ли?

- Ну.

- Так он давно уехал, в Сибири где-то живет.

- Да знаю. Только я вот ...С поезда меня выкинули спящего,- начал на ходу выдумывать я.

- Что делается то! - Возмутился дядя Миша обернувшись на меня,- Так тебе в милицию надо!

- Надо,- согласно кивнул я, сознавая, что с органами мне связываться никак нельзя.

Они мою сказку быстренько проверят на вшивость и выяснится, что никто из проходящего поезда не выпадал. Да и вообще я не существую.

- Но мне бы одеться сначала.

- Так баба Катя тебя и приоденет! От Димки может какие вещи завалялись, да от младшего её что найдется.

Дядя Миша смерил меня взглядом, видимо прикидывая чьи вещи подойдут. Мне стало неудобно. Хороший человек, а я на него с палкой, хорошо хоть аигути не достал. Совсем не хорошо бы получилось.

***

Подошли мы к домам с той стороны, что выходят на лес. Протащили ноги через горы золы и мусора. Помойная была сторона, а не лицевая выходящая на центральную дорогу.

- Баба Катя! - позвал грибник, открывая калитку.

На другом конце двора у другой калитки стояла пожилая женщина и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали автомобили. Женщина словно закаменела телом. Она пристально смотрела на дорогу и мыслями была далеко отсюда, поэтому окрика не слышала.

- Дмитриевна! Принимай постояльца!

Встрепенувшись от повторного крика, она обернулась и в замешательстве посмотрела на нас. Не нас она ожидала увидеть. Сбиваясь и нервничая, я все же рассказал свою легенду.

При упоминании о Димке она оживилась и повела меня в дом. О дяде Мише сразу забыли.

И он пропал, потопав со своими баулами дальше. Баба Катя засыпала меня вопросами о Диме. Сведения о жизни Дмитрия у меня были мифические и отрывочные, о его жизни моей матери было известно мало. И я говорил, что знал с её слов, а порой импровизировал. Но с каждой минутой врать мне становилось все более невыносимо. Но слава богу расспросы утихли. Открыв фанерный шифоньер Катерина Дмитриевна вытащила китель

с черными погонами. На погонах желтели две буквы 'ТФ'.

- Это вот Сашин остался, как он с армии пришел, примерь?

Китель был мне мал с первого взгляда, но другой одежды мужского покроя в шифоньере

не наблюдалось.

- А что это 'ТФ'? - спросил я просовывая руки в короткие рукава.

- Тихоокеанский Флот. Хоть Саша море увидел....

- Баба Катя, а это правда, что вы из Севастополя?- спросил я, вставляя ногу в штанину брюк, вспомнив семейное предание.

- Димка рассказывал?- улыбнулась бабушка.

- Да.

- Пойдем, покажу...Ой, нет прости ты меня старую, ты ж голодный наверное?

Пойдем на кухню, я пирожков нажарю. Тесто ещё с утра завела. Ты только сынок погоны оборви, а то патруль документы затребуют. Подожди сейчас лезвие дам, да и нитки убрать надо.

Баба Катя захлопотала вокруг меня, как вокруг новогодней елки. Пагоны были спороты, нитки вытащены. Я ел, обжигаясь очень горячие и вкусные пирожки с ливера. Что такое ливер я не знал, но пирожки были безумно вкусные.

- Баба Катя, а как вы здесь оказались, если из Севастополя? - продолжил я интересующую меня тему.

- После войны. Документов не было на дом, да и вообще не было. И из соседей никого не осталось подтвердить, что жила я там. А Севастополь город закрытый, пограничный.

- А ваши родственники?

- Родители и сестра погибли при первой же бомбежке. Во двор бомба упала. Брат Павел в 45ом, под Берлином погиб.

Да, все было так, как рассказывала мне мама. Муж бабы Кати моряк, участвовал в обороне, воевал, закончил войну в Праге. Его отца в 41г. расстреляло гестапо, как руководителя Киевского подполья. Младшему брату прапрадеда повезло больше. Комсомолец, подпольщик, попал в Бухенвальд и дожил до светлого дня, когда наши войска освободили всех узников. Но после войны прожил недолго, здоровья уже не было.

Размешивая сахар в стакане чая, я рассматривал мельхиоровый подстаканник весь в растительных узорах, с серпом и молотом посередине.

- Кушай Игорек, кушай, не стесняйся, вот с картошечкой пирожки горячие!

- Спасибо баба Катя, а что же вы сами не едите?

- Да я сытая, да и с картошкой не очень люблю.

- А чего так?

- После войны не люблю я картошку.

- Понятно, одной картошкой питались,- кивнул я.

- Не было картошки. У немецких казарм картофельные очистки собирали и ели.

Мне стало неловко, я без памяти умял пирожков десять.

- А хочешь, я тебе Севастополь покажу?

