Ракета Света. Рассказ Константина Костина по иллюстрациям Андрея Ткаченко. Часть 1⁠⁠

Воздух в гараже кооператива «Красный Октябрь» был густым и слоистым, как пирог. Нижний, самый устойчивый пласт — едкий, въедливый дух машинного масла, пропитавший каждый кирпич. Посередине — сладковатый, тревожный запах бензина. А сверху — вездесущая марсианская пыль, мелкая, как тальк, и ржаво-красная, оседающая на все и вся, будто пытаясь закрасить память о синем небе далекой Земли. Пыль покрывала ровным слоем запасные части на полках, ящики с инструментами, старую, пожелтевшую лампу дневного света и выцветший плакат, на котором улыбающийся космонавт показывал большой палец, подписанный слоганом: «Мир! Труд! Марс!».

В луче света, что пробивался из-под роллеты, парили мириады пылинок. Девушка, копошившаяся под капотом «Волги», резко дернула ключом. Сорвавшаяся гайка звякнула, покатившись по бетону в темный угол.

— Опять! — вырвалось у нее сдавленным шепотом — Сколько можно-то!

Она выпрямилась, смахивая тыльной стороной ладони пот со лба. На коже остался черный мазок, подчеркнувший россыпь веснушек. Короткие, выгоревшие на марсианском солнце волосы торчали взъерошенными прядями, а в голубых глазах, цвета того самого земного неба, стояла упрямая решимость, сейчас подернутая пленкой усталости.

Сквозь приоткрытую форточку доносились звуки Марсодольска. Света, не отрывая взгляда от карбюратора, автоматически идентифицировала их: снаружи с характерным сиплым перегаром протарахтел автобус ЗИЛ-158, а следом, с едва слышным гулом, просквозила правительственная «Чайка-Электрон».

Будущее, о котором когда-то мечтали фантасты, наступило. Но здесь и сейчас, в 1975 году на Марсе, это будущее насквозь пропахло соляркой и щами из концентратов.

Взгляд Светы наткнулся на стену. На нем — мужчина в шлеме с безбашенной улыбкой за рулем салатовой «Волги». И рядом — вырезка из «Марсианской правды»: та же машина, разбитая в хлам. «Трагедия на Кольце Прогресса: погиб выдающийся гонщик Виктор Лаптев.»

Девушка закрыла глаза, и воспоминания накрыли с головой. Не крик, не грохот — отец никогда не кричал. Его спокойный голос в наушниках сквозь помехи:

— Все, Ракета, на прямой Гл'арр меня берет. Попробую отыграть на подкове…

А потом — оглушительная тишина. И темно-зеленый шутинг-брейк ЗИЛ-111, который даже не притормозил, когда ГАЗ-24 Лаптева вылетел с трассы.

Комок подкатил к горлу. На мгновение она опустила голову на прохладный металл крыла, чувствуя, как дрожь бессилия подступает к пальцам. Но тут же, с силой выдохнув, снова сжала в руке ключ. Она снова открыла глаза, глядя на остов «Волги». Не памятник, нет. А молчаливого сообщника, свидетеля той трагедии. И ее единственную надежду на месть.

— Не бойся скорости, Ракета! Движение — жизнь!

Слова отца всплыли в памяти, словно сквозь шум ветра. Девушка снова почувствовала тот восторг и ужас, когда восьмилетней девочкой впервые неслась по марсианской равнине в салатовой «Волге», сидя справа от отца. Он разогнался так, что купол Марсодольска поплыл за стеклом мутным пятном, а маленькая Света вцепилась в трубу каркаса безопасности и завизжала. Он рассмеялся тогда, убавил газ и потрепал ее по коротко стриженной голове:

— Не бойся скорости, Ракета! Движение — жизнь!

Фраза отца вспыхнула в сознании с такой ясностью, будто он прошептал ее на ухо. Девушка даже невольно обернулась — в гараже стояла лишь гулкая тишина, нарушаемая размеренными щелчками стрелок часов «Слава».

Отец всегда назвал дочь только так — «Ракета». Сначала, в детстве, это была игра. Потом — тайный пароль их мира. Мира скорости и бензина. Теперь же это прозвище звучало как насмешка. Какая уж тут ракета, когда ты прикован к земле — вернее, к красной марсианской пыли — в душном гараже на задворках Марсодольска.