Баба Катя оживилась. Я даже заподозрил, что она каким-то шестым чувством признала во мне родственника. Уж слишком по-доброму, по-родственному она ко мне отнеслась. Да нет, не может быть. Просто одинокая старуха. Дети выросли и разлетелись кто куда. А она осталась одна в пустом доме, где единственной памятью о сыне остался армейский китель и альбом фотографий. Я прошелся по дому. Стараясь запомнить каждую мелочь. Большое дерево в бочке - фикус. Этажерка со старыми книгами. 'Зверобой' Фенимора Купера, Граф Монтекристо Дюма, Уэллс, Беляев, Адамов 'Тайна двух океанов'. Боже мой! Какие издания были?! А вот и знакомая уже сейчас довольно потрепанная книга Вальтера Скотта 'Ричард Львиное сердце'. Она единственная из всех дожила до нашего времени.

А это что? Я опешил. 'Мастер и Маргарита' 1957 года издания. Быть такое не может! Ведь издавать его массово стали в 80ых годах прошлого века? Однако! Было такое издание! Было! Правда, в одном толстенном сборнике вместе с романом «Белая гвардия».

Меж тем баба Катя выдвинула ящик комода и извлекла на свет альбом.

Тяжелый, в обложке обтянутой синим плюшем, с металлической накладной надписью Севастополь. На первой же открытой страницы незнакомые лица из далекого прошлого смотрели на меня вопрошающе строго.

- Вот это я молодая с сестрой. Это мои родители. Отец Лазарев Дмитрий Максимович и мама Васса Борисовна.

- А кто они были? - спросил я вглядываясь в усатого мужчину лет тридцати в фуражке.

- Отец был инженером в порту. А мама на хозяйстве.

- А вот это мамин брат,- указала бабушка на смуглого красавца, - Самуил Маляр. В 1905 году он уехал в Америку.

Челюсть моя отпала. Вот это новость! Украинская, русская, польская кровь плотно сплелись в славянской дружбе в моем роду. И тут на тебе! В неё затесался некий Самуил!

Ну, бог с ним. Меня живо интересовала другая легенда, и я решил её проверить без промедления.

- Скажите Екатерина Дмитриевна, а почему вы остались на своей девичьей фамилии после брака? И потом её младший сын взял?

Баба Катя задумалась. Ей, наверное, только сейчас в голову пришло, что в гостях у неё не её любимый внук Дима, и не сын Саша а незнамо кто. И что такой вопрос я в принципе задавать права то не имел. Дело это сугубо личное, интимное. А для незнамо кого, я слишком хорошо осведомлен.

- Да потому, что я последняя в роду.

- Значит это правда, что адмирал Лазарев Михаил Петрович ваш дед?

- Прадед,- поправила Екатерина Дмитриевна. – Двоюродный прадед, мой прадед Андрей Петрович Лазарев, вице-адмирал и родной брат Михаила Петровича.

Некая отчужденность наступила, словно незримая стена выросла. Для Екатерины Дмитриевны ещё свежо в памяти было то время, когда в анкетах была графа - происхождение, и другая пометка кроме как - пролетарское в ней не приветствовалась.

Но, что сказано, то сказано. Проклиная себя за излишнее любопытство и длинный язык, я поднялся.

- Спасибо за все баба Катя, я пожалуй пойду. Где вы, говорите, участковый живет? Мне ж теперь без документов никуда...,- замялся я,- вот к нему пойду заявление напишу.

- Вот сынок,- баба Катя поставила видавшие виды кирзовые сапоги, тоже видимо от формы остались.

Пока я надевал сапоги, она вышла и, вернувшись, сунула мне в карман мятую бумажку.

- Да не надо!

- Надо сынок, возьми. Тебе ж до дома добраться надо. В город приедешь телеграмму дашь родителям, чтоб не волновались и денег выслали.

- Спасибо баба Катя!

Я неловко обнял полную, невысокую бабушку чмокнув её в полоску лба, выступающую из под легкого ситцевого платка с розочками.

Выйдя из калитки, я пошел в указанную сторону к участковому. Отойдя на приличное расстояние по дороге, я свернул на обочину и оглянулся.

Баба Катя застыла у калитки в той же каменной позе. Она все смотрела и смотрела на пыльную дорогу, по которой изредка проезжали грузовые машины, поднимая медленно оседающие тучи пыли. А она все ждала, когда приедет рейсовый автобус из города. Ей от калитки очень хорошо было видно автобусную остановку. И может быть именно этим рейсом приедет Дима или Саша, Татьяна или Валя, а может с далекого Ленинграда приедет Юра. Приедет хоть кто-нибудь из её детей и внуков. Но никого не было. А она так стояла и летом, и зимой, и весной, и поздней осенью.

У меня защемило сердце. Тело камня с плачущей душой. Теперь я точно знал отправителя тех непонятных телеграмм, собравших всех детей у бабы Кати в 80году. Текст во всех телеграммах был одинаков, лаконичен и прост: 'Приезжай к маме'.