Пальцы сами потянулись к крылу «Волги», провели по нему, оставляя на пыльном налете четкий след. Под слоем марсианской пыли угадывался тот самый салатовый цвет. Казенный, заводской. Цвет, в котором отец в последний раз выехал на трассу. Теперь этот цвет резал глаза — он напоминал о финише, которого не должно было случиться.

— Мы еще посмотрим, чья возьмет, Гл'арр... — прошипела она, глядя сквозь пыльное окно в сторону трассы. Трассы, где темно-зеленый ЗИЛ инопланетянина превратился в ЛЕГЕНДУ. Для всех он был неоспоримым королем гонок. Но не для отца. Помнился его уверенный смех перед заездом:

— Непобедимых не бывает, Ракета. У каждой машины своя слабость, своя сила. Надо просто найти к ней подход.

Света сжала гаечный ключ. Все эти разговоры про «инопланетную магию» и «непостижимые технологии» она считала оправданиями для тех, кто сдался без боя. Отец никогда не верил в чудеса на трассе — только в законы физики и мастерство пилота. И сейчас, глядя на разобранный двигатель, она знала — где-то здесь прячется ответ. Не магия, а простая механическая истина, которую все почему-то не замечали.

Девушка снова нырнула под капот, в знакомый мир запахов бензина, масла и металла. Этот двигатель давно перестал быть для нее просто куском железа. Каждый винтик, каждый провод был страницей учебника, который они читали вместе с отцом. Здесь, в этом сердце машины, должна была таиться разгадка.

Света должна была его починить. Должна была победить. Не ради славы — чтобы доказать, что отцовская правота сильнее любых легенд. Чтобы Гл'арр и все, кто в него верил, наконец увидели: даже у неоспоримого чемпиона есть своя слабинка. А у ракеты, нашедшей правильный курс — своя победа.

Шум марсианского вечера — ровный гул вентиляционных шахт и приглушенные голоса с проспекта — внезапно разрезал скрип ржавой петли. В гараж ворвался поток холодного отфильтрованного воздуха, а с ним — Игорь в новеньком оранжевом горнолыжном комбинезоне, сверкающем как обшивка только что приземлившейся тарелки с Сириуса. Парень замер на пороге, и его взгляд — медленный, оценивающий — скользнул по замасленному бетону пола, ржавым стеллажам и карбюратору «Волги», темнеющем открытыми внутренностями, будто осматривал место катастрофы.

— Ну что, чемпион, опять в свих железках копаешься? — его голос прозвучал нарочито бодро, но в уголках губ пряталась усталая усмешка. — Бросай это дело. Снег на Олимпе — как пух. Команда ждет, лыжи готовы.

Света не вылезла из-под капота, только сильнее уперлась ключом в упрямую гайку.

— Не сейчас. Почти закончила.

— Почти… — Игорь фыркнул и раздраженно забарабанил пальцами сложную дробь по дверному косяку. — Слышал я это. В прошлый раз, когда мы должны были лететь на Фобос смотреть восход. И месяц назад, когда в обсерваторию собирались. Знаешь, Свет, — его голос внезапно сбросил показную легкость, став угрожающе тихим, — у меня уже коллекция твоих «почти» собирается.

Парень шагнул ближе, и Света наконец увидела его лицо — не просто раздраженное, а усталое до серости. Нет, это не было физической усталостью, это была усталость от груза отношений, в которых один тащит на себе другого. Отношений, в которых битый небитого везет.

— Я тебе позавчера карточки с трассами Олимпа показывал. Рассказывал, что там все наши соберутся – Алиса, Пашка, Модель-7У. Ты сама же гривой мотнула… сама согласилась!

— Угу…

— Что – «угу»? Что «угу», Света? Тебе ведро с болтами дороже живого человека! А еще комсомолка…

— Она не ведро! — девушка резко выпрямилась, сжимая в руке ключ так, что металл впился в ладонь. Голос сломался на полуслове. — Это...

— Что? — Игорь перебил без злости, с каким-то странным, почти научным любопытством. — Продолжи. Что это, Свет? Памятник? Гроб? Или просто удобное место, чтобы спрятаться от всего, что не пахнет соляркой?

Он не дал ей ответить, повернувшись к выходу.

— Ладно. Все. С меня хватит… знаешь, я ведь мечтал о нашем будущем, об уютной комнате в семейке, о детях… но я хочу, чтобы каша наших детей пахла сублимированным молоком. Молоком, Света, понимаешь? А не соляркой…

Дверь захлопнулась не с грохотом, а с тихим щелчком. Света стояла, слушая, как его шаги растворяются в сумерках. Тишина в гараже стала густой, как масло в поддоне.

Потом ее взгляд упал на «Волгу». Не на машину отца, не на символ мести, а просто на старую, помятую железку. И что-то в ней дрогнуло.

— Из-за тебя... — это был уже не крик, а сдавленный, горький выдох. Со стоном она изо всех сил пнула колесо, отчего по всему кузову прокатился глухой звон. — Из-за тебя!..

Она прислонилась лбом к холодному металлу, и предательские слезы потекли по грязным щекам, смешиваясь с маслом и пылью. Она ненавидела Игоря в этот момент. Ненавидела за его правоту. И ненавидела эту машину — за то, что та стала стеной, которую сама Света и построила. Алая марсианская пыль, будто чувствуя слабость девушки, гуще оседала на помятую крышу, медленно затягивая рану равнодушным саваном.

Глухой рев «Явы-350» разорвал вечернюю тишину гаражного кооператива. Еще секунду назад механик-самоучка стояла, прислонившись лбом к холодному капоту «Волги», а теперь уже мчалась по пустынным переулкам Марсодольска, не помня себя. Это был бег. Бег от давящей тишины гаража, от запаха машинного масла, смешанного с запахом собственного предательства, от немого укора неподвижной «Волги».

Она влетела на мотоцикле в сумасшедший калейдоскоп марсианского вечера, будто пытаясь в его пестроте растворить свою боль. Старомодные автомобили с дутыми, пузатыми крыльями и аэродинамическими килями соседствовали на дороге с бесшумными капсулами на магнитной подвеске. Неоновые вывески «КосмоМясо» и «ГлавМарсРыба» отражались в их гладких боках, создавая размытую картинку чужой, нормальной жизни. Под самым куполом медленно проплывал дирижабль с бегущей строкой: «Товарищи женщины! Выполним и перевыполним пятилетний план рождаемости!» — и эта фраза сейчас казалась особенно горькой и насмешливой.

Света не пыталась догнать Игоря — все кончено. Она слишком долго испытывала терпение своего молодого человека. Девушка просто неслась вперед, позволяя ветру выдувать из головы обрывки фраз: «...пахла молоком, а не соляркой...», «...удобное место, чтобы спрятаться...». Ее «Ява», верная, подаренная отцом на шестнадцатилетие, рычала, будто разделяя боль и ярость хозяйки. Она прибавила газу, обгоняя неторопливый грузовик с цистерной, на которой было выведено «Вода Олимпа — чистота Красной планеты!» — та самая вода, что питали снега склонов, куда уехал Игорь. Казалось, весь Марс ополчился против Светы, напоминая об одиночестве.

Ветер выл в ушах, пытаясь выдуть последние крупицы здравого смысла. Девушка мчалась по проспекту Трех Капитанов, где неоновые спирали реклам сливались в сплошное световое месиво, когда в зеркале заднего вида возникло ровное, неумолимое синее мерцание.

Она на мгновение зажмурилась — нет, не сейчас. Еще несколько минут, и Света скрылась бы в лабиринте рабочих кварталов. Но синий свет в зеркале нарастал, неотступный, неотвратимый.

Короткий, пронзительный сигнал ударил по ушам. Сердце гонщицы упало куда-то в кеды. В зеркале, заполняя его собой, висел «Москвич-407-ГАММА» — модернизированный, с широкими фендерами и низким, хищным бампером. Его широкая решетка радиатора оскалилась, как пасть акулы, почуявшей добычу.

— Товарищ водитель, прижмитесь к обочине и остановитесь. Вы нарушили скоростной режим, — изрек динамик ровным, безжизненным голосом, не оставляя пространства для споров.

Света сжала руль так, что кожа на ладонях затрещала. На секунду мелькнула дикая мысль — дать газу, попытаться уйти. Но это был не зеленый выпускник милицейской академии, это был робот. От него, еще и на такой машине, не оторваться. Будет только хуже.

С ругательством, которое потонуло в реве мотора, девушка послушно прижалась к обочине.

Из патрульной машины плавно выплыл робот. Его хромированный корпус отсвечивал холодным блеском в свете неоновых вывесок, словно напоминая, что здесь нет места человеческим слабостям. Механическая рука, без суеты, протянулась за документами.

— Лаптева Светлана Викторовна, — отчеканил он, сканируя ее права. Пауза повисла в воздухе. Густая, как отработанное машинное масло. Его оптические сенсоры повернулись, фокусируясь на нарушительнице. — Лаптева... Ваш отец — Виктор Лаптев. Гонщик.

Робот не спрашивал — он констатировал факт.

Света лишь кивнула, сжав челюсти. Слова застряли в горле комом обиды и ярости.

— Быстрая, как и он, — произнес патрульный, с почти человеческими оттенками в голосе. — Он часто говорил: «Настоящая скорость — не в моторе, а в сердце». — Механическая рука жестом, полным неожиданной грации, указала на проспект. — Но на дорогах общего пользования превышение скоростного режима — нарушение. И я не могу его игнорировать.

Света стояла, опустив голову, ожидая характерного скрипа принтера и желтой квитанции-штрафа. Но вместо этого перед ней оказалась ее же пластиковая карта водителя, которую милиционер аккуратно держал в хромированной руке.

— Меня зовут Сергей-212. Я был знаком с вашим отцом, — голос робота звучал мягче, обретя странную, человеческую глубину. — Он был человеком чести. Никогда не использовал улицы как трассу — только гоночное кольцо. Он уважал Правила. И других гонщиков. Даже тех, кто... предпочитает нестандартные технические решения.

Света медленно подняла на него взгляд. В его оптических сенсорах, как в глубине озер, отражались оранжевые огни города.

— Гл'арр, — выдохнула она, и имя пришельца прозвучало как обвинение. — Он использует эти «решения». Вы знаете. Все знают! Но никто не может доказать...

Сергей-212 издал короткий звук, напоминающий отдаленное гудение трансформатора.

— Доказательства — прерогатива технических экспертов и следователей. Моя задача — обеспечивать порядок на дорогах общего пользования, — он сделал паузу, и световые индикаторы на корпусе замедлили свой бег. — Однако формально... то, что не запрещено регламентом гоночной комиссии, не является нарушением. Даже если это противоречит... духу соревнований.

Робот наклонился ближе, и его оптические сенсоры снизили яркость, словно в заговорщическом жесте.

— Машина Гл'арра... дышит особым воздухом, —голос милиционера стал тише, модуляции приобрели конфиденциальный оттенок. — Закись азота. Мощный окислитель. Чрезвычайно опасная в обращении, но пока не внесенная в регламент техническим комитетом.

В голове у Светы будто щелкнул выключатель. Мгновенная, ослепительная ясность. Вот она — причина фантастического ускорения на прямых. Никакой инопланетной магии. Грубая, приземленная химия. Хитрость, обращенная против духа гонок.

Сергей-212 выпрямился, и в его голос вернулись официальные интонации.

— На первый раз ограничусь предупреждением. Но я возьму с вас слово, товарищ Лаптева. — Сенсоры патрульного ненадолго встретились с ее взглядом. — Превышать скорость вы будете только на официальных соревнованиях. Вы меня понимаете?

Света сжала руль мотоцикла. Слез больше не было — только холодная, отточенная решимость.

— Понимаю.

— Тогда — свободны. И... удачи.

Милиционер развернулся и направился к своему «Москвичу». Света провожала его взглядом, а в сознании уже выстраивался дерзкий, отчаянный план. Лаборатория. Ее родной Марсианский Биоинженерный Институт. N2O. Теперь она знала, как уровнять шансы.

Конец первой части. Рассказ написан @kka2